Брэдфорд Морроу

Тайна моего наследства

Когда умер отец, оказалось, что я получил в наследство более полусотни Библий, но утешения мне это не принесло, напротив, — напомнило о том, что я всю жизнь был безбожником. Чтобы насолить отцам, дети полицейских порой вступают на преступный путь, а дети учителей становятся недоучками; я же с ранних лет стал ярым атеистом, в пику самозабвенному пастырству отца. По воскресеньям, сидя с матерью на церковной скамье и слушая отцовские проповеди, я послушно кивал вместе с паствой, когда отец останавливался на самых важных тезисах Священного Писания. По правде же говоря, в эти минуты я витал в облаках, думая о чем-нибудь непристойном. Его последний день за церковной кафедрой, его последний день жизни ничем не отличались от остальных. Не помню, о каких именно распутствах я мечтал, но, вне всякого сомнения, мои подростковые эротические фантазии шли вразрез с отцовскими нравоучениями.


Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, зачем он оставил мне эти священные книги. Мать объяснила мне все, когда мы с ней и моим младшим братом Эндрю возвращались с похорон в машине. Объявив о моем необычном наследстве, она сказала:

— Он денно и нощно переживал за тебя. Оставил книги тебе, чтобы ты их прочел и, быть может, нашел свой путь к Господу.

Я не хотел показаться неблагодарным и потому воздержался от комментария: «Одной Библии было бы вполне достаточно».

— Не выбрасывай их, Лиам, — попросила мать. — Не предавай его память.

— Постараюсь, — как можно искреннее ответил я.

— И никогда не забывай, как сильно он тебя любил, — закончила она, прослезившись.

— Не забуду, — на этот раз совершенно искренне сказал я, опасаясь, что она влетит в придорожное дерево.

Мама была добрым человеком, и ее помыслы были такими же возвышенными, как и отцовские. Тем не менее оба сильно ошибались, рассчитывая, что я засяду в комнате, засуну подальше комиксы и приставку, отключу телевизор и примусь за Книгу Бытия. Я выглядел старше своих четырнадцати лет, но был упертым как баран, и гормоны во мне бунтовали без моего согласия. Я вполне мог закрыться на замок и безвылазно читать запретные книжки, но к Священному Писанию меня совершенно не тянуло. Чтобы успокоить мою бедную, убитую горем маму, я перетащил коллекцию Библий к себе в спальню и положил туда, где лежали вульгарные романы в бумажной обложке — «Над пропастью во ржи», «Кэнди», «Любовник леди Чаттерлей» и так далее.

Все шестьдесят три святые книги казались мне уродливыми чудищами самых разнообразных мастей: в черных кожаных переплетах с ободранными краями, в потертых тканевых обложках, в безвкусном дерматине с кричащим орнаментом. Почти все были огромными, особенно в сравнении с моей давно не раскрывавшейся карманной Библией, и их размеры устрашали меня не меньше содержания со всеми его правилами, назиданиями, высокопарными нравоучениями и миллионами архаичных слов. Я был поражен, когда увидел, что примерно у десятка из них — деревянный корпус с медными и серебряными защелками, которые не открыть без ключа. Я решил, что когда-нибудь, может, и поищу ключи, но спешить было некуда — читать это я все равно не собирался. Во всех книгах были одни и те же слова, одни и те же безумные сказки, так какая разница?

Следует сразу упомянуть о том, что мой отец, преподобный Джеймс Эверетт, пастор Первой методистской церкви города, умер не от естественных причин. Он был крепок телом и по-старомодному привлекателен, с ямочкой на подбородке, пышными волнистыми волосами и румяными, как у юноши, щеками. Ему было под пятьдесят, но выглядел он гораздо моложе благодаря отсутствию вредных привычек и прекрасной наследственности: его родители, бабушки, дедушки, прабабушки и прадедушки были долгожителями. Отец никогда не курил, даже трубку. Ежегодно на Рождество он позволял себе пропустить стаканчик эгг-нога[1] с ромом, отчего его щеки румянились еще сильнее, но в остальное время не пил ничего, кроме причастного вина, и был трезвее, чем Мэри Бейкер Эдди[2]. Зимой он надевал огромную дубленку, брал лопату и чистил от снега подъездные дорожки нашего и соседского дома, летом же подстригал лужайки, одетый в белую рубашку с пристежным галстуком и соломенную шляпу. В мои обязанности входило пропалывать мамины цветочные клумбы. Отец был помешан на физкультуре и каждое утро выполнял по сто приседаний, а перед сном — по сто отжиманий. Больше всего он любил ходьбу. Он всюду ходил пешком, а в дальние поездки вместо нашего древнего, как динозавр, семейного универсала брал велосипед и ехал на нем прямо, словно Эльмира Гулч из «Волшебника страны Оз», но не скалясь, как ведьма, а улыбаясь, легко и непринужденно.

Он был стройным, как тростник, и жилистым, как кусок вяленой говядины. Некоторые мои друзья считали его занудой, и я не слишком спорил с ними, но прекрасно знал, что в драке мой отец уделал бы любого из их папаш одной левой.

Ума не приложу, откуда у него взялись недоброжелатели. Все мы считали, что он был одним из самых любимых и уважаемых жителей города. Те, кто его знал, включая прихожан, чиновников, всячески стремившихся заручиться его поддержкой на выборах, и прыщавых бакалейщиков, скупавших у отца органические овощи и стейки коров свободного выгула, соглашались в одном: отец не мог просто так взять и умереть. Светловолосая и кареглазая учительница воскресной школы Аманда — вот уж действительно «достойная любви», если переводить ее имя с латинского, — сказала, когда мне было лет десять-одиннадцать, что мой отец «слишком хорош, чтобы попасть в ад, и слишком полезен Господу на земле, чтобы отправиться в рай». Тогда мне стало жаль отца: я представил его в виде бескрылого ангела, не способного попасть ни в благоухающие райские кущи, ни в адское пекло и вынужденного вечно ходить по земле, со жвачкой на подошвах ботинок. Впрочем, моя жалость не длилась долго, ведь в ад и рай я не верил, — и, тихо хихикая, я предался фантазиям о том, как раздевается перед сном милая, фигуристая Аманда, которой не было еще и двадцати.

Да, я морщил свой веснушчатый нос при мысли об истовой вере отца и его консервативных взглядах, но теперь скучал по его унылым застольным молитвам и вспоминал, как он всегда накладывал нам с братом приготовленные мамой мясо, овощи и пюре. Я вспоминал, как внимательно он читал школьную газету и говорил о том, что в ней можно улучшить. Как он пытался быть обычным отцом и водил нас на футбольные матчи, как он сидел под пляжным зонтом во время ежегодной поездки в Джерси, пока мы с Эндрю визжали и плескались в воде с зелеными водорослями. Больше всего я скучал по отцовскому теплу; так, должно быть, скучает быстрорастущая лоза по решетке, вокруг которой должна виться. Отец продолжал любить меня, хотя я сбился с пути и в последнее время доставлял ему одни лишь неприятности.

На похоронах собралось больше сотни горожан. Пришлось слушать разговоры о том, почему отец упал с лестницы, ведущей из церковной канцелярии в подвал, после впечатляющей — по крайней мере, по мнению прихожан — проповеди о грехе алчности и благодатности пожертвований. Прежде чем взойти на кафедру и произнести ее в тот злосчастный день, отец добрых две недели обсуждал проповедь с мамой, и я запомнил ее настолько хорошо, что стало аж тошно. Живя в одном доме с пастором, ты, нравится тебе это или нет, узнаешь о практической стороне богослужения, о его механизмах, о том, что творится за кулисами церковной службы. Быть священником не значит постоянно возноситься в заоблачные дали, раздавать добрые советы и служить для всех путеводной звездой. Это значит платить церковную десятину, следить за тем, чтобы пожертвования текли в храм, как материнское молоко, — о Аманда! — платить наемным работникам, чинить протекающую крышу, менять разбитые хулиганами витражи. Церковь — некоммерческое учреждение, поэтому отец не платил налогов, а вот страховка была необходима, как и множество других вложений, позволявших держать ковчег на плаву и пускать дым в глаза прихожанам, — по крайней мере, так я считал, глядя на все с угловой скамьи на галерке и зная, что Люцифер поджидает меня с распростертыми объятиями в глубинах ада.

Проще говоря, отцу всегда не хватало денег.

Коммунальные услуги он всегда оплачивал с опозданием. Счета за прошлогодний косметический ремонт были просрочены. Церковный орга́н нуждался в реставрации и простаивал уже год, заменившее его пианино тоже успело расстроиться. Даже отцовское жалованье находилось под угрозой. Уверен, что на каждую проблему, которую мои родители обсуждали вечерами, взявшись за руки, приходился десяток неизвестных мне бед. Как-то раз я вошел к ним, притворился, что случайно услышал о денежных затруднениях, вот только сейчас, и вызвался устроиться на вечернюю работу.

— Лиам, твое стремление похвально, — ответил отец, — но ты неверно все истолковал. Не стоит беспокоиться, у нас все хорошо. Учись спокойно, на все остальное — воля Божья.

Да, он часто изъяснялся в возвышенных терминах. Он произнес эти слова искренне, так сильно волнуясь, что ямочки на щеках и подбородке едва не разгладились. Открытые голубые глаза изо всех сил старались убедить меня в правоте его слов. Если бы не эта искренность, я мог бы воскликнуть: «Пощады!» — или, того хуже, засмеяться. Но ничего такого не произошло, и я вышел из гостиной с чувством выполненного долга. Я предложил помощь, но получил отказ. Я умыл руки, наподобие Понтия Пилата, пусть и не так решительно.

Никто из присутствовавших на похоронах не сказал открыто, что отца столкнули с лестницы. Никто не заикнулся о том, что он от имени церкви влез в долги, в серьезные долги. И никто не предположил, что ради денег пастор связался с сомнительными субъектами — пусть набожными, пусть регулярно посещавшими церковь, но все же людьми, для которых и придумали презрительный термин «субъект».

Сплетники ни о чем не заявляли прямо. Из обрывков разговоров я составил картину случившегося — так, как это мне представлялось. В зависимости от интонации слова «вот молодец» могут быть похвалой или обвинением. Я понимал это, несмотря на юный возраст, и ходил между собравшимися, принимая соболезнования, никому не доверяя, стараясь прочесть в каждом взгляде признание вины. За мной семенил брат, еще не полностью осознавший внезапную потерю отца. Я был потрясен не меньше Дрю, но старался держаться стойко, скрывая смятение. Мой отец был в самом расцвете сил, занимался спортом, правильно питался, не имел вредных привычек, вовремя ложился спать, вставал с петухами. И пусть в церковных делах он спотыкался, на церковной лестнице после воскресной проповеди он споткнуться не мог. Это я знал наверняка.

А вот коронер не был так уверен. Симптомов сердечного приступа и других проблем со здоровьем, из-за которых отец мог упасть или потерять сознание, не обнаружили, и основная версия заключалась в том, что он просто поскользнулся. Полная чушь, если учесть, что он тысячи раз спускался по этой лестнице; она была прекрасно освещена и даже не скрипела, хотя в целом церкви не помешал бы ремонт. Для меня все было ясно: здоровье отца здесь ни при чем, лестница тоже, и уж точно он не совершал самоубийства. Христос был куда более склонен к суициду, чем мой отец. Нет, я твердо знал, что его столкнули. Единственным камнем преткновения оставалось отсутствие свидетелей. В тот день рядом с отцом никого не видели, и никто не слышал, как он упал или кричал. Я отгонял от себя мысль о том, с каким звуком треснул отцовский череп — возможно, примерно так же утром того дня хрустнула и раскололась дыня, которую он в рассеянности уронил, — и вспоминал притчу о дереве, что валится беззвучно, ведь в лесу никто не услышит его падения. Все это выглядит жалко, но новые эмоции были мне совершенно незнакомы, и я приспосабливался в меру своих возможностей. Я не спал по ночам, забросил приставку и включал телевизор без звука, чтобы не умереть со скуки. Я повидал всех знакомых отца, с которыми он встречался в последние несколько месяцев, но ни один не вызвал у меня подозрений.

Вечером в день гибели отца к нам зашел полицейский и задал маме несколько вопросов. Она была потрясена и толком не понимала, о чем ее спрашивают. Детектив интересовался, были ли у отца с кем-нибудь разногласия, ссоры, конфликты. Не прошло и недели, как он снова заявился к нам, и я понял, что дело сдвинулось с мертвой точки.

— Примите мои соболезнования, — сказал он, как и в первый свой визит.

— Спасибо, — ответила мама.

— Не могли бы мы с вами заново пройтись по вопросам, что я вам задавал? Прошло достаточно времени...

— Мы только что его похоронили, — перебила мама, но тут же извинилась. — Хорошо. Лиам, иди наверх.

— Не стоит его отсылать, — сказал сыщик. — Скрывать нам нечего, к тому же парнишка может что-то знать. Правда, Лиам?

— Да, сэр, — ответил я с необъяснимым уважением.

Детектив был не брит и одет в застиранную серую толстовку с капюшоном, он не выглядел как типичный полицейский, и это мне понравилось, придало куда больше уверенности, чем придала бы стандартная голубая форма. Я не жаловал полицейских примерно так же, как священников (за исключением отца), но этот детектив в потертых джинсах был парень что надо.

Он задавал почти те же вопросы, которые я слышал раньше из соседней комнаты. Принимал ли мой отец людей, в чьих семьях отмечались случаи домашнего насилия, или склонных к агрессии? Угрожал ли ему кто-нибудь? Случалось ли так, что мама или покойный — терпеть не могу это слово — видел у дома или церкви незнакомцев, тех, кто не принадлежал к числу прихожан? А что насчет звонков в неурочное время или писем с угрозами?

Мама отвечала так же, как в первый раз, но, когда детектив спросил, был ли кто-нибудь из церковных работников уволен в последнее время, внезапно спохватилась:

— Постойте. Я припоминаю несколько поздних звонков незадолго до Дня Всех Святых.

— Кто звонил?

— Не знаю. Преподобный сам на них отвечал, а когда я его спросила, сказал, что ошиблись номером.

Мама всегда называла отца «преподобным». Многие считали это странным, но я привык к такому обращению с раннего детства, и для моего уха оно звучало естественно.

— И как вы отреагировали?

Вопрос сбил маму с толку.

— Легла спать.

— Утром вы это не обсуждали?

— Нет, мне нужно было готовить завтрак, отправлять мальчиков в школу и заниматься другими делами. Преподобный не придал звонку большого значения, и я не стала.

Детектив осторожно прощупывал почву:

— Сколько раз повторялись эти анонимные ночные звонки?

— Раз пять. Но я не говорила, что они были анонимными. Просто преподобный о них не распространялся.

Детектив неожиданно обратился ко мне:

— Как себя чувствуешь, сынок?

— Держусь.

— Маме помогаешь?

— Стараюсь, — ответил я, недоумевая, зачем он задает такие нелепые вопросы. — Вы ведь знаете, что папу убили?

Пришла его очередь быть застигнутым врасплох.

— Доказательств у нас нет. Скорее, несчастный случай. Он споткнулся и упал, как это ни печально. Несчастные случаи происходят куда чаще убийств.

— Его убили, — настаивал я, твердо глядя полицейскому в глаза. — Совершенно точно!

— Лиам! — с укоризной произнесла мама.

— Ничего, — ответил детектив. — Пока не вынесен окончательный вердикт, ваш сын имеет право на свое мнение. Мы наведем справки об этих поздних звонках. Если вспомните еще что-нибудь, свяжитесь со мной. Я оставлял вам свой номер, — закончил он, поднимаясь.

Я проводил его до автомобиля, темно-синего «шевроле» без опознавательных знаков.

Напоследок детектив спросил:

— Между нами, Лиам, почему ты так уверен, что твоего отца убили? Просто наитие или что-то еще?

Я задумался, стоит ли рассказывать об отцовских долгах, обо всех, кто терпеливо ждал, пока церковь не соберет достаточно денег, и о тех, кому терпения не хватало. Но я предположил, что органы правопорядка и без того знают о темной стороне отцовских дел — и занимаются ею прямо сейчас.

— Понимаете, — беспомощно ответил я, — есть вещи, о которых вы просто знаете.

Сейчас мне ясно: он знал, что я ничего не знал.


В течение нескольких дней после визита детектива в голове у меня вертелось библейское изречение: «Око за око, зуб за зуб». По необъяснимой причине оно так прочно укоренилось в моем сознании, что даже фантазии об Аманде, несколько раз навестившей нас после гибели отца, — целомудренной девушке, чьи невинные глаза, я был уверен, скрывали непробужденную чувственность, — отошли куда-то в сторону. Я был одержим новой страстью, совсем не любовной, и мне было не по себе. Я, безусловно, предпочитал Аманду Книге Левит, но Ветхий Завет крепко вцепился в меня своими когтями, и я даже принялся искать в одной из отцовских Библий эту фразу, чтобы понять ее значение. Подозреваю, впрочем, что отец осудил бы жажду мести, проснувшуюся в его старшем сыне, и требовал бы для преступника — если его найдут — справедливого суда.

Если бы мама увидела, как я сижу с Библией короля Иакова и азартно просматриваю ее книги и стихи в поисках мстительного изречения, то наверняка обрадовалась бы. Но меня должны были по-прежнему считать гордым и независимым, поэтому я всегда дожидался, когда в доме погасят свет и те двое, что теперь составляли мою семью, отправятся спать. Получив свое наследство, я решил, что текст во всех Библиях окажется одинаковым, и для чтения схватил первую попавшуюся — среднего размера, в пятнистом кожаном переплете. Однако, к моему удивлению, под обложкой я встретил заголовок на непонятном мне языке — кажется, немецком. Не заглядывая дальше, я закрыл книгу и поставил на полку. Зачем моему здравомыслящему, носившему галстук даже при подстригании лужайки отцу оставлять мне Библию на немецком и вообще иностранном языке? Может, он спятил незаметно для меня?

Затем я взял том побольше, на корешке которого хорошими, старинными буквами было написано по-английски: «Священное Писание». Усевшись на кровать, я положил книгу на колени, открыл оглавление — как методист, я был весьма методичен — и, миновав Бытие и Исход, дошел до Левита, где вскоре обнаружил искомую фразу. Комментарий внизу страницы подтверждал смысл изречения: «Как он сделал повреждение на теле человека, так и ему должно сделать». Левит, 24: 20, отослал меня к Исходу, 21: 24, который, в свою очередь, ссылался на Второзаконие, 19: 21, — видно было, что все эти ветхозаветные ребята находились на одной волне, когда речь шла о возмездии. Отсюда я направился к Матфею, 5: 21, где, как я уже знал — отец часто обращался к этому стиху, — на смену суровым и практичным ветхозаветным рекомендациям приходила мягкая, «возлюби-врага-своего» философия Нового Завета. Я не верил во всю эту чепуху и без лишних раздумий присоединился к стороне, вооруженной огнем и мечом: здесь сыграли роль и внезапная, необъяснимая гибель отца, и самые жесткие из моих приставочных игр. А потом я решил проверить, получится ли у евангелиста Матфея переубедить меня.

Я открыл Библию примерно на середине. От увиденного у меня отвисла челюсть. Прямо посреди книги кто-то аккуратно вырезал ячейку, которую нельзя было заметить, не подняв обложку. Сотни страниц были изувечены, если можно так сказать, чтобы в сухих бумажных внутренностях появилось место для другого тома. Не понимая, что мне делать и как поступить с находкой, я вынул книгу, нечестивый эмбрион, помещенный в Библию. Отложив Писание, я раскрыл небольшую книгу — осторожно, словно ученый, вступивший в контакт с инопланетным существом.

Оказалось, что она написана на латыни, которую я, в отличие от немецкого, немного понимал, пройдя мучительный годичный курс в средней школе. До того момента я и не думал, что полученные знания могут мне пригодиться. Моего скромного словарного запаса хватило, чтобы понять: симпатичная карманная книжица напечатана в 1502 году в Венеции неким Альдом Мануцием. На последней странице красовалась потрясающая издательская марка — дельфин, обвивающийся вокруг якоря, — но главная неожиданность поджидала меня впереди. Я был настолько потрясен, что начал задыхаться. Пришлось воспользоваться ингалятором. Поиск в Интернете показал, что найденная в отцовской Библии книга — первое, так называемое альдинское, издание «Божественной комедии» Данте. Но мой приступ случился не только из-за этого. Пробежав глазами по экрану планшета, я прочел, что эта книга — одна из важнейших в истории книгопечатания, первое издание Альда Мануция, ставшее доступным широкой публике. Примечателен был и формат издания, благодаря которому книгу можно было носить с собой так же, как мои непотребные романчики в мягкой обложке. Мне стало еще приятнее, когда выяснилось, что сейчас, пять веков спустя, она стоит больше двадцати тысяч долларов.

Потрясенный, ошеломленный, взволнованный, я принялся думать о том, где спрятать это сокровище, пока не осознал, что лучший тайник — тот, в котором я ее нашел. Упрятав драгоценного Иону обратно в чрево китовое, я поставил Библию на полку, сунул планшет под подушку и погасил настольную лампу, при свете которой читал. Из окна криво улыбался месяц — так же, должно быть, улыбался и я, думая о чудесной находке. Аманда, свет моей жизни, огонь моих чресел, — разумеется, читать «Лолиту» я пробовал, но так и не осилил ее — уступила Данте Алигьери в борьбе за мои предсонные мысли. Мой разум кипел и бурлил, порождая множество вопросов, на которые требовалось найти ответы.

Наутро, испугавшись, что все это могло быть плодом моего воображения, я проверил, на месте ли Иона. Он по-прежнему лежал внутри своего прямоугольного кита, что обрадовало, но и обеспокоило меня. Причина радости была очевидна — точнее, двадцать с лишним тысяч причин. Беспокойство же вызывал вопрос: что теперь делать? Откуда у отца такая ценная книга и почему он прятал ее?

Не успел я войти на кухню, как мама сказала:

— Лиам, у тебя глаза красные. Плохо себя чувствуешь?

— Неважно, — ответил я без заминки и плюхнулся на стул.

— Может, не пойдешь в школу? На улице холодно, не хочу, чтобы ты заболел.

Лучшего сценария я и придумать не мог.

— Я тоже не хочу в школу! — с надеждой заявил брат.

— А тебе-то зачем занятия пропускать? — довольно сурово произнесла мама, раскладывая по тарелкам свежевыпеченные вафли. — Ты же не болен.

— Болен! — заявил Эндрю, изображая самый неубедительный в истории человечества кашель.

В последние дни у нас дома никто не смеялся, и заразительный смех сперва показался резким, непривычным. Когда Дрю расхохотался, осознав, что его попытка обмана провалилась, я почувствовал, что рано или поздно у нашей семьи все наладится, жизнь пойдет своим чередом.

Сообщив мне сокрушительные новости об отце, мама сразу сказала:

— Теперь ты — глава семьи и заменишь отца, насколько сможешь. Лиам, ему бы хотелось, чтобы ты вел себя ответственно, по-взрослому.

В тот момент я кивнул и ответил, что не подведу, но мысли мои были заняты грезами о том, как я женюсь на Аманде и мы будем нянчиться с мамой и Дрю, как с малыми детьми. Вроде того. Эта невообразимая фантазия длилась недолго, как августовский снегопад.

Сейчас же, когда наш смех утих, я почувствовал, что постепенно вхожу в роль, которую мама отвела мне. Я прикинулся больным, чтобы не идти в школу, будто какой-нибудь младшеклассник, но уже примерял на себя отцовскую шкуру. Обман был необходим; мне требовалось время, чтобы все обдумать и определиться с дальнейшими действиями.

Я не мог дождаться, когда мама с братом уйдут и оставят меня одного. Я бесцельно слонялся наверху со стаканом виноградного сока — преподобный скупал его целыми упаковками, и у всей семьи развилась настоящая сокозависимость — и в конце концов притворился, что снова лег спать. Заглянув проверить, как я себя чувствую, мама обнаружила своего сына безмятежно дремлющим в кровати. Для пущей убедительности я даже вздрогнул, будто во сне. Мама ничего не сказала, но я читал ее мысли: «Бедный мальчик так вымотался, что иммунная система дала сбой, пусть отдохнет денек-другой». Услышав, как она спускается, выходит на улицу и уезжает вместе с Дрю, я соскочил с кровати и, не снимая пижамы, помчался в родительскую спальню, где без особых усилий нашел носок с ключами от закрытых томов. Он лежал в верхнем ящике отцовского письменного стола. Не самое удачное место для тайника, но вполне в духе отца. Не тратя времени даром, я вернулся к себе и открыл первую попавшуюся Библию. Спрятанная в ней книга оказалась «Утешением философией» Боэция в простеньком кожаном переплете коричневого цвета. Издание датировалось пятнадцатым веком и, судя по всему, было настолько редким, что я не смог найти в Интернете ни одного экземпляра на продажу. Тогда я не знал, как получить доступ к аукционным архивам, и счел, что книга, по сути, бесценна. Я полюбовался текстом, из которого не понял ни слова, и выяснил, что эти бессмертные строки написаны в 524 году или около того, когда Боэций, о котором я раньше ничего не знал, сидел в тюрьме по ложному обвинению в государственной измене. Одним словом, он был достоин моего уважения. В своей книге он отдавал должное Богу, но в основном дискутировал с прекрасной Госпожой Философией (тут перед моими глазами встало лицо Аманды) о мимолетности славы и богатства, о том, что даже люди, совершающие дурные поступки, добры по своей природе, о снисхождении к заключенным и о том, что каждый человек строит жизнь по собственной доброй воле, а не по Божьему указу.

«Крутой чувак», — подумал я. Даже болтаясь в школе круглые сутки до самого конца семестра, я бы не узнал столько, сколько узнал за одно утро с краденым — а может, и не краденым — Боэцием, размышляя о том, каким образом он, не говоря об остальных редкостях, очутился у отца.

Не считая единственного экземпляра, по которому, надо полагать, преподобный читал в церкви, все остальные Библии были выпотрошены и содержали редкие книги. Существовал даже специальный термин «Библия контрабандиста», в стародавние времена обозначавший именно то, что проделал отец. Его находчивость поразила меня, даже несмотря на то, что старая Библия казалась вполне логичным местом для тайника, — кому придет в голову искать книгу в книге? Я принялся составлять список книг с приблизительной их стоимостью. Чтобы закончить работу, пришлось сделать вид, что моя простуда усилилась, и прогулять еще несколько дней. Я редко болел, но в этот раз у меня было оправдание — переутомление после смерти отца, — и мама позволила мне отдохнуть до конца недели. Мой бедный брат сразу меня раскусил и едва не лопнул от зависти, но поделать ничего не мог — мы по-прежнему со смехом вспоминали его притворный кашель.

Я прятал аспирин и таблетки от простуды за щеку, подсмотрев это в кино, выпивал воды из стакана, глотал, а когда мама отворачивалась, выплевывал таблетки в руку. Перед измерением температуры я исподтишка напивался горячего чая, и засунутый в рот градусник показывал ошеломительные результаты. В глубине души я даже пожалел о том, что не додумался до такого раньше, но тут же понял, что отец в мгновение ока распознал бы обман и наложил бы на меня епитимью, покончив со спектаклем.

Но как быть с его собственным обманом? А если не обманом, то секретом стоимостью минимум в полмиллиона, который он хранил от семьи? Я еще не оценил все книги, но итоговая сумма стала шестизначной еще до того, как я проверил четвертую часть. Например, первое англоязычное издание «Государя» Никколо Макиавелли — лучшего наглядного пособия для правителей и политиков, предпочитающих держать народ в ежовых рукавицах, — оценивалось примерно в шестьдесят тысяч долларов. Малоформатная книжица, в двенадцатую долю листа. А как насчет «Кандида» Вольтера, одного из дюжины экземпляров первого издания, напечатанного в 1759 году в Женеве? Под томиком я обнаружил целую стопку заметок, подтверждающих его подлинность. В Интернете какой-то британский книготорговец — или, вернее, букинист? — продавал такое издание за шестьдесят тысяч фунтов, что при переводе в доллары давало почти сто тысяч. Дальше — больше. По трем Библиям были разложены три маленьких томика «Франкенштейна» Мэри Шелли 1818 года издания, за которые легко можно было получить сто пятьдесят тысяч. «Франкенштейн» плохо увязывался с образом преподобного; отец даже фильм нам с Дрю не давал смотреть, опасаясь, что хрупкая детская психика будет навсегда травмирована созерцанием получеловека-получудовища, пугающего людей и убивающего маленьких девочек.

Мы все равно посмотрели оригинальный фильм Джеймса Уэйла на компьютере друга: оказалось, это вполне невинный пережиток прошлого. Но чем больше я думал о «Франкенштейне», Боэции, Макиавелли и прочих, тем тверже понимал, что мы с отцом явно не единственные, кто знал об этих жемчужинах. Более того, было бы глупо не связать его убийство с этими книгами. Передо мной стоял нелегкий выбор: рассказать обо всем детективу и, вероятно, потерять коллекцию или промолчать и оставить безнаказанным того, кто спихнул отца с лестницы.

Утром на третий день моего «выздоровления» — где пропадала Аманда Найтингейл, когда ее павший солдат так нуждался в утешении? — зазвонил телефон. Меня это удивило, ведь в прошлые два дня дома было тихо, как в склепе. Я не знал, стоит ли отвечать. Если звонит мама, она может решить, что я достаточно здоров, чтобы спускаться к телефону, а значит, и в школу могу идти. А об этом не могло быть и речи, ведь мне требовался по меньшей мере еще один день, чтобы закончить с Библиями. Но что, если звонят из полиции? Вдруг у них появились новые улики? Отвечу — плохо, не отвечу — тоже плохо. Поэтому я ответил.

— Дом Эвереттов, — прохрипел я в трубку, на случай если звонит все-таки мама.

— Кто это? — спросил мужской голос на другом конце провода.

Я, конечно, не был образцом вежливости, но такой грубости я не ожидал.

— А вы кто? — как можно холоднее спросил я, прекратив притворяться больным.

— Мне нужно поговорить с преподобным Эвереттом.

— Это его сын. С кем имею честь?

Я, образно говоря, отпускал хлеб по водам[3].

— Простите, но мне нужно поговорить с самим преподобным. По важному делу. Можете позвать его?

Я снова оказался на перепутье. Сказать этому человеку о смерти отца или разыгрывать его дальше и постараться выяснить больше?

— Его нет. Скажите, как вас зовут, и оставьте номер...

Мужчина повесил трубку. Не стоит лишний раз говорить, что этот звонок черной тучей висел надо мной, пока я продолжал составлять каталог и приблизительно, весьма приблизительно оценивать найденные внутри Библий книги, удивляясь каждому литературному сокровищу. Я никогда не был склонен к волнению, разве что в присутствии Аманды, от нежного голоса которой у меня потели ладони, а сердце билось чаще, но в тот день я подскакивал от любого звука с нижнего этажа, будь то шум отопительного котла или бой настенных часов. Звонивший мне не понравился. Не нравилось мне и то, что отец оставил такое странное наследство. А меньше всего мне нравилось то, что мое детское убеждение — отца убили — переросло во вполне взрослую уверенность в своей правоте. Взглянув на кучу книг, как ценных, так и бесполезных, я обескураженно покачал головой. Если бы преподобный был рядом, чего мне от всей души хотелось, он наверняка нашел бы мудрую притчу или изысканное изречение из Библии, которое помогло бы мне пролить свет на необъяснимые обстоятельства и выпутаться из этой ситуации.

— Папа, зачем ты ушел? Что все это значит? — спросил я вслух и, стыдно признаться, заплакал.


Перенесемся назад во времени. Лето жаркое, как печка, небо цвета жестяной банки, воздух тяжелый, как математика. Мы с отцом едем в нашем семейном универсале с боками, отделанными под дерево, и настолько мягкой подвеской, что на любой кочке нас подбрасывает, как лодку на волнах. Мы возвращаемся в Первую методистскую церковь с грузом псалтырей, подаренных другой миссионерской организацией по братской традиции «давайте, и дастся вам». Щедрый жест с их стороны, учитывая, что наши небогатые прихожане были сильны верой, но не кошельком и псалтыри у нас почти закончились. Должно быть, некоторые нарочно брали их домой, чтобы распевать в ванной "Старый крест«[4] от начала и до конца.

В этот августовский день преподобный вел себя рассеянно и в целом странно. Я помог ему выгрузить коробки с псалтырями из машины и погрузить на стеллажи у церковных скамеек, после чего отец отправился в кабинет. К моему удивлению, он сунул мне два доллара, чтобы я купил в магазине лимонада, конфет или чего захочется. «Подождите-ка», — подумал я. Он всегда журил меня за лимонад и конфеты. Мне не очень-то хотелось того и другого, но я послушно удалился, недоумевая, почему отец хочет от меня избавиться. К тому же в церкви было прохладнее, чем на улице, где солнце жгло сильнее Ока Саурона.

Вернувшись, я заметил возле нашей машины два других автомобиля, куда более дорогие. Первый — черный, как сама алчность, «мерседес», а второй — белый антикварный «порше». Меня насторожило то, что они блокировали нашу колымагу спереди и сзади. На улице можно было свободно припарковаться, зачем вставать так, чтобы мы не могли выехать? У меня возникло дурное предчувствие.

В церкви было тихо, если не считать голосов, доносившихся из кабинета в подвале. Из-за легкого эха казалось, будто голоса идут из шахты. Я решил присесть с краю, на другом конце рядов скамей, и принялся жевать полурастаявшую шоколадку в ожидании неизвестно чего.

Ждать пришлось недолго. Из дверей в конце притвора, за которыми располагался спуск в подвал, появился одетый с иголочки мужчина с толстым кожаным портфелем в руке и важно проследовал к выходу. Я притаился, не издавая ни звука, и он прошел мимо, не заметив меня. На лице его было отрешенное выражение, словно он глубоко погрузился в раздумья. Когда он вышел, сумрачные внутренности церкви озарил резкий серебристый дневной свет. Наконец массивная дубовая дверь захлопнулась, и тут же из подвала появился отец с другим мужчиной, чья голова была повернута в сторону от меня, поэтому я его не рассмотрел. Они с отцом говорили о непонятных мне вещах. Помню, что мужчина произнес: «Мильтон», и я запомнил это слово лишь потому, что в школе учился хилый парнишка с таким именем. У него было неоригинальное прозвище — Милашка Мильти, из-за которого все над ним потешались. Когда отец с незнакомцем проходили мимо меня, топот шагов по каменному полу почти заглушил их голоса, но я готов поклясться: отец сказал что-то о «широких полях». Каких еще полях? Не понимая, о чем они говорят, и чувствуя себя неуютно на расстоянии вытянутой руки от них, я откашлялся.

— Привет, Лиам, — непривычно громко и беззаботно сказал преподобный. — Сынок, подожди минутку.

Его спутник специально отвернулся, и они вместе вышли, не произнеся больше ни слова в моем присутствии. Я понял, что дело нечисто. От этого дела, прямо скажем, попахивало. Во-первых, отец всегда представлял меня незнакомцам. Он учил меня вежливости, пусть и не всегда успешно, но разве не говорится в Библии, что отцы должны своими поступками подавать пример детям? Может, и нет, но, черт побери, я разволновался, как индюшка в День благодарения. Вернувшись, отец вел себя как ни в чем не бывало, что окончательно сбило меня с толку. Тогда я решил, что раз у меня есть секреты — ах, Аманда, знала бы ты, как беззаветно я был увлечен тобой в те дни! — то и у отца могут быть свои. Вот только эти двое не были похожи на ремонтников или местных бизнесменов, у которых можно было взять кредит или ссуду. Нет, они не были местными, и этих машин я прежде не видел. Раздери меня аллигатор, они были крокодилами из совсем другого болота.

Дома я попытался провести связь между незнакомцами и вечерними беседами моих родителей. Мое предложение устроиться на работу родители не одобрили, оставалось лишь ждать и надеяться, что однажды они посвятят меня в суть происходящего. Больше ничего. Младший брат Дрю спрашивал меня, в чем дело, но, к сожалению, я мало что мог ему объяснить. Положив на его костлявое плечо руку — которую он тут же стряхнул, — я постарался убедить его в том, что все хорошо, точно так же, как родители убеждали в этом меня.

— Дружище, — сказал я, — жизнь — сложная штука. Не переживай, все будет путем.

Он разозлился и убежал в свою комнату. Я его не виню. Мне было известно чуть больше, но из-за этого я был в куда большем замешательстве. Насколько помню, я тоже отправился в спальню, запер дверь и всю ночь прорубился в приставку. Не стану называть игру — мне за нее стыдно, — скажу лишь, что в ту ночь я пролил достаточно пиксельной крови, отрубил множество виртуальных рук и ног — в общем, устроил беспредел. В разумных пределах, конечно. Думаю, никто не станет возражать, что это хороший способ выплеснуть эмоции и успокоиться. Вроде того.

Вернемся к настоящему. Преподобный мертв. Мы с братом потеряли отца. Моя мама — вдова. Первая методистская церковь осталась без пастора. Мягко говоря, ничего хорошего. Я хотел бы вернуть те дни, когда отец был рядом и я мог его доставать. Мама все так же кормила бы его мясом, овощами и пюре, и все шло бы по-прежнему, как заведено в нашем маленьком семейном кругу. В то же время, как ни сложно мне было осознать это, благодаря литературным бриллиантам, найденным в наследстве отца, я обладал миллионным состоянием. Если в моей жизни когда-нибудь сверкал луч надежды, то это случилось именно тогда. Да что там луч — настоящее солнце. Я недоумевал, почему отец, чья одежда напоминала обивку нашего протертого дивана, каждый вечер считал церковные деньги до единого цента, зная, что продажа любой из этих книг позволит ему купить новый орга́н или отреставрировать старый. Мне хотелось встать перед мамой и братом и заорать: «Мы богаты!» — но я держал язык за зубами. Надо было сохранять спокойствие и невозмутимость, пока я не выясню, где отец раздобыл редкие издания и почему не продал их, чтобы разобраться с финансовыми затруднениями последних месяцев.

То ли из сострадания, то ли от рассеянности мама позволила мне отдохнуть еще один день. Я сказал, что чувствую себя неплохо, кхе-кхе, но день выдался дождливым, с грозой и сильным ветром: с деревьев слетели последние листья, капли гулко стучали по стеклам. Будь погода немного лучше, мама отправила бы меня в школу. Но была пятница, снаружи все выглядело мерзко, и она дала добро на прогул.

— Но в понедельник пойдешь в школу как миленький! — предупредила она, помешивая овсянку — наш завтрак.

— Обязательно, — ответил я, сидя за столом в пижаме и стараясь выглядеть одновременно и бодро, и вяло. — И домашнюю работу за пропущенные дни сделаю, как только смогу.

Я ведь не говорил, что был отличником?

Мне несказанно повезло. Оставшись дома, я принял почти столько же гостей, сколько Амаль[5]. Только вместо трех волхвов ко мне заглянули двое мужчин — один с утра, другой после обеда. Первый звонок в дверь раздался, когда я составлял свой книжный каталог. Быстро убрав тоненький томик Сэмюэла Тейлора Кольриджа обратно в тайник, я подтянул пижаму, надел тапки, спустился и открыл дверь. На пороге стоял детектив Рейнолдс в привычном облике уличного хулигана, но на этот раз помывшегося и пахнущего тальком. Я вновь воспринял его неформальный вид как признак добропорядочности. Детектив, вероятно, заслуживал доверия, но в тот момент я не намеревался доверять кому бы то ни было.

— Привет, Лиам, — сказал он.

Меня обдало холодным ветром с улицы.

— Здравствуйте, сэр.

— Мама дома?

— Нет, — ответил я и непритворно чихнул.

— Ладно, с тобой мне тоже есть о чем поговорить, — произнес детектив. — Но ты, похоже, болен. Могу зайти в другой день.

Надо было соглашаться, но вместо этого с языка сорвалось:

— Ничего, заходите.

Мы расположились в гостиной. С учетом погоды, правила вежливости требовали предложить детективу остатки утреннего кофе, но я этого не сделал. Да, Рейнолдс вызывал у меня симпатию, но раскатывать перед ним ковровую дорожку я не собирался. К тому же я не хотел посвящать его в тайну своего наследства. И не только из-за денег; книги были моей собственностью, и я намеревался ревностно охранять их — как и мой отец.

Рейнолдс рассказал, что продолжает расследование гибели отца.

— Кроме меня, все в отделе считают это несчастным случаем. Коронер исключил вероятность убийства. В прокуратуре не хотят заводить дело из-за падения. Улик у меня нет, только догадки. Мы с тобой — единственные, кто верит в версию об убийстве, — подытожил он, неуклюже улыбнувшись. — Ты ведь не изменил своего мнения?

— Вроде нет, — с сомнением ответил я, подозревая, что мой отец и сам мог быть замешан в грязных делишках. Как иначе он раздобыл редкие книги, спрятанные нынче у меня в шкафу среди похабного чтива? Он ведь едва сводил концы с концами!

— В прошлый раз ты был увереннее, — заметил сыщик. Я пожал плечами, чувствуя себя настолько виноватым, будто сам убил отца. — Ладно, раз уж я здесь, стоит спросить тебя о том же, о чем я спрашивал твою маму. Не помнишь каких-нибудь странных гостей или телефонных звонков от незнакомцев?

Я считал себя атеистом, но был уверен, что врать полицейскому нехорошо — даже Рейнолдсу, напоминавшему бродягу в своих дешевых шмотках из «Гудвилла». Под мятым свитером и рваными джинсами скрывался полицейский значок, а мое бунтарство никогда не выходило за рамки дозволенного.

— На днях звонил какой-то мужчина и спрашивал отца. Наверное, не знал, что он умер.

— Что ему было нужно?

— Не знаю. Я спросил, как его зовут, и он повесил трубку.

— Ты не сказал, что отец умер?

— Не мое дело рассказывать.

Рейнолдс усмехнулся:

— Решил прикинуться веником и вытянуть у него информацию? Умно. Лиам, из тебя вышел бы отличный детектив. Мне уже страшно за свое место!

Я не хотел обидеть Рейнолдса и не стал парировать, что лучше быть слепым, безногим дворником с раком мозга, чем полицейским. Вместо этого я сказал:

— Рыбка не клюнула.

— А перезванивать ты не пробовал? Знаешь, что у телефона есть такая функция?

— Знаю, но она не сработала.

— Еще один вопрос. — Рейнолдс внезапно сменил тему, позу и тон, который теперь звучал по-приятельски. — После гибели твоего отца мы изучили его церковные документы. Искали что-нибудь подозрительное, письма с угрозами и все в таком роде.

— Да ну! — сорвалось у меня.

— Верно. Мы ничего не нашли. Твоего отца действительно уважали.

Пустая болтовня раздражала меня. Это был последний свободный день, а я еще не успел оценить с десяток книг. Рейнолдс мне нравился, но беседа меня порядком утомила. Я не мог дождаться, когда он закончит.

— Скажи, у твоего отца был только один рабочий кабинет, в церкви, или дома тоже? Официально расследование не ведется, я взял отгул, как и ты, и ордера на обыск мне не получить. Но попытка не пытка.

— Только один, — с облегчением ответил я. Он так долго ходил вокруг да около, что я ожидал услышать вопрос о Библиях, а не такую ерунду.

— Раз уж мы с тобой верим в убийство, может, ты позволишь осмотреть его письменный стол?..

— Все домашние дела ведет мама. Можете взглянуть на ее бумаги, если это важно. Думаю, она не стала бы возражать.

— Если это тебя не затруднит, — ответил детектив.

— Нисколько, — сказал я и проводил его в большую комнату, в углу которой было мамино рабочее место.

Я сделал это с радостью, во-первых, потому, что комната находилась далеко от моей спальни, а во-вторых, потому, что маме было совершенно нечего скрывать.

Спускаясь по лестнице, я слышал за спиной тяжелое дыхание Рейнолдса. Ему не стоило так волноваться: я прекрасно знал, что он не найдет ничего полезного. Однако чем дольше я стоял, наблюдая за ним и переминаясь с ноги на ногу, тем сильнее я жалел о том, что впустил его. А если в мамином столе случайно окажется бумажка с упоминанием редких книг? К тому же минуты неумолимо шли — и у меня оставалось все меньше времени на изыскания.

Но я оказался прав. Рейнолдс не нашел ничего важного.

— Как я и предполагал, — вынужден был признать он, поднимаясь с маминого вращающегося стула. — Спасибо за доверие, Лиам. Извини, что потратил твое время.

Когда мы поднялись, он добавил:

— Лучше нам держать сегодняшнюю встречу в тайне, если не возражаешь.

— Конечно, — согласился я, не собираясь ничего рассказывать маме.

На пороге он снова поблагодарил меня и попросил связаться, если появится новая информация.

— Буду начеку, — сказал я и откашлялся почти так же неестественно, как мой брат несколькими днями ранее.

— Лечи кашель. — Рейнолдс подмигнул, протянул мне визитку, надел пальто и вышел.

Сквозь окошко в двери я заметил, что еще на дорожке он закурил сигарету. Вместо того чтобы бросить спичку в высокую мокрую траву, которую стоило бы еще разок подстричь перед снегопадами, детектив аккуратно сунул ее в карман.

«Ушлый мужик, — подумал я тогда. — Пренебрегать его расположением, а тем более злить его — опасно для здоровья». Вообще-то, я был уверен, что раз в церкви, в отцовском кабинете, никаких бумаг не нашли, то их и не было.

Это предположение оказалось ошибочным и довело меня, еще в нежном подростковом возрасте — Аманда, прости, что мои мысли тогда были заняты не тобой, — до язвы.

Почему ошибочным? Буквально через час, разобравшись с «Рождественской песнью» Диккенса 1843 года издания (раскрашенные вручную иллюстрации Джона Лича) и альдинским Лукрецием начала шестнадцатого века, я открыл одну из последних Библий и обнаружил внутри не книгу, а значительную сумму денег — около тридцати тысяч — и стопку бумажек. Перевязанные резинками пачки банкнот я положил обратно трясущимися руками, а бумажки осторожно разложил на кровати. Я сразу понял, что именно нашел. Это были квитанции о покупке. Я рассортировал их по книгам, поспешно осмотрел сокровища в оставшихся Библиях, бегло занес данные в свой собственный каталог и сложил всю коллекцию в коробки из-под детских комиксов, которые продал, чтобы купить приставку. Прибравшись в кладовке, я аккуратно поставил туда коробки, прикрыв их старой одеждой, спортивным инвентарем и спальным мешком. Теперь обнаружить книги смогла бы лишь команда археологов. Себе я оставил лишь Библию, которую отец читал в свободное от коллекционирования литературных памятников время, и ту, в которой лежали деньги и квитанции.

Мне всегда казалось странным, что у отца, обладавшего громким, могучим голосом, почерк был как у изящной старой леди. Выходило как-то по-дурацки. Его львиный рык мне уже не услышать, а вот кошачьи пометки на квитанциях и документах сохранились. Во мне проснулся настоящий счетовод, и я принялся изучать бумажки. Поначалу меня поставили в тупик закодированные пометки. Что, скажите, могло означать $ИНГБ0 или $АОБ00? Я пал духом. Среди непонятной писанины проскакивали имена Мильтона, Драйдена, Свифта и По. Книги некоторых из них — не всех — лежали в моей кладовке. Но тут я нашел смятый клочок бумаги, на котором было написано «$Иоанбгслв0», и после непродолжительных раздумий меня осенило. Вот он, код! Мой отец взял имя апостола, убрал повторяющиеся буквы, чтобы каждая из оставшихся соответствовала числу от одного до девяти, и добавил ноль. «Неплохо придумано, папа», — с чувством гордости за отца подумал я. От воспоминаний меня кинуло в жар, будто температура и вправду поднялась. Я вздрогнул, подумав о том, чего ему стоило собрать все эти книги и не выдать секрета, и тут в дверь снова позвонили. Понимая, что эта стопка бумаг не менее ценна, чем сами книги, я убрал их обратно в Библию и сунул под подушку, надеясь, что даже инопланетяне или вампиры не опустятся до того, чтобы отобрать у несчастного скорбящего мальчика его экземпляр Слова Божьего.

Уже приученный осмотрительно относиться к незваным гостям, я выглянул из окна второго этажа и опешил: перед домом стоял черный «мерседес», который я видел в тот жаркий августовский день. Ничего хорошего это мне не сулило. Но я не мог до конца своих дней прятаться в доме, как книга внутри Библии, в надежде, что деловые партнеры отца — а я был уверен, Аманда, что это именно один из них, и в ту минуту отчаянно захотел оказаться в твоих теплых, нежных объятиях — оставят меня в покое. Аминь.

Звонок повторился. Что ж, волков бояться — в лес не ходить. Я спустился и открыл дверь. Передо мной стоял мужчина средних лет в шикарном непромокаемом пальто со стоячим воротником. Седеющие усы, голубые с металлическим отливом глаза, вид человека, умудренного опытом. Выглядел он как типичный богатый горожанин.

Он вежливо спросил, дома ли отец, и мне стало ясно, что это он звонил по телефону. Капли дождя барабанили по полям коричневой шляпы, и я понял, что его приезд в такую ненастную погоду означал, что он не знает, на самом деле не знает о смерти отца. А это, разумеется, означало, что убийцей был кто-то другой.

— К несчастью, отец скончался две недели назад. — Мне даже не пришлось прибегать к своим жалким актерским способностям, ведь сказанное было чистой правдой.

Незнакомец выглядел ошеломленным, что в очередной раз доказывало его непричастность. Новость его расстроила.

— Не знал. Я уезжал за границу по делам. Мои соболезнования. У нас была договоренность о встрече, и... даже не знаю, что теперь делать.

— Может, зайдете в дом? А то промокнете.

— Только на минутку.

Мы вошли в прихожую. С незнакомца ручьями лилась вода, а я дрожал от холода.

— Если не ошибаюсь, мы уже встречались. Несколько месяцев назад, в церкви, — заметил он. — Могу я узнать, что случилось с твоим отцом? Внезапная болезнь? Когда мы в последний раз виделись, он выглядел здоровым как бык.

— Нас друг другу не представили, — уточнил я, — но мы с вами действительно встречались. Папа умер от черепно-мозговой травмы. Упал с церковной лестницы. Говорят, несчастный случай.

Я только сейчас заметил, что у мужчины с собой был кожаный чемодан.

— А ты, кажется, сомневаешься в том, что это несчастный случай.

Теперь его голос звучал озабоченно, и я решил, что поторопился с выводами. Он явно был нечист на руку.

— Я еще ребенок, поэтому могу лишь гадать. — Опять хлеб по водам.

— Ребенок, но весьма смышленый. Это, конечно, не мое дело, но ты ведь наверняка сообщил полиции о своих подозрениях?

— Конечно. Детектив лишь недавно ушел.

— Вот как? Надеюсь, он докопается до истины. Я был высокого мнения о твоем отце. У нас были общие увлечения. Я привез ему из-за границы кое-что из того, о чем он просил, — мужчина приподнял чемодан, — но это уже не важно.

Его слова поставили меня в затруднительное положение. Я одновременно знал и не знал, что в чемодане. Я умирал от любопытства, желая знать, что принес незнакомец, чьего имени я, по своей глупости, так и не спросил. Неужели отцовские книги настолько завладели мной, как и им? Еще никогда я не чувствовал себя таким беспомощным. Будь у меня хотя бы жиденькие усики, не говоря уже о шикарных усищах моего собеседника, я мог бы поговорить с ним на равных и сказать: «Эй, я разбираюсь в книгах. Что там у вас? Древний пергамент? Книга в двенадцатую долю или ин-кварто? Боэций или Лукреций?» Но я прекрасно понимал, что разговора на равных не выйдет, поэтому ответил иначе:

— Если это подарок, я бы мог передать его маме от вашего имени.

Я надеялся вытянуть из незнакомца хоть какую-нибудь информацию. Он явно задумался. Будь он героем мультфильма или комикса, художники наверняка бы изобразили то, что творится в его голове, — шестеренки, поршни, клубы дыма, похожие на цветную капусту. Клянусь всеми ангелами, что порхают вокруг на легких крылышках, и всеми чертями, что когда-либо тыкали вилами в зад грешника, он размышлял целую минуту. Его ответ меня обезоружил:

— Это не подарок. Твой отец хотел продать эту вещь одному своему... другу.

Заминка перед словом «друг» означала, что это никакой не друг. Я был юн, но не вчера родился. Простое любопытство сменилось твердым желанием узнать правду.

Мужчина продолжил, раздумывая на ходу:

— Я бы отдал эту вещь тебе, но ты можешь не знать, что нужно с ней делать.

— А что там сложного? — При всей моей любви к отцу я полагал, что разберусь в его схемах.

— Тебя ведь зовут Лиам, так?

— Верно.

— А я — Джон Харрисон. Можно снять пальто?

— Конечно, — ответил я, чувствуя, что разгадка близка.

Словно по команде невидимого режиссера, мы сели ровно на те же места, где до этого я сидел с Рейнолдсом. Харрисон поставил чемодан между своими начищенными до блеска черными туфлями.

— Ты знал об отцовской страсти к книгам?

Невероятно! Неужели он прямо сейчас все мне выложит?

— К Святому Писанию? Еще как! Кроме этого — не особенно.

— Ему нравились и другие книги. Лиам, ты любишь читать?

— За последнее время во мне проснулся интерес к чтению, — коряво ответил я, желая изречь умную фразу.

— Уверен, твой отец оценил бы это.

— Мистер Харрисон, чем вы занимаетесь? — спросил я, желая сменить тему разговора.

Я постарался, чтобы вопрос прозвучал непринужденно, но еще до ответа придумал целую кучу новых. Как он познакомился с отцом? К чему такая секретность? Кто тот другой мужчина в белом «порше»? Если отца столкнули с лестницы, то зачем? Что вообще происходит?

— Можешь звать меня Джон. Я библиотекарь, — ответил мужчина. — Как и ты, я с детства любил читать, а когда вырос, решил работать в окружении книг.

— Логично, — сказал я, стараясь не обращать внимания на его снисходительный тон.

— Работа временами скучная, но полезная.

— Так можно сказать про любую работу, — заметил я, но, чувствуя, что Харрисон обдумывает нечто очень важное, решил не давить на него. Мне хотелось, чтобы он скорее дошел до сути.

— Лиам, послушай, — после короткой паузы сказал Харрисон, то есть Джон. — Ты умеешь хранить тайны?

Я подумал о спрятанных в кладовке Библиях, Аманде и прочих фантазиях, которые не выходили за пределы моей комнаты, и ответил:

— Еще как!

— Отлично. Я так и думал. Как сын пастора, ты, должно быть, знаешь выражение «совершить прыжок веры»?

— Да. Рискнуть во имя убеждений.

— Хорошо. Сейчас я совершу такой прыжок, идет?

— Валяйте, — ответил я тоном «четкого» парня и тут же пожалел, что не выразился по-взрослому.

— Договорились. Знаешь ли ты, что такое «переуступка»?

— Нет, сэр.

— А «изъятие»?

Это слово я знал, но не понимал, в каком контексте оно здесь используется. Харрисон все объяснил, а заодно рассказал много других интересных вещей. Чем больше я с ним общался, тем более крутым, точнее, солидным он мне казался. Мне стало ясно, почему отец дружил и сотрудничал с ним. Мы беседовали целый час, и Харрисон обращался со мной как со взрослым. Такого отношения я прежде ни в ком не встречал. Он буквально открыл мне новый мир, о существовании которого я не догадался бы, если бы в моих руках не оказалась отцовская коллекция. Когда я более-менее вник в суть, часы пробили четыре. Мама и Дрю должны были вернуться с минуты на минуту. Харрисон пожал мою влажную от волнения руку, но оставлять книгу не стал, для большей надежности, хотя в моей кладовке она была бы спрятана, пожалуй, еще надежнее. Безусловно, он мог обманывать меня, но я нутром чуял, что он говорил правду: преподобный уже несколько лет вел весьма занятную двойную жизнь. С одной стороны, я не мог представить своего богобоязненного отца-велосипедиста в образе контрабандиста, с другой — чувствовал необъяснимую гордость за то, что ему удавалось так долго хранить в тайне свои махинации. Он стоял вне подозрений именно благодаря кристально чистой репутации. Да, я был потрясен, но одновременно и вдохновлен. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что именно в этот день, к добру или худу, я стал взрослым.

Верный своим богопротивным принципам, я сдержал слово и не рассказал родным о втором пятничном госте, упомянув лишь о визите полицейского.

— У него есть какие-нибудь новости? — спросила мама, набивая кухонные шкафчики жестянками с супом и овощами.

Холодильник ломился от кастрюль с жарким и пирогов, оставленных после похорон соседями-прихожанами, и туда влез лишь пакет молока.

Нужно отдать маме должное; рацион, благодаря которому отец оставался таким здоровым и бодрым за много лет их совместной жизни, не поменялся с его уходом. Раз мясные хлебцы, картофельное пюре и консервированная фасоль подходили человеку, который много лет читал проповеди сотням неприкаянных душ, а втайне собирал и толкал редкие книги — пока Харрисон не объяснил, я и не знал, что у глагола «толкать» есть и такое значение, — то они сгодятся и для меня.

— Не особенно, — ответил я, оставаясь спокойным как удав. — Сказал, что все в отделе согласны с версией о несчастном случае. Улик у них нет.

Я чуть не предложил подать против церкви иск из-за выступа на третьей ступеньке, о который отец мог споткнуться, но сразу сообразил, что это будет иск против нас самих. К тому же не было гарантий, что отец исправно платил страховые взносы. Игра не стоила свеч.

— Пускай больше не приходит и не ворошит плохих воспоминаний.

— Понимаю. Но он хочет как лучше. — Мне вспомнилось высказывание о том, что путь в преисподнюю выложен добрыми намерениями.

Мама была права. Теперь, зная чуть больше, я бы предпочел, чтобы Рейнолдс поумерил рвение. Правило «око за око, зуб за зуб» мог привести к тому, что я сам недосчитаюсь ока и зуба. В конце концов, отец действительно мог споткнуться и упасть сам. Все равно его не вернуть. Нравилось мне это или нет, но чем меньше полиция интересуется его гибелью, тем меньше риск, что мою коллекцию обнаружат. Он был человеком, которого горячо любили прихожане, пусть таким и остается.

— Это Лиам его толкнул, — пробормотал себе под нос мой недалекий брат. Он был всего на три года моложе, но порой вел себя как трехлетний.

— Придержи язык, — сурово отчитала его мама.

— Да, помолчи, дружище, — добавил я.

— Хватит меня так называть, — парировал брат.

— Как? «Дружище»?

— Прекратите оба!

Ужин проходил под звон вилок и ножей, стукающихся о тарелки, чавканье губ, жадно втягивающих сок, стук стаканов о стол и хлюпанье носом с моей стороны. Похоже, меня одолела вовсе не притворная простуда, — вне сомнения, это была кара небесная. Я улегся спать рано; никакой приставки, никаких видеоклипов в Интернете, никакого Лукреция и его трактата «О природе вещей». Весь в поту, я проспал до позднего утра.

— Как ты? — постучала в дверь обеспокоенная мама.

— Через минуту спущусь! — ответил я, но вместо этого провалялся еще полчаса, думая об Аманде.

Церковь была закрыта до приезда нового пастора, и у меня не было повода с ней увидеться. Я думал также о Харрисоне. Он оставил мне номер своего мобильного. Кажется, он и сам не до конца верил, что фактически предложил мне заняться подпольным бизнесом отца. Вероятно, преподобный был толкачом уже много лет и других посредников у Харрисона не было. То ли он не мог их найти, то ли они оказывались ненадежными.

— Ты слишком юн, чтобы этим заниматься, — сказал Харрисон под конец нашего разговора. Он будто бы думал вслух. — Но дело срочное, и нарушать предварительные договоренности нежелательно.

Я был горд, когда меня попросили участвовать в сделке.

Такие махинации — не детская забава. Не игра в шарики, футбол или еще какую-нибудь ерунду.

— Клод должен выйти на связь в ближайшие дни. На кону большие деньги для нас троих, — продолжил Харрисон.

Неожиданное участие в банде, в сложной криминальной схеме, где каждый зависел друг от друга, а барыши текли рекой, взволновало меня.

— Твой отец был бы благодарен, если бы я попросил тебя оформить сделку. Да и деньги тебе не помешают. Только никому не рассказывай и не давай повода что-либо заподозрить, договорились?

— Можете на меня положиться, — на полном серьезе ответил я.

Не знаю насчет благодарности отца, но работа была не пыльной и вполне подходила моей бунтарской натуре. План выглядел так: Харрисон передаст мне книгу для покупателя — некоего Клода, — тот заплатит заранее оговоренную сумму, которую я в свою очередь отдам Харрисону за вычетом «посреднического процента», и все останутся довольны. Харрисон и Клод не хотели встречаться лично и даже разговаривать друг с другом во избежание риска, поэтому роль посредника перешла от отца ко мне.

— А почему вы не хотите? — невинно спросил я.

— Лиам, лучше тебе не знать, — объяснил, а точнее — не объяснил Харрисон. — И постарайся забыть слово «почему?».

Мне и так не слишком нравилось это слово, и не произносить его было проще простого.

— Как мне связаться с этим Клодом?

— Никак, — ответил Харрисон. — Он сам с тобой свяжется.

— А откуда он узнает, что у меня есть нужная ему вещь?

— Он и не узнает. Либо у тебя будет товар, либо нет, — сказал Харрисон. — Не думай об этом. Все гораздо проще, чем тебе кажется. Твой отец говорил, что Клод — весьма приятный человек, и у меня нет причин сомневаться в его оценке.

Я не был настолько уверен, что отец хорошо разбирался в людях, но возражать не стал. Избегая слова «почему?», я попробовал еще немного прощупать почву:

— А этот Клод, случайно, не на белом «порше» ездит? Как в старых фильмах?

— Лиам, твоя любознательность и смелость меня восхищают. В твоем возрасте такие качества — редкость. Ответ на твой вопрос: «необязательно». А ответ на твой следующий вопрос, если я верно его угадал: «узнаешь, когда придет время». Устроят тебя такие ответы?

— Устроят, — кивнул я, все больше и больше восхищаясь безумием происходящего.

Добрая улыбка на лице Харрисона воодушевила меня. Мне не терпелось узнать, что же за книгу он принес в чемодане. Какого она века, в каком переплете, кто автор и все остальное. Вне всякого сомнения, она была очень ценной, но это не слишком волновало меня. Да, нам, моей семье и отцовской церкви, нужны были деньги. Но меня необъяснимо привлекала сама книга как предмет, и я не смогу ответить почему, даже если потрачу на это тысячу лет. Наилучшим объяснением станет слово «любовь». Я не слишком сентиментален, но я чувствовал к этим книгам любовь: чистую и простую и одновременно — порочную и сложную. Не такую, которую я испытывал к Аманде — ее я любил больше всего на свете, — но полноценную, растущую с каждым днем любовь к этим античным игровым приставкам в кожаных переплетах, пергаментных телевизорах, запрограммированных и настроенных Боэцием и его блестящими сотоварищами, что обессмертили себя, поставив свои имена на бумаге. Мне хотелось выпалить Харрисону, что я в деле, но я сохранил хладнокровие. Пускай немного подождет. Он достаточно умен, чтобы догадаться самому.

К тому же я вспомнил в точности слова матери, сказанные после гибели отца, острые, словно бритва, которой я только начал снимать тонкие волоски на подбородке, и твердые, как цементный пол, о который отец размозжил голову. «Теперь ты — глава семьи, — сказала она, — и заменишь отца, насколько сможешь». Тогда я не задумывался о том, что от меня потребуется. Но время быстротечно, и моя жизнь мгновенно перевернулась с ног на голову. Я больше не мог сидеть и мечтать, чтобы все вернулось на круги своя. Я знал, что должен сделать, если хочу оправдать возложенные на меня надежды. Знал, кем должен стать. Курс на ближайшие несколько лет был задан. Я твердо решил пробиваться к цели, не обращая внимания на подводные камни. Пораздумав несколько дней, Харрисон позвонил мне и спросил, готов ли я.

— Да, сэр, — отчеканил я. — Благодарю за доверие!

Мы встретились у игровой площадки начальной школы. Харрисон передал мне книгу, добытую для отца, на этот раз в непримечательном бумажном пакете коричневого цвета, и поспешно ушел.

Я выполнил свои обязанности безупречно, и было решено, что я продолжу играть роль посредника. Я с гордостью облачился в шкуру моего отца, но не забывал об осторожности. Мне все больше казалось, что любой диплом, который я мог получить, не шел ни в какое сравнение с теми симбиотическими знаниями, что я получал при чтении и изучении этих книг. Не хочу показаться глупым и преувеличивать, но они пробудили во мне желание узнать гораздо больше, чем я мог узнать в колледже или университете.

Мне до сих пор кажется невероятным, что в те дни моей безусой юности, дни безумно методичного стремления к знаниям, дни, когда мне приходилось постоянно перекрашиваться из хорошего мальчика в плохого и обратно, осторожно передавая редчайшие книги за деньги, которые, как известно, не пахнут, Харрисон или Клод мог довериться несовершеннолетнему, неопытному мальчишке. У меня было лишь одно разумное объяснение: раз мой праведный, благочестивый отец считался идеальным посредником в их «освободительной операции» — так они называли контрабанду, вероятно прогоняя угрызения совести, — то я, его старший, но еще невинный сын, мог справиться с этим еще лучше.

Я благоразумно не спрашивал Харрисона о причинах моего вовлечения в отцовский подпольный бизнес, если можно так сказать. Мы лишь говорили о книгах, суммах, прибыли, коллекционерах и дилерах — Клод был далеко не единственным. Как я вскоре выяснил, всех наших клиентов звали Клодами. Оплата всегда шла наличными, и я никогда не видел чеков, водительских прав и других удостоверений личности. Я не знал и не хотел знать настоящих имен своих коллег-библиоманов. Имя «Клод» было идеальным — вы знаете хоть одного исторического деятеля с таким именем?

Идя по стопам отца, я сохранял кое-какие книги, предназначенные для продажи, если был не в силах с ними расстаться. Делал я это открыто и платил за них Харрисону из своих сбережений. Потенциальным покупателям я говорил, что книги не оказалось в наличии, и предлагал взамен одну из ненужных отцовских книг. Покупатели нередко расстраивались, но, постучу по дереву, ни в чем меня не подозревали. Благодаря кристально чистой репутации отца и моей юношеской открытости — удивительно, но чем больше я обманывал, тем легче мне было убедить всех в своей честности — все шло без сучка без задоринки.

Конечно же, я не рассказывал о своих сокровищах ни родным, ни друзьям. Это было непросто, и хотя число томов в моей коллекции не увеличивалось, ценность их неуклонно росла. Когда мне перевалило за двадцать, а Эндрю отправился в колледж — второразрядный, двухгодичный, — в моих Библиях лежали редкие книги на два с четвертью миллиона долларов. Близкие считали, что меня подкосила смерть отца и я попусту растратил свои способности и знания, но это заблуждение было мне только на руку. Я устроился работать продавцом в местном супермаркете и в конце концов дослужился до управляющего, хотя мне это было не нужно: я зарабатывал деньги куда более быстрым и легким способом, пусть и тайком. Меня всецело захватила лихорадка, болезнь, страсть — прости, милая Аманда, — от которой не было исцеления.

Я отдавал маме деньги на содержание дома, порой немалые, а на ее удивленные расспросы отвечал, что выиграл в лотерею. Тысячу здесь, несколько тысяч там. Ей оставалось лишь принять это объяснение и выразить мне скупую благодарность. Кроме того, я, стиснув зубы, жертвовал деньги на церковь, притом что проповеди нового пастора вдохновляли меня ничуть не больше отцовских. Но я все равно исправно посещал службы: отчасти, чтобы составить компанию маме, отчасти, чтобы порадовать Харрисона, который хотел от меня как можно больше внешнего благочестия. Но главной причиной оставалась Аманда. По будням она работала кассиром в банке и больше не занималась с детьми в воскресной школе, но по-прежнему приходила петь в церковном хоре и даже заменяла порой постоянного дирижера, миссис Тот, милую даму с грушевидным лицом, много лет работавшую вместе с отцом. Она — Аманда — с годами стала только краше. Годы были ей к лицу — по крайней мере, на мой субъективный и предвзятый взгляд. Она стала прекрасной женщиной с доброй улыбкой и прекрасным чувством юмора, и многие считали ее достойной куда лучшей партии, чем я. Но никакие препятствия не могли меня остановить. Небеса предназначили нам быть вместе. Я был Данте, Аманда — моей Беатриче. После некоторых колебаний она разрешила мне провожать ее после службы. За много месяцев эти прогулки позволили нам лучше узнать друг друга. Аманда стала видеть во мне не просто сына проповедника, а живого человека: доброжелательного, пусть и немного странного, преданного, пусть и застенчивого — по крайней мере, в ее присутствии. Мои же подростковые фантазии ушли на второй план, когда я познакомился с ее истинной натурой — скромной, благопристойной, человечной. Мы обсуждали ее любовь к музыке и мою любовь к книгам. Она познакомилась с литературными и философскими шедеврами, которые я ценил больше всего, — некоторые в виде первоизданий по-прежнему прятались в моей кладовке, — а также с несколькими романами Дэвида Лоуренса и Генри Миллера, которые я считал классикой. Я иногда заходил к ней послушать музыку. К моему удивлению, наряду с Бахом, Моцартом и Бетховеном ее любимыми композиторами оказались Морис Равель и Клод — только подумайте, Клод! — Дебюсси. А еще ей нравился Принс, что еще больше подогрело мои чувства.

В одной из моих тайных книг наверняка отыщется объяснение обстоятельствам, сложившимся в том туманном мае, когда мне был двадцать один год. Не столько самим обстоятельствам, сколько их стечению, невидимым нитям, за которые дергал скрюченный кукловод, известный нам как всеведущий Бог. Сам Бог уж точно не станет ничего разъяснять, и даже мой ненаглядный Боэций вряд ли справится, поэтому придется вам послушать меня.

Год назад Аманда невероятно удивила меня, позволив поцеловать себя во время прогулки. Поцелуй под одиноким деревом был долгим, нежным, и я не мог поверить, что мои фантазии наконец стали реальностью. Быть может, общение с начитанным библиотекарем Харрисоном, отчасти заменившим мне отца, сделало меня мудрее и искушеннее, а значит, привлекательнее для Аманды, которая была на добрых шесть лет старше. А может, дело в том, что спрятанная в кладовке, под грязным бельем, куча денег — пожалуй, вдвое больше, чем у всех соседей, вместе взятых, — придавала мне уверенности в себе, свойственной взрослым. Кроме того, я наконец осилил Набокова и взялся за чтение переводов моих книг, изданных на греческом, латинском, французском и немецком. Кто знает и зачем лишний раз задаваться этим вопросом?

Наши воскресные прогулки переросли в полноценный совместный отдых. Мы ходили в рестораны и кино, ездили на Манхэттен, в Карнеги-холл и музеи и в конце концов стали проводить вместе больше времени, чем я мог надеяться в своей похотливой юности. Я и сам удивлялся тому, что мои фантазии, мои подростковые желания и грезы сбылись и девушка, в которую, казалось, я был влюблен еще в школе, превратилась в женщину, которую я действительно полюбил. В юности я цинично полагал, что те чувства мимолетны, нереальны, в отличие от суровых фактов, вроде смерти отца и угасания мамы. Любой повод для радости был редкостью, хрупкой, как мои драгоценные книги.

Преподобный обожал Аманду — разумеется, не зная о моих грязных мыслях, — и мама одобрила наши отношения. Мне кажется, что мама с радостью бы обменяла нас с братом на дочь, и я ее не виню. Мы с Дрю много лет доставляли ей одни хлопоты. Будь у нее дочь, ей было бы легче переносить чопорность отца. Аманда стала для нее кем-то вроде дочери: помогала тушить мясо по воскресеньям, советовала, в какой цвет красить седеющие волосы. Я был рад за обеих, ведь у матери Аманды оказался очень сложный характер, — но это уже совсем другая история. Мои ухаживания — уж не знаю, из какого нафталина мама откопала этот термин, — имели успех, на который я даже не надеялся. Аманда не только говорила, что любит меня, но и уверяла, что не встречала никого лучше меня.

Как-то раз она даже разоткровенничалась:

— Я давно положила на тебя глаз. Симпатичный сын симпатичного пастора. Наверное, я всегда тебя любила. Но и как человек ты мне тоже нравишься. Очень-очень нравишься.

Не думаю, что кто-нибудь еще, включая моих родных и Харрисона, мог сказать нечто подобное. «Лиам? О, этот парень мне искренне нравится». Да ну?

Однажды за обедом — кажется, мы ели бараньи ребрышки с картошкой — раздался звонок в дверь. Я открыл.

— Привет, Лиам. — На пороге стоял Рейнолдс. — Как дела?

Стараясь не выдать удивления — хотя Рейнолдс вряд ли удивился бы моему удивлению, учитывая, что мы не виделись несколько лет, — я ответил, что все хорошо.

— Я проезжал мимо и решил вас навестить.

— Очень любезно с вашей стороны.

Пришлось его впустить.

— Лиам, кто там? — спросила из столовой мама.

— Детектив Рейнолдс! — ответил я, от всей души желая, чтобы она не пригласила его к столу.

— Пускай пообедает с нами, если хочет.

— Нет, Лиам, не сто́ит. Не хочу мешать вашему семейному обеду.

Мне не хотелось перекрикиваться, поэтому я сказал:

— Ничего страшного, заходите. Мама будет рада. Моя девушка тоже здесь.

— У тебя появилась девушка? Молодец, — сказал Рейнолдс, но проходить не спешил. — Не хочу показаться невежливым, но мне нужно перекинуться с тобой парой слов.

Он взглянул на часы, сделав вид, что торопится, но в этом нарочитом жесте прозвучало больше тревожных звонков, чем в экстренной службе за целый день, как говаривал отец.

— Минутку, — ответил я и зашел в столовую — предупредить, что детектив хочет поговорить со мной наедине.

— Он узнал что-то об отце? — произнесла мама таким голосом, будто ее подстрелили, и опустила вилку.

— Не знаю, — ответил я, глядя на Аманду. Та взволновалась не меньше мамы. — Не волнуйтесь. Ешьте спокойно, я скоро вернусь.

Рейнолдс предложил выйти на улицу. Я взял с вешалки дождевик и вышел. Дождь стоял стеной, и казалось, будто он льется снизу вверх, а не наоборот. У дорожки стоял тот же темно-синий «шевроле», что и несколько лет назад.

— А вы любите свою машину, — сказал я, нарушая неловкое молчание.

— Хорошая у тебя память, — усмехнулся полицейский. — Я все недоумеваю, почему ты не пошел в полицию. Ты прекрасно разгадывал бы загадки. Мне кажется, ты даже чересчур сообразителен.

Я решил, что не стоит его благодарить.

— Всяко лучше, чем в супермаркете работать, — добавил он.

— Кто знает, — пробормотал я. Он знал, где я работаю, и это было подозрительно. Я ни разу не видел его в магазине.

— Давненько мы не вспоминали твоего отца.

— Да, — согласился я.

Мы вышли на тротуар и побрели по улице.

— Надеюсь, ты не против поговорить о нем? Я не сыплю соль на рану?

— Нет, — ответил я, оглядываясь на соседский дом. Почему у них в любую погоду задернуты шторы?

— В деле появились новые зацепки, но лучше пока не обнадеживать твою маму. Для такого давнего дела это редкость.

На меня нахлынуло чувство вины, будто я сам убил отца. Это было неприятно, хотя я прекрасно помнил, что в момент происшествия сидел за столом с мамой и братом. Но прогнать это чувство никак не получалось. Оставалось надеяться, что ушлый и проницательный Рейнолдс не уловит его.

— Неужели? Что случилось?

— Несколько месяцев назад умер один человек. Не важно, как его звали. Он жил с женой в Нью-Йорке, в Верхнем Ист-Сайде. Директор рекламного агентства, настоящий богатей.

— Непохоже, чтобы он столкнул пастора с лестницы.

Подумав немного, Рейнолдс глубоко вдохнул и выдохнул.

— Ты прав. Отчасти. Этот мужчина был коллекционером. Собирал монеты, марки, картины и книги. И обладал, мягко говоря, изысканным вкусом: как выяснили оценщики, он не мог удовлетворить все свои прихоти даже при его доходах.

Я мысленно сложил все в уме, но продолжал прикидываться дурачком:

— По-прежнему не вижу связи.

— Сейчас объясню. Судя по всему, он вел дела с различными торговцами, многие из которых действовали нелегально. В частности, жемчужина его коллекции, портрет девушки работы Де́гаса... — Рейнолдс произнес фамилию Дега с «с» на конце и ударением на «е», как в слове «Вегас», но я не стал его поправлять. Мне очень не нравилось то, куда он клонит, — был похищен из австрийского музея. Другие предметы — не все, конечно, — также оказались крадеными. Но больше всего меня беспокоит то, что в сейфе коллекционера обнаружили записную книжку с именем твоего отца, а также телефонами и адресами вашего дома и церкви.

— Бред какой-то, — произнес я.

— Бред, не то слово. Особенно если учесть, что нам удалось выследить нескольких человек из списка и все они оказались нумизматами, филателистами и торговцами предметами искусства. Кое-кто вне подозрений, остальные попали под расследование. Думаю, ты понимаешь, что вся коллекция теперь будет тщательно изучена. Надо определить, что откуда взялось.

Тут я допустил первую ошибку.

— Ничего не понимаю, — сказал я.

— Сомневаюсь. — Ливень сменился легкой моросью. — Понимаю, что тебе сложно представить своего отца-проповедника вовлеченным во что-то незаконное. Но рано или поздно придется установить, откуда его имя и адрес взялись в записной книжке того коллекционера. Не мне — я этим делом не занимаюсь и сильно сомневаюсь, что твой отец был преступником. А вот обстоятельства его гибели я по-прежнему намереваюсь раскрыть.

Я молчал, не желая ляпнуть что-нибудь не то. Язык за зубами, язык за зубами.

— Твой отец когда-нибудь проявлял интерес к предметам искусства?

— Нет, сэр, — солгал я.

— Раньше многие собирали марки. У моего деда была огромная коллекция, и мы считали, что сможем прокормиться до конца своих дней, продав ее. Когда дед умер, мы вызвали оценщика, и выяснилось, что они не стоят ни гроша. Что было ценным, так это удовольствие, которое дед получал, вырезая марки с конвертов и покупая их по каталогам.

— Кажется, отец ничего не собирал. — Нет, у меня не вырвалось: «Кроме Библий». — Даже подаяний на ремонт церкви. Они с мамой тряслись из-за каждого цента, и ему было не до коллекционирования.

— Что ж, — Рейнолдс схватил меня за локоть и развернул обратно в сторону дома, — если что-нибудь вспомнишь, сообщи. Что угодно, способное объяснить, почему твой отец оказался в списке.

— Вряд ли. Но если вдруг вспомню — обязательно позвоню.

— У тебя осталась моя визитка?

— Конечно.

— Ладно. Я вижу в тебе задатки не только полицейского, но и коллекционера, так что держи еще одну.

— Спасибо, — ответил я. — Может, останетесь на чай? Аманда, моя девушка, печет шикарные пироги с пеканом.

— Я запомню. В другой раз, хорошо?

— Договорились. — Я пожал Рейнолдсу руку, выдав лучшую улыбку из своего скудного арсенала. Когда он садился в машину, я обернулся. — Мне надо держать это в тайне? Или можно спросить брата?

Я надеялся услышать «можно», но Рейнолдс ответил:

— Никому ничего не рассказывай.

— А маме что сказать? Она ждет новостей.

Рейнолдс смутился — видимо, не подумал об этом.

— Не знаю. Придумай что-нибудь. Скажи, что я по вас соскучился или что-нибудь в этом духе.

Не придумав ничего лучше, я так и поступил.

Отвезя Аманду домой, я улегся в постель и крепко задумался. Мысли были безрадостными. Я хотел было позвонить Харрисону, но спохватился: вдруг телефон прослушивается? Тогда я подумал, что стоит перенести Библии вместе с их содержимым в более надежное место, пока не минует опасность, — но не знал куда. Я гнал от себя мысли о том, что отца столкнули с лестницы из-за неудачной сделки. Это было непросто, ведь такое объяснение казалось самым вероятным. Я мысленно перебирал лица всех Клодов, размышляя, какой их них кажется мутнее сточных вод, но не видел между ними большой разницы. Так и задумывалось. Если никто ни с кем не связан, цепной реакции не последует. Если один упадет, остальные не повалятся следом, как фишки домино. Никто из Клодов не должен был ничего записывать — для этого и придумали единое кодовое имя, для этого отец использовал шифр. Я не спрашивал Харрисона, где он достает книги, на полках каких библиотек появляются пустые места, как стирают упоминания об исчезнувших сокровищах, словно уравнения на доске, неправильно решенные плохим учеником. Единственным связующим звеном здесь был мой отец, а теперь — я.

На следующее утро, как только первые лучи солнца принялись пробиваться сквозь густой туман, я — Аманда, мое единственное спасение! — поехал к своей девушке и попросил ее взять выходной.

— Лиам, ты выглядишь очень серьезным. Что-то случилось?

— Да, дело серьезное, но ничего не случилось. Все хорошо. Так хорошо, как никогда не было.

Мы отправились в небольшой уютный парк, где часто гуляли, неподалеку от дома Аманды. Солнце пыталось пробиться сквозь плотную пелену облаков, висело над нами, как белый флаг капитуляции. В парке никого не было, мокрые от дождя скамейки пустовали. Я снял куртку и протер скамейку, чтобы можно было сесть. Мы держались за руки. Никогда еще Аманда не казалась такой прекрасной. Перламутрово-серый свет приятно оттенял черты ее лица. Я понимал, что мои юношеские фантазии о ней выглядели нехорошо, но не будь их, не было бы и этого дня. Я не сидел бы здесь с ней — с настоящей, не вымышленной Амандой.

— Аманда, я тебя очень люблю и всегда любил. Выйдешь за меня замуж? — спросил я, и она ответила без раздумий, точно все давно решила:

— Лиам, я так счастлива!

Я почувствовал, как солнце пробивается сквозь облака, хоть этого и не было, и мне стало тепло и легко. Мы поцеловались, обнялись, и я проводил Аманду домой. Было решено, что вечером мы расскажем обо всем моей маме и будем отмечать это событие в дорогом ресторане. Икра, шампанское, все дела.

Вернувшись домой, я принялся за дело. Библии уже лежали в полудюжине старых ящиков, когда-то принесенных из церкви. В двух-трех, судя по всему, раньше хранились бутылки с виноградным соком, но в остальном ящики были самыми обыкновенными, без этикеток и других опознавательных знаков. Я рассовал их по мешкам для мусора, чтобы защитить от дождя и сделать еще более неприметными. Сам я тоже замаскировался, словно матерый преступник, — впрочем, наверное, я им и был. Надел старую отцовскую одежду, включая уродливую клетчатую спортивную куртку, которую отец ни разу не надевал. На улице не было ни души, но я все равно спешил. На сердце было тяжело, глаза опухли и слезились. Я погрузил ящики в багажник машины — на старом универсале по-прежнему ездила мама, а у меня имелась другая развалюха, купленная с «выигрыша в лотерею». Годилась она лишь для коротких поездок. Наша деревенская библиотека была совсем недалеко от дома, а бросить драгоценные книги на свалке я не решался, даже рискуя быть пойманным. Поэтому я поехал в ближайший город по холмам, усеянным убогими фермами. В полях разгуливали грустные горбатые клячи.

Я ехал, не соблюдая никаких правил, и в какой-то момент пришлось остановиться посреди дороги, чтобы перевести дух и успокоиться. Несколько минут я сидел в машине, шепотом извиняясь перед отцом и разглядывая одинокого рыжего коня, который рассеянно пожевывал травку и недоверчиво смотрел на меня большими коричневыми глазами. Он напомнил мне задумавшегося древнего мудреца. Я машинально извинился перед ним тоже, и это привело меня в чувство. «Лиам, у тебя нет выбора, — думал я. — Пути назад отрезаны. Ты должен завершить начатое».

Библиотека напоминала морг. Свет в окнах горел, но людей не было видно. Я припарковался позади желтого кирпичного здания, которому, как и отцовской церкви, не помешал бы ремонт, и сложил ящики под ржавым навесом на бетонном крыльце, у черного хода. Глядя на черные мешки, я не мог сдержать слез: так скорбящий отец бросает свое дитя на ступенях церкви или полицейского участка, будучи не в силах его прокормить.

Поникнув головой и сунув руки в карманы, я зашагал прочь от своих сокровищ. Ни в одной проклятой книге никогда не было слов, способных выразить мое горе. Забравшись в машину и включив зажигание, я уткнулся лбом в руль и почувствовал, как внутри меня все рвется на части. Все равно что потерять отца во второй раз. Но теперь я был взрослым, я собирался жениться и тоже стать отцом — настоящим отцом, который не бросит своих детей. Взрослый умеет расстаться с прошлым ради светлого будущего. В этом я убеждал себя, повторяя как дурак мольбы, пока не услышал стук в стекло. От неожиданности я подскочил, будто очнулся от ночного кошмара.

Я обернулся и увидел отца. Глаза на бесконечно знакомом лице смотрели сердито и — как такое может быть? — добродушно. Слезы туманили мой взгляд, направленный на покойного отца, и вдруг я осознал, что это Рейнолдс. Капюшон на голове делал его похожим на адского монаха. Потеряв дар речи, я увидел, как он щелкает пальцем по груди. У полицейских это означает: «Пожалуйста, выйдите из машины».

Я с вызовом — насколько позволял мой заплаканный вид — опустил стекло, но ничего не сказал.

— Так-так, Лиам, — произнес Рейнолдс, поглядывая по сторонам. — И что у нас там?

Он оперся рукой на дверцу и высокомерно, по-макиавеллиевски, ухмыльнулся. Ничего хорошего эта улыбка не сулила. А я-то наивно верил, что он мой друг.

Вопрос Рейнолдса в очередной раз поставил меня в тупик.

Ответить мне было нечего, и я пробормотал:

— Не понимаю, о чем вы.

— Я подскажу. Что в тех ящиках? — спросил он, кивая в сторону библиотеки, но при этом не сводя с меня глаз.

И радость оттого, что Аманда приняла мое предложение, и грусть оттого, что пришлось расстаться с драгоценными книгами, мгновенно погасли. Клянусь, я на самом деле почувствовал, как кровь отхлынула от моего лица. Рейнолдс продолжил:

— Когда делаешь пожертвование, нужно взять у библиотекаря чек, чтобы получить налоговый вычет.

Отчаянно пытаясь выпутаться, я ответил:

— Я не плачу подоходный налог. Моя зарплата ниже необлагаемого минимума, так что вычитать нечего. Я подумал, что старые Библии могут им пригодиться.

— Это интересно. Знаешь почему?

— Почему же?

— Я как раз думал о том, что должен чаще обращаться к Библии. На работе я постоянно имею дело с негодяями, и они, похоже, плохо влияют на меня. Надо следить за собой, чтобы не стать таким, как они. Библию читать. Исправительное чтение, так это называется?

Я молча ждал. Хмурое выражение на его лице сменилось полуулыбкой.

— Лиам, можно задать тебе один вопрос?

Двигатель работал вхолостую. Стоило включить передачу — и дело с концом. Но мне не хотелось садиться за решетку в день, когда любовь всей моей жизни согласилась выйти за меня замуж.

— Глядя на тебя со стороны — ну, не совсем со стороны, — я полагаю, что эти Библии дороги тебе, — сказал он. — Ты нуждаешься в них так же, как я. И по-моему, ты знаешь, как добыть из них, образно говоря, манну небесную. Ты ведь сын проповедника. Согласен? — (Прищурившись, я кивнул.) — Не стану отрицать, что и мне перепадали кое-какие, скажем так, пожертвования, а взамен я должен был сдерживать свое любопытство. Меня это вполне устраивало, но в один прекрасный день, незадолго до гибели твоего отца, я узнал, что мне достаются сущие крохи.

Я не верил своим ушам. Это что, признание?

— Не знаю, о чем вы, — сказал я.

— Ладно, больше тебе знать незачем. У меня есть предложение. Давай возьмем эти ящики, пока все не промокли, и погрузим половину ко мне, — Рейнолдс махнул рукой, и я, почти не удивившись, увидел позади него коллекционный «порше», похожий на белую эмалированную ванну, — а вторую половину обратно к тебе, пока не пришли библиотекари и не присвоили твое «пожертвование». А потом обсудим совместное изучение Библии. Идет?

— А у меня есть выбор?

Рейнолдс немного пораздумал.

— Навскидку — нет.

Вернувшись домой, я сразу же избавился от нелепой одежды и спрятал остатки коллекции в кладовку, даже не проверяя, что у меня есть — Вольтер или Шелли, Джон Донн или Пиндар. Я открыл счет в банке Аманды и перевел на него все свои «выигрыши», после чего признался ей, что за последние годы несколько раз срывал неплохой куш в лотерею. Она простила меня, когда мы ехали к моей матери, чтобы сообщить ей радостную новость о нашей женитьбе. Поразмыслив как следует, она поняла, что на эти деньги можно обустроить удобное семейное гнездышко. Я же в ответ поклялся — не на стопке Библий, конечно, но от всего сердца, — что больше не буду играть в азартные игры. И если бы существовали Бог и дьявол, сами заядлые игроки, они подтвердили бы, что клятву я сдержал.

В течение нескольких месяцев после той встречи с Рейнолдсом меня не беспокоили ни Клоды, ни Харрисон. По Клодам я не скучал, а вот Харрисона вспоминал с теплотой. Мне хотелось поговорить с ним, узнать, все ли в порядке и стоит ли мне — нам, считая еще и Рейнолдса, — ждать новых книг. Однажды я решился позвонить ему с платного телефона-автомата. После нескольких гудков монотонный бестелесный голос сообщил, что набранный номер больше не обслуживается. Все мои собратья по ордену служителей литературных памятников исчезли, словно плоды моего воображения. Но вскоре затишье прекратилось. Со мной связался коллега Харрисона: как оказалось, у него было кое-что интересное для меня или Харви — так теперь звали Клодов. Не менее дурацкое имя, по-моему. Если бы дело касалось только меня, я бы с благодарностью отказался, заявив, что отошел от дел. Но мне нужно было кормить семью, и, по правде говоря, моя книгозависимость, на время притупленная страхом, так и не прошла.

Рейнолдс заглядывал время от времени, спрашивая, не читал ли я в последнее время чего-нибудь интересного, и по привычке, или вследствие помешательства, или из желания показать, кто здесь главный, спрашивал, не встречал ли я подозрительных личностей, которые могли быть замешаны в гибели отца. Иногда я отвечал «нет», и он ни на чем не настаивал. Иногда я говорил, что ко мне приходили, и передавал детективу портфель с деньгами или новое приобретение — последствие «переуступки».

Аманда, ничего не знавшая о наших махинациях, была благодарна Рейнолдсу за то, что, несмотря на тяжелую работу, он не забывал обо мне. Детектив даже пришел на нашу свадьбу, состоявшуюся солнечным субботним днем в старой отцовской церкви. Аманда, конечно же, не знала, что я был под колпаком у Рейнолдса и ждал, когда смогу выбраться из-под колпака.

Я думал о том, сколько месяцев или лет пройдет, прежде чем доблестный детектив, мой неудобный партнер, по неосторожности споткнется где-нибудь на лестнице и с застывшим на лице изумлением шмякнется на неумолимый пол. А когда это случится, успеет ли он проклясть меня или моего отца? Нет, мне так не кажется. Его конец предначертан Библией, Книгой Левит и прочими книгами, и он будет справедливым, ведь в душе я остаюсь неверующим и именно поэтому ценю библейские истины и полезные предписания.


-----

[1] Эгг-ног – сладкий коктейль на основе яиц и молочных продуктов, часто с добавлением алкоголя, традиционный рождественский напиток в Европе и США.

[2] Мэри Бейкер Эдди (1821–1910) – основательница движения «Христианская наука» и автор знаменитой книги «Наука и здоровье. Ключ к Священному Писанию».

[3] «Отпускай хлеб твой по водам, ибо по прошествии многих дней опять найдешь его» (Еккл., 11: 1).

[4] «Старый крест» – популярный христианский гимн, созданный в 1912 г. евангелистом Джорджем Беннардом.

[5] «Амаль и ночные гости» (1951) – телевизионная опера композитора Джанкарло Менотти, по сюжету которой библейские волхвы после приношения даров младенцу Иисусу останавливаются на ночлег в доме, где живет больной мальчик Амаль.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг