Кирилл Бенедиктов

Пан-оптикум

Иеремия Бентам изобрел тюрьму нового типа, вывернув наизнанку принцип темницы, — все камеры стеклянной кольцеобразной тюрьмы были освещены так, что просматривались из центральной башни. Стражник, сидевший в центре, видел всех, его же не видел никто! Называлась эта идеальная тюрьма «Пан-оптикум». С. Молт «Бентам и его демоны»


Кластер первый


Луч солнечного света косо падает на голубоватый, прошитый сахарными прожилками мрамор пола. Снежные занавески лениво колышет бриз. За открытой балконной дверью сверкающее небо отражается в безмятежном, словно бассейн, море. Шеренгой черно-зеленых часовых выстроились вдоль берега гибкие пальмы. В отдалении грузно заслоняет часть горизонта похожий на всплывшего кита остров. К нему по бирюзовым водам скользит изящная парусная лодка.

Валентин просыпается, уже зная, что увидит, открыв глаза. И солнечный луч, и море, и яхта — все это составные части его картины мира, его любимого пазла. Он знает, что, сбросив ноги на пол, почувствует тепло нагретого солнцем мрамора. Знает, что Хлоя, закутавшаяся ночью в простыню и напоминающая теперь огромный белый кокон, проснется только через час или полтора — когда он уже вернется после своего утреннего заплыва.

Он открывает глаза и видит то, что и ожидает увидеть. Вчера, позавчера, два дня назад — утро каждый раз начинается одинаково. Меняются только крохотные детальки — пухлое облачко на горизонте, большой, размером с ладонь, кузнечик, прискакавший откуда-то на балкон и вцепившийся колючими лапками в белую ткань занавески. Прочее остается неизменным, и в этой неизменности есть что-то завораживающее. Какая-то метафизическая гарантия. Что-то, чего нам так часто не хватает, когда все вокруг вроде бы складывается хорошо. Уверенность в том, что так хорошо теперь будет всегда. Завтра, послезавтра, через месяц, через год.

Валентин сбрасывает ноги на пол — мрамор, как всегда, приятно греет ступни. Он выглядывает на балкон — кузнечика там уже нет, зато сидит толстая неопрятная чайка и смотрит на него круглыми блестящими глазами. «Кыш», — говорит Валентин и машет на нее рукой — ему не хочется, чтобы птица залетела в комнату, это что-то суеверное, из детства, кажется, бабушка говорила, что птица, залетевшая в дом, — к несчастью. Но чайка его игнорирует. Только когда он берет валяющееся тут же, на балконе, удилище и пытается достать им птицу, она неуклюже взмахивает крыльями, произносит что-то хриплое и обидное и сваливается с перил в теплый утренний воздух.

Валентин улыбается — улетевшей чайке, морю, солнцу и пальмам на берегу. Он возвращается в комнату, натягивает плавки (на балкон он выходил голым) и, стараясь не шуметь, выскальзывает на лестницу. Лестница залита жарким июльским солнцем и пуста. Внизу, за стойкой, тоже никого нет. Восемь часов утра — время завтрака. Постояльцы сидят за хрупкими пластиковыми столиками на террасе, чинно едят яичницу с беконом и тосты. Завтрак входит в стоимость проживания, но Валентину все равно. Он старается сбросить лишний вес — пять или шесть килограммов, неизбежное следствие сидячей работы за компьютером, — и вместо того, чтобы поглощать калории, плавает на длинные дистанции.

Он выходит в белый дворик, в центре которого растет лимонное дерево (зеленовато-золотые плоды просвечивают сквозь листву), небрежно машет рукой сидящим на террасе соседям и быстрым пружинистым шагом идет к морю. Лежаки, разумеется, все уже заняты — на одном полотенце, на другом темные очки, на третьем — раскрытый детектив с роковой брюнеткой в ковбойской шляпе. Беспокойные постояльцы на отдыхе встают в немыслимую рань, чтобы застолбить себе место под солнцем. Проходя мимо этой маленькой метафоры нашей жизни, Валентин усмехается — в меру цинично, в меру презрительно.

И тут же забывает обо всем, потому что его босые ноги чувствуют первый робкий поцелуй моря.

Валентин врывается в воду, как нетерпеливый любовник, дорвавшийся до желанного тела. Вода прохладна — это к полудню она будет похожа на подогретый бульон, а пока ночной холодок еще чувствуется в ней, это бодрит и придает сил. Валентин кролем проплывает сто метров до бело-розового бакена, переворачивается на спину, некоторое время плывет на спине, глядя в неправдоподобно синее небо и ощущая себя неправдоподобно счастливым. Счастье вскипает в крови пузырьками шампанского. Он плывет еще сто метров, потом набирает полную грудь воздуха и ныряет в прозрачную глубину, где розовеют кораллы и снуют разноцветные рыбы.


Кластер второй


Тимофей идет по коридору, освещенному неярким светом энергосберегающих ламп, отчетливо понимая, что впереди у него — самый главный разговор в жизни. Он никогда раньше не бывал на таких высоких этажах пирамиды власти, никогда не встречался с людьми, решающими реальные вопросы, а не пиаровские задачи, о которых рассказывают по телевизору. Он не особенно рад пристальному вниманию этих людей, но, обладая аналитическим складом ума, делает вывод, что другого такого шанса ему может и не представиться.

Около двери из дорогого на вид дерева с муаровыми разводами его ждет человек в сером костюме. У человека настолько незапоминающееся лицо, что взгляд Тимофея невольно задерживается на его туфлях — остроносых, начищенных до зеркального блеска. Тимофей отмечает, что у них необычно высокие каблуки — видимо, человек в сером костюме комплексует из-за невысокого роста.

— Тимофей Игоревич? — уточняет человек, руки, впрочем, не подавая. — У вас пятнадцать минут.

Распахивается дверь из дорогого на вид дерева. Внутри — большой кабинет, обставленный в стиле ар-нуво. Попасть в такой кабинет из безлично-бюрократического коридора все равно что выйти на Трокадеро, свернув с Шарикоподшипниковской улицы.

— Всеслав Георгиевич, к вам Стрельцов, — рапортует человек в хорошо начищенных туфлях.

— А, Тимофей Игоревич! — произносит хозяин кабинета, выдвигаясь из-за большого, но легкомысленно тонконогого стола. Он молод — или, во всяком случае, хочет казаться молодым. У него подвижное, живое лицо с умными оливковыми глазами. Имя Всеслав ему совершенно не идет. Ходят слухи, что до прихода на госслужбу хозяина кабинета звали иначе.

Тимофей нерешительно подходит, пожимает протянутую руку. Рукопожатие энергичное, но сама рука неожиданно слабая и чуть влажная.

— Много слышал о вас и ваших работах, — говорит Всеслав Георгиевич. — Давно хотел пообщаться.

— Я тоже, — говорит Тимофей. Хозяин понимающе усмехается и жестом приглашает к столу.

— К сожалению, времени у меня в обрез, так что придется обойтись без длительных вступлений. Техническую сторону дела тоже можно будет обсудить позже — если понадобится. Ответьте мне пока что на один вопрос: то, что я прочел в вашем меморандуме, — насколько это реально?

Тимофей откашливается. На столе стоят бутылочки с водой «Святой источник» — он не отказался бы сейчас сделать глоток, но проклятая стеснительность не позволяет протянуть руку без приглашения.

— На девяносто процентов, — отвечает он. И замолкает — все из-за той же стеснительности. Но Всеслав Георгиевич принимает его лаконичность за хитрый маневр, понуждающий собеседника задавать дополнительные вопросы.

— Почему не на сто?

— Недостаток финансирования. Нехватка оборудования. Отсутствие квалифицированных специалистов.

На лицо хозяина кабинета набегает тень, оливковые глаза темнеют.

— Вы знаете, сколько мы вложили в «Сколково»? И конкретно — в ваш кластер?

— Знаю, Всеслав Георгиевич. Но тут... понимаете, дело не в одномоментных вливаниях. Это как... ну, как английский газон.

— Который нужно подстригать двести лет? — тут же ловит мяч собеседник. — Понимаю. Но мы не всесильны. Если четверть века науку финансировали по остаточному принципу, мы за два-три года это исправить не сможем...

— Именно поэтому... — Тут в Тимофее неожиданно просыпается решительность, и он берет со стола бутылочку воды. Наливает в стакан и, поражаясь собственной смелости, пьет, не договорив фразу до конца. — Именно поэтому мы скорее всего проиграем эту гонку.

— Американцы тоже над этим работают, — не столько спрашивает, сколько констатирует Всеслав Георгиевич. — Как давно?

— С две тысячи третьего, насколько я знаю. Когда Бергер в Калифорнии начал разрабатывать искусственный гиппокамп. Но они тычутся вслепую. У них нет понимания, что является ключевым фактором. Поэтому мы еще впереди...

— А у вас есть такое понимание? — перебивает его собеседник.

— Есть. И мы могли бы добиться практического результата раньше, но требуется гораздо больше денег. Прежде всего — денег, хотя это не решит все проблемы. Но если будут деньги, мы сможем переманить специалистов из Азии. Там работают отличные профессионалы...

— На сколько больше?

Тимофей замирает, как перед прыжком в прорубь. Прошлой зимой он окунался в ледяную воду на Крещение — тогда ощущение было похожим.

— На порядок, Всеслав Георгиевич.

Хозяин кабинета задумывается. Когда он думает о деньгах, в глазах его меняется выражение — взгляд становится более человеческим.

— То есть — не миллионы, а миллиарды... А практический результат?

— При условии, что на проект будет работать вся страна... как на «Буран» когда-то... результат будет через пять лет.

— Тот самый, о котором вы пишете в меморандуме? — пытливо прищуривается Всеслав Георгиевич.

Тимофей по натуре человек сомневающийся и робкий, но сейчас он чувствует, как его подхватывает и несет могучая, сметающая на своем пути все преграды волна.

— Тот самый, — твердо отвечает он.

Хозяин кабинета снова усмехается — но на этот раз в его усмешке проскальзывает еле уловимая неуверенность.

— Бессмертие?..

— Да, — говорит Тимофей и смотрит прямо в оливковые глаза. — Бессмертие.


Кластер третий


На повороте перед мостом Мерет Иво притормаживает до семидесяти, и в этот момент мотоциклисты начинают стрелять.

До последнего момента Иво уверен, что это просто байкеры, катающиеся по живописному серпантину над морем со своими девушками. Они повисли у него на хвосте сразу за кемпингом «Олива» — там такой публики хватает в любое время года. От кемпинга до моста Мерет три километра — и другого водителя байкеры уже давно бы обогнали, но Иво идет на своих обычных ста двадцати, чуть сбрасывая скорость на поворотах. Честно говоря, ему даже не хватило бы времени, чтобы присмотреться к мотоциклистам и понять, что с ними что-то нет так.

Поворот перед мостом Мерет — самый сложный, потому что дорога изгибается здесь сначала налево, к морю, а потом направо, к расщелине, по которой грохочет горная речка. К тому же угол наклона тут ощутимо больше, чем на других участках серпантина.

Первый мотоциклист прибавляет газу, как только Иво начинает сбрасывать скорость — догоняет и держится слева от «Мустанга», наклонившись к рулю. Девушка, сидящая за мотоциклистом, поворачивается к Иво и улыбается ему из-за щитка шлема.

По-прежнему обнимая мотоциклиста левой рукой, она засовывает правую руку за отворот кожаной куртки. Все это Иво видит боковым зрением, фрагментами, потому что внимание его сосредоточено на петляющей дороге. Рука девушки выныривает из-за отворота куртки — теперь в ней чернеет непропорционально большой для ее маленькой кисти пистолет. Девушка нажимает на спусковой крючок, и в ту же секунду стреляет байкер, который держится сзади, — по колесам «Мустанга».

Иво не успевает ни о чем подумать. Тело реагирует само, на рефлексах. Руки с силой выкручивают руль влево, «Мустанг» крылом сносит с дороги первый мотоцикл, который уже начинает уходить вперед. Все тем же боковым зрением Иво видит, как искажается в крике лицо девушки за забралом шлема, слышит еще один выстрел. А потом резко бьет по тормозам.

Второй мотоцикл успевает свернуть, чтобы не врезаться в него сзади, — но сворачивает не вправо, где почти нет просвета между «Мустангом» и склоном горы, а влево. И, пролетев мимо машины, врезается в лежащее поперек дороги тело девушки.

Иво видит, как неторопливо, словно в замедленной съемке, вылетает из седла второй мотоциклист. Как падает плашмя на дорогу, похожий на огромную черную жабу. Как подергивает ногами, потом замирает и больше уже не шевелится. Время растягивается, и проходит вечность — а на самом деле несколько секунд, — прежде чем Иво понимает, что жив и даже не ранен. Пуля прошла в сантиметре от его головы и разворотила потолок салона. Его бьет крупная дрожь.

Он выходит — скорее, вываливается, — из машины и осторожно приближается к лежащим на дороге телам. Второй байкер мертв — из-под щитка шлема вытекает кровь вперемешку с чем-то серым. Девушка, на которую он наехал, кажется, тоже, хотя, возможно, она просто без сознания. Мотоцикл, с которого она успела соскочить, пробил ограждение серпантина и рухнул вниз с семидесятиметровой высоты. Иво очень удивится, если выяснится, что первый байкер после такого падения выжил.

На дороге, к счастью, никого нет. Иво возвращается к «Мустангу», заводит мотор — когда он успел его заглушить, память этот момент не зафиксировала — и медленно едет к мосту Мерет. Одна покрышка точно пробита — машина припадает на левое заднее колесо, — и к тому времени, когда он переезжает мост, в салоне уже чувствуется характерный запах горелой резины. Иво загоняет «Мустанг» на небольшую каменистую площадку сразу за мостом, вытаскивает из багажника домкрат и запаску, меняет колесо. Едва он успевает закончить, рядом останавливается полицейская машина, из нее выходит рослый румяный офицер.

— Лейтенант Андрич, — представляется он. — Вы видели, что там произошло?

— Так точно, лейтенант, — отвечает Иво. — Какие-то уроды обстреляли мою машину на повороте. Я не справился с управлением и сбил одного из них. Второй разбился сам у меня на глазах.

— Ваши документы, — говорит лейтенант Андрич, кладя руку на желтовато-коричневую потертую кобуру.

— Разумеется. — Иво вытирает руки тряпкой, лезет в салон за документами — тут Андрич не выдерживает и все-таки вытаскивает пистолет. — Вот, пожалуйста.

— Иво Николич, — читает лейтенант, — шеф-редактор телеканала «Новости недели»...

Выражение его лица меняется, пистолет торопливо ныряет в кобуру.

— А, господин Николич! А я-то думал, где же мог вас видеть! Лицо ведь знакомое. Давно в наших краях?

— Неделю. — Иво пожимает плечами. — Отдыхаю на вилле у друзей в Круче.

— Зачем же вы уехали с места происшествия, господин Николич? — грустнеет лейтенант. — Сами же знаете — теперь это считается серьезным правонарушением.

— Я был в шоке, — говорит Иво. — Потом, там такой участок... если бы я остался, в меня мог бы врезаться кто-нибудь, вылетевший на большой скорости из-за поворота.

— Думаю, мы что-нибудь сможем с этим сделать. — В голосе лейтенанта вновь прибавляется энтузиазма. Сегодня вечером он наверняка будет рассказывать жене, как познакомился со столичной звездой. — А тех, кто в вас стрелял... вы знаете?

— Понятия не имею, — честно говорит Иво. — Там была девушка... она, возможно, осталась жива. Может быть, если спросить ее...

— Увы, — мрачнеет лейтенант, — она уже никому ничего не расскажет. Перелом основания черепа.

Иво снова пожимает плечами.

— Тогда я ничем не могу вам помочь. Я тут ни с кем не ссорился.

— Вам придется проехать со мной, — с некоторым сожалением говорит Андрич. — За вашей машиной я пришлю людей.

— Хорошо, — соглашается Иво. — Я только заберу из «бардачка» кое-какие бумаги.

— Конечно. — Лейтенант рад пойти навстречу знаменитому журналисту. — Все, что вам нужно.

Иво обходит «Мустанг» и открывает правую дверцу. Достает из «бардачка» папку из полупрозрачного пластика. В папке — пятьдесят страниц распечаток и два ДВД-диска. Есть еще терабайтная флешка, но она замаскирована под брелок ключей от машины. Перед тем как отдать ключи лейтенанту, Иво незаметно снимает брелок и прячет в карман.

— Материалы для работы? — подмигивает Андрич, когда Иво садится в его патрульный «Форд» и кладет на колени папку.

— Что-то вроде, — говорит Иво. — Пытаюсь писать роман.

— Вот как, — уважительно кивает лейтенант. — О чем?

— О людях. О жизни в маленьком приморском городке. О любви.

— Думаю, сегодняшнее происшествие вы тоже опишете, — предполагает Андрич.

— Возможно. Но его еще надо как следует пережить. Я до сих пор не до конца понимаю, чего избежал.

— Смерти, — говорит лейтенант. — Вы сегодня разминулись со смертью, господин Николич. Теперь вы будете жить долго. Так наш взводный говорил, когда я служил в погранстраже.

Иво задумчиво смотрит на него. У лейтенанта Андрича героический профиль — римский нос, крутой лоб, мощный подбородок. Когда смотришь на него анфас, все впечатление смазывают детские румяные щеки.

— Да, — говорит он медленно. — Теперь я буду жить долго...

Его руки непроизвольно сжимают папку с бумагами и дисками. «Это из-за них меня пытались убить, — приходит ему в голову удивительно ясная мысль. — Кто-то узнал, что Драган передал мне эти материалы, перед тем как сбежать. И теперь они ищут не Драгана, а меня».

Лейтенант Андрич поворачивает голову и смотрит на Иво долгим, непростым взглядом.

— Вам нужно запомнить этот день навсегда, господин Николич, — говорит он. — Обязательно нужно запомнить.


Кластер четвертый


Лаборатория Сола выглядит так, будто ее оформляли голливудские декораторы для съемок нового сезона «Стартрека». Голубовато-прозрачные стены, шестигранные колонны из хрусталя, мерцающий свет, мягкий и бархатный на ощупь пластик, инопланетные символы на сенсорных панелях. При мысли о том, сколько денег вложено в это великолепие, у Мура начинает жалобно стонать его внутренний бухгалтер.

Сол стоит посреди футуристического зала, похожий на ветхозаветного пророка — вместо лабораторного халата на нем белый бурнус из искусственной овчины, черная борода воинственно топорщится, крючковатый нос хищно нацелен на Мура. Бурнус, думает Мур, надет не только для эпатажа — температура воздуха в лаборатории градусов тридцать (по Фаренгейту).

— Мистер Мур, я полагаю? — грохочет Сол, протягивая лопатообразную ладонь. — C–I-A?

По тому, как он отчетливо отбивает промежутки между буквами в названии Конторы, Мур понимает, что его службу в этих стенах не особенно жалуют. Это его не удивляет — привык за четверть века работы в Лэнгли.

— Доктор Мандельброт, — говорит он, стараясь, чтобы в его голосе прозвучало искреннее уважение. — Познакомиться с вами — большая честь для меня.

— Бросьте, — отмахивается Сол. — Вы меня путаете с моим однофамильцем, но Бенуа умер пару десятилетий назад.

Мур понимает, что это шутка, предназначенная для проверки уровня подготовки собеседника, и улыбается.

— Нет, — качает он головой. — Фрактальная геометрия никогда не была моим коньком, хотя, конечно, мы используем визуализации множеств Мандельброта в нашей работе...

Сол Мандельброт — на самом деле двоюродный внучатый племянник Бенуа Б. Мандельброта — удовлетворенно хмыкает в роскошную пиратскую бороду.

— Что ж, тогда обойдемся без длинных экскурсов в математику. Вы же не за тем сюда прибыли, чтобы слушать лекции, не так ли?

— Совершенно верно, доктор, — кивает Мур. — Меня направил к вам лично Директор. Сам он, к сожалению, не смог приехать...

— Потому что испугался, — перебивает его Сол. — Что ж, понять его, в общем, можно. Первым быть всегда страшновато. Хотя первым, как вам наверняка известно, был Гарри С. Ферджесс из Суитуотера, штат Техас.

— Гарри сидит в тюрьме, — говорит Мур. — И будет сидеть там до конца своей никчемной жизни.

Он поеживается — не столько от холода, сколько от того, что не первый раз думает о странной судьбе Гарри С. Ферджесса.

— Да, — соглашается Сол. — Но поскольку Гарри никогда не умрет, он будет сидеть в тюрьме вечно.

— И войдет в учебники истории как первый бессмертный, — поддакивает Мур.

Сол мрачнеет.

— Этого мы не знаем. Возможно, русские успели нас опередить. До недавнего времени они топтались на месте, но после того, как тот серб украл базу данных «Фауста», русские получили ключи от всех дверей...

Мур скрипит зубами — мысленно, разумеется. Драган Милутинович был правой рукой предшественника Сола, доктора Хьюма. Когда он сбежал со всеми разработками по проекту «Фауст», Хьюма не успели даже допросить — он выпил цианид. А потом парни из балканской резидентуры упустили Драгана и журналиста, которому он передал флешку... Прокол на Балканах стоил кресла руководителю департамента, в котором трудится Мур, — а жаль, тот был хорошим мужиком. Гораздо лучше похожей на костлявую рыбу стервы, что пришла на его место...

— Так ли это важно? — говорит он вслух. — Они первыми запустили человека в космос, но помнят-то все равно Армстронга на Луне.

— Кто знает, — фыркает Сол. — Мы сейчас даже отдаленно не представляем себе последствий иммортализации...

«Иммортализация, — повторяет про себя Мур. — Звучит вроде бы неплохо».

— Но ведь, если я правильно понимаю, речь не идет о замещении нашего общества обществом бессмертных?

— Разумеется, нет. — Сол неожиданно чихает и вульгарным жестом вытирает нос и бороду тыльной стороной ладони. — Речь идет о том, что бессмертные будут существовать рядом с нами. Но само это соседство... может изменить наше общество до неузнаваемости. Как изменило его, кстати, появление интернета и виртуальной реальности.

— Боюсь, — говорит Мур осторожно, — я не очень-то вас понял.

— Да что здесь непонятного? — раздраженно рубит ладонью воздух доктор Мандельброт. — Вы как рыцарь плаща и кинжала должны это понимать лучше, чем кто-либо. Мог ли кто-нибудь до появления интернета предположить, что русские будут вмешиваться в наши выборы? Ну, что же вы молчите — отвечайте!

— Нет, конечно, — покорно отвечает Мур, стараясь, чтобы голос его звучал взволнованно. — Это было невозможно.

— Вот! Если бы они даже захотели... представляете, что для этого бы потребовалось? Разветвленная агентура во всех штатах... гигантские денежные средства, которые надо было как-то переводить на счета в американских банках... купленная пресса... нет, такое было не под силу не только им — вообще никому в то время. Но с появлением интернета и социальных сетей все изменилось. Вы можете из одной комнаты где-нибудь под Санкт-Петербургом создать команду из десятков тысяч ботов, и они будут эффективнее, чем живые агенты из плоти и крови, которых к тому же может сцапать ФБР. И вот итог: они навязывают нам своих кандидатов уже третий раз подряд. Так же и с иммортализацией. Мы не можем представить себе сейчас, как изменится мир, когда десять процентов человечества станут бессмертными.

— Десять процентов? — переспрашивает Мур.

— Избранные, — рокочет Сол. — Бриллиантовый миллиард. И вы в их числе. Надеюсь, вы успели подготовиться?

Мур пожимает плечами.

— Думаю, это станет понятно уже после процедуры.

— Вы же разведчик, — хмурится Мандельброт. — У вас вообще не должно быть с этим никаких проблем.

— Память у меня и правда хорошая, — говорит Мур. — Но проблема в емкости. Как я понял, она пока ограничена.

Сол нервно чешет бороду.

— Да, есть чисто физические ограничения. Пока мы не можем преодолеть потолок в миллион кубитов. Этого в принципе достаточно для того, чтобы гарантировать вам семьдесят два часа бессмертия. Трое суток — если вдуматься, не так уж и мало. У Ферджесса, если помните, всего двенадцать часов.

Мура опять пробирает холодок. Двенадцать часов в одиночной камере. В семь утра вспыхивает лампочка на потолке. В семь вечера она гаснет. А между зажигающейся и погасающей лампочкой — бесконечно длинные, убийственно одинаковые, пустые, лишенные каких-либо событий и маркеров минуты.

Впрочем, думает он, Ферджесс сам согласился на это.

— Трое суток, — повторяет он. — А знаете, выбрать их было совсем не просто...

— Не рассказывайте, — перебивает его Сол. — Это ваше бессмертие, мне в него лезть ни к чему.

— Разве вы не будете наблюдать за записью? — удивляется Мур.

Сол недоуменно смотрит на него.

— А вы что, воображаете, что ваши воспоминания будут похожи на картинки? Нет, дорогой мой, это будет просто бесконечный поток цифр, закодированных по методу квантовой криптографии. Сплошные двоичные нули и единицы.

Трое суток, думает Мур. День свадьбы — очень тривиально, конечно, но что делать, если это и вправду был счастливейший день моей жизни? Залитый золотым июньским солнцем, искрящийся, как бокал шампанского. Сьюзан была такой сексуальной в свадебном платье... и такой похотливо-ненасытной ночью! Второй день — февральский, серый, когда Мур и его люди после трех лет охоты взяли наконец Дядюшку Римуса — и он, не переодевшись, небритый и невыспавшийся после сорока часов в засаде, поехал докладывать Директору об успехе, а тот крепко пожал Муру руку и угостил полувековой выдержки скотчем... Это было днем, а вот ночь он взял совсем из другого времени. В пространстве Мандельброта допускается сшивать между собой разнесенные в реальности события. Поэтому ночь будет той, проведенной в Бейруте, на пятидесятом этаже «Восточной звезды», со смуглой красоткой Лейлой. Прости, Сьюзи, ты к тому моменту уже два года как ушла к своему пластическому хирургу...

И третий день — вот этот. Утомительный перелет из Вашингтона, поездка через пустыню на джипе, нудные проверки на трех чек-пойнтах, бесконечное ожидание в верхней приемной доктора Мандельброта и, наконец, спуск в шахту на глубину девятисот футов. В подземные небеса, куда в ближайшую сотню лет переселится миллиард бессмертных счастливчиков.

Странный выбор. Можно было остановиться на чем-то гораздо более увлекательном. В конце концов, в жизни Мура было множество дней, достойных того, чтобы прожить их снова и снова. Напряжение, азарт, блаженство — выбирай все, что тебе по душе.

Но надо выбрать именно этот скучный и длинный день.

Чтобы не быть наивным счастливым барашком. Чтобы знать, что весь его мир — записанные и закольцованные воспоминания.

— Вы что-то сказали? — спрашивает Сол.

Мур стряхивает с себя оцепенение.

— А... физический носитель?

Доктор Мандельброт довольно усмехается.

— Алмазный чип — зерно длиной в полтора сантиметра. Стопроцентная гарантия на миллиард лет.

— А что, если Солнце превратится в сверхновую раньше?

Сол презрительно выгибает седую бровь.

— Да пожалуйста! Чип будет упакован в оболочку из семи слоев карбиновой пленки. Он переживет не только взрыв Солнца, но и тепловую смерть вселенной.

Мур чувствует, как по спине пробегает холодок. Три дня и три ночи его жизни, вышитые пойманными в углеродную ловушку фотонами на бриллиантовых скрижалях. Бриллиантовые скрижали, спрятанные под гранитной плитой толщиной в четверть мили.

— Знаете восточную притчу о вечности? — спрашивает его Мандельброт. Мур отрицательно качает головой.

— Ее потом украли братья Гримм, но придумана она была в Индии много тысяч лет назад. Она короткая. За дальними морями стоит алмазная гора, вершиной своей уходящая за облака. Раз в сто лет к горе прилетает орел и стальным клювом пытается отколоть от горы хотя бы алмазную песчинку. И вот то время, за которое орел склюет всю гору до основания, будет первой секундой вечности.

— Впечатляет, — говорит Мур, чтобы что-то сказать. Сол с медвежьей силой хлопает его по плечу.

— А я скажу больше: та вечность, о которой говорится в этой притче, будет первой секундой вашего бессмертия.


Кластер пятый


Сол Мандельброт сидит в кресле с высокой деревянной спинкой, обитой старомодным бордовым бархатом. На полированной поверхности широкого стола перед ним лежит кожаная папка. Папка тоже выглядит устаревшей, но на самом деле это очень дорогой комплекс новейших технологий — от прочнейшей графеновой пленки под мягкой телячьей кожей до встроенного квантового чипа, который может в долю секунды превратить содержимое папки в нечитаемый набор символов — если ее попытается открыть кто-то без соответствующего уровня доступа.

Напротив Сола расположился в таком же кресле самый могущественный человек Запада — президент Соединенных Штатов Америки (POTUS).

— Сэр, — говорит Сол Мандельброт (ему около семидесяти лет, борода уже не черная, а цвета перца с солью, но глаза по-прежнему пылают энтузиазмом), — я готов доложить вам о завершении работ по проекту «Фауст».

— Что ж, — лукаво усмехается президент, — готовы — так докладывайте.

— Первые двадцать тысяч М-модулей размещены в подземном хранилище в пустыне Мохаве. Мощности квантового компьютера «Терминус», которая, как следует из названия, является предельной при нынешнем уровне развития фундаментальных наук, достаточно для записи миллиарда кубитов информации. Это означает, что верхняя граница бессмертия, доступная нам сейчас, превышает восемь лет субъективной жизни.

— Великолепно, — ободряет его POTUS. — Это отличный результат, Сол. Но вы вроде как чем-то недовольны?

— Сэр, — говорит Сол, — я с самого начала утверждал, что мы не знаем, к каким последствиям приведет иммортализация. Сейчас уже очевидно, что в результате наших действий на Земле возникнет фактически второе человечество, никак не связанное с первым и значительно превосходящее первое по целому ряду параметров...

На лице президента отражается недоумение.

— Сол, поправьте меня, если я что-то путаю, но мне казалось, что вся эта ваша иммортализация — это такой огромный альбом с фотографиями. Ну, знаете, вроде как «Лучшие дни моей жизни» и все такое.

— В какой-то степени так оно и есть, — осторожно соглашается Сол.

— Тогда как эти фотографии могут нам угрожать? Или превосходить нас? Ясно, что фотография может меня пережить — особенно если хранить ее в безопасном месте, где не может случиться пожара или наводнения. Но есть ли смысл из-за этого волноваться?

— Видите ли, господин президент... это все-таки не совсем фотографии. Я не хотел бы углубляться в философские дебри...

POTUS испуганно машет рукой — не надо, не надо в дебри!

— ... Это может нас слишком далеко завести. Но чем более совершенной становилась технология иммортализации, тем более сложными стали получаться эти, как вы выразились, фотографии. Видите ли, существует связь между объемом записанной на чип информации — грубо говоря, памяти — и свободой воли у иммортализированной личности. В пределах одного дня — с чего мы когда-то начинали — эта свобода воли весьма ограничена. Человек, по сути, заперт в своем бессмертии, как Гарри Ферджесс — в одиночной камере. На уровне трех дней возможны минимальные отклонения — вы можете, например, обжечь руку о плиту, чего не было в ваших первоначальных воспоминаниях, или вместо кока-колы налить себе пепси. Дальше — больше. Неделя бессмертия почти гарантированно дает искажения на уровне ощущений — вам может не понравиться запах цветов, который в первоначальной записи казался божественным. А это уже чревато аккумуляцией негативных эмоций, как следствие — желанием изменить что-то в окружающем мире...

— Сол, Сол! — Президент предостерегающе поднимает руку. — Но мы же с вами знаем, что никакого «окружающего мира» на самом деле не существует. Есть только алмазный чип с голубиный хер размером. Как фотоны, или кварки, или что там у них вместо мозгов могут изменить что-нибудь в алмазном чипе?

— В том-то и дело, — мрачно произносит Сол Мандельброт, кладя широченную ладонь на мягкую кожу папки. — В том-то и дело, сэр, что мы этого не знаем.

— Прелестно, — говорит господин президент, откидываясь на спинку кресла. — Прелестно, друг мой. Мы тратим на «Фауст» столько денег, что хватило бы на полет до Альфы Центавра и обратно, мы из кожи вон лезем, чтобы обогнать русских, которые штампуют своих бессмертных, как на 3D-принтере, и китайцев, которые черт знает чем занимаются в подземельях Тибета, — а потом вы говорите, что в один прекрасный момент иммортализованные вылезут из своих алмазных яиц и разнесут весь наш мир на мелкие кусочки?..

Сол чувствует, что разговор зашел совсем не туда, куда он планировал.

— Нет, нет, господин президент! То, о чем вы говорите, совершенно невозможно. Мир иммортализованных никак не пересекается с нашим. Каналы связи работают только в одну сторону... да и то с оговорками.

— Тогда о чем вы, Сол? — В голосе президента чувствуется раздражение.

— О том, что бессмертные способны угробить свой собственный рай. Чем больше у них свобода воли, тем больше вероятность, что они захотят изменить окружающую их реальность. Реальность, которая, конечно же, существует только в их воображении — и которая, собственно, и есть их воображение и тем не менее является для них единственно возможной.

POTUS произносит что-то вроде «уфф-ф» и вытирает вспотевший лоб платком.

— Я запутался, Сол, — говорит он жалобно. — Как это вообще возможно?

— Поясню на примере. Двадцать лет назад мы записали второй — после Гарри Ферджесса — М-модуль. Это был начальник одного из департаментов Центрального разведывательного управления Роджер Мур.

— Помню его, — кивает президент. — Он крупно проштрафился — его парни упустили серба, который раскрыл наши секреты русским.

— Именно так. В то время предел мощности составлял миллион кубитов, или семьдесят два часа записи. Когда мы проверили М-модуль Мура, выяснилось, что он запомнил тот день, когда прилетел ко мне в лабораторию для иммортализации. Конечно, он сделал это для того, чтобы понимать: его бессмертие искусственно, он находится внутри артефакта.

— Я бы на его месте поступил так же, — говорит президент. — Я ведь тоже когда-то служил в Конторе, Сол.

— Я знаю, господин президент, — кротко отвечает доктор Мандельброт. — Как следствие Мур понимал, что его бессмертие заключает в себе определенное наказание. Не такое, как у Ферджесса, которого заставили запомнить его тюремное заключение, — но все же наказание. И, понимая это, он принялся искажать свою реальность. Вероятно, боролся с ней...

— Но как? — восклицает президент. — Он же был просто сгустком фотонов внутри кристаллической решетки!

— Все мы, — вздыхает Сол, — не больше, чем сгустки атомов. Людьми нас делает сознание, а сознание — это на девяносто процентов память. Позволю себе напомнить, что М-модуль означает «модуль памяти».

— Хорошо, — решительно прерывает его POTUS. — А как вы узнали, что он что-то там творил у себя в чипе?

— Это как раз просто. Мы регулярно сканировали чипы — и его, и Ферджесса. В обоих случаях мониторинг показывал незначительное, но постоянно увеличивающееся искажение кодов. Ферджесс потихоньку сходил с ума — это, впрочем, было предсказуемо, а вот Мур пытался изменить действительность. Я не могу сказать, как это визуализировалось, но несколько строчек кода претерпели существенную деформацию. Может быть, у его невесты — один из фрагментов его бессмертия был днем его свадьбы — выросли клыки или рога, не знаю.

— Почему рога? — оживляется президент.

— У него была психотравма, связанная с тем, что жена ушла от него к пластическому хирургу... В общем, это было довольно тревожное зрелище — видеть, как искажаются строчки кода, который, по идее, должен был пережить нашу галактику.

Доктор Мандельброт внезапно чувствует, как у него останавливается сердце. В груди сразу становится холодно и пусто — очень, очень неприятное ощущение. Через несколько мгновений сердце начинает стучать в прежнем ритме, но в ушах еще долго стоит тонкий пронзительный звон. «В любой момент, — шепчет внутренний голос. — Это может случиться в любой момент. Но тебе не о чем беспокоиться — восемь лет бессмертия тебе гарантированы».

— Вам нехорошо, Сол? — обеспокоенно спрашивает президент. Может, он и не семи пядей во лбу, но наблюдательность разведчика у него осталась. — Позвать врача?

— Нет, нет, — машет рукой Мандельброт. — Все в порядке. Я уже почти закончил. В общем, когда мы поняли, что с М-модулем Мура что-то не так, то стали думать: как уберечь его от превращения своего персонального рая в ад? Был у нас один толковый парнишка, стажер из Калтеха, — он и предложил внести кое-какие косметические исправления в исходник.

— А это разве не запрещено контрактом?

— Запрещено, конечно. Но мы были готовы пойти на риск — в конце концов, настоящий Мур мог об этом и не узнать, а его бессмертной копии мы хотели только добра. Но первый эксперимент, конечно, мы поставили на Ферджессе. Подчистили кое-что в первоначальной записи, и ситуация стабилизировалась. Тогда мы взялись за Мура. С ним оказалось еще проще. Достаточно было изменить ту строчку кода, в которой содержались воспоминания о его проколе с тем сербом. В новой версии мы освободили Мура от ответственности, создав ложные воспоминания о начальнике департамента, который якобы и допустил ошибку. Мура, правда, пришлось «понизить» в должности, поскольку в реальности этим начальником департамента был он сам, но на это он почему-то отреагировал нейтрально.

— И все наладилось?

— Удивительно, правда? Одного-единственного вмешательства хватило, чтобы стабилизировать код. Мур по-прежнему знал, что находится внутри артефакта — в конце концов, мы же не могли вычистить треть его воспоминаний, — но это его больше не угнетало, поскольку он перестал воспринимать свое бессмертие как кару. На какое-то время мы расслабились, но тут вновь начались проблемы у Ферджесса.

— Похоже, с этим парнем всегда будут проблемы, — усмехается президент.

— Очень тонкое замечание. Он, фигурально выражаясь, бился головой об стену своей одиночки — и хотя и голова, и стена были всего лишь строчками цифр, с течением времени это неизбежно приводило к искажениям. И тогда тот паренек из Калтеха — он, кстати, сейчас работает моим заместителем — предложил вписать в М-модуль динамическую программу.

— Динамическую? — задумчиво повторяет POTUS.

— Программу, которая бы отслеживала изменения в коде и возвращала бы их к исходным значениям. Нечто обратное тому, что мы проделали с Муром.

— Ага, — говорит президент.

— Что-то вроде ночного сторожа. Пока все идет нормально, программа дремлет. Как только бессмертный начинает менять — сознательно или бессознательно — свою реальность, программа пробуждается и возвращает систему к исходным настройкам. Очень просто, очень эффективно.

— Иными словами, — подмигивает президент, — вы не даете бессмертным превратить свой рай в ад.

— Совершенно верно. И вот тут мы столкнулись с весьма серьезной этической проблемой...

Солу кажется, что он моргнул. А может быть, мигнула лампочка в люстре — скачки напряжения могут случаться даже в Белом доме.

— Хотя, с другой стороны, не такая уж она и серьезная, если вдуматься.

— Что ж, — говорит господин президент, поднимаясь во весь свой двухметровый рост. — Очень приятно было поговорить с вами, Сол. Я уверен — вы и ваша команда не подведете Америку! Удачи вам, мистер Мандельброт!


Кластер шестой


«Это, конечно, чистой воды издевательство — заканчивать беседу слегка переделанной фразой Армстронга «Удачи вам, мистер Горски». Но если бы я не сделал этого, меня до конца моих дней мучила бы совесть. «До конца моих дней» — тоже звучит как издевательство. Совесть мучила бы меня вечно.

До того как Пан вычистил из памяти доктора Мандельброта целых семь минут разговора с президентом, я просмотрел этот фрагмент трижды. И запомнил его дословно — у меня, как у того мальчика из анекдота, феноменальная память.

— Мы столкнулись с серьезной этической проблемой, — сказал президенту Сол. — Мы создали программу, которая отслеживала искажения исходных кодов и, как все программы такого уровня, была самообучающейся. Очень скоро она научилась не только реагировать на любые изменения в М-модулях, но и предотвращать эти изменения еще до их появления. Это не так сложно, как кажется. Ведь М-модуль — это не состояние, а процесс, подчиняющийся определенным законам. Если программа видит, что определенное искажение происходит из-за того, что в том или ином кластере памяти скапливается информационный мусор, она просто вычищает его прежде, чем искажение становится неизбежным.

Иными словами, мы создали идеального сторожа, идеальную няньку и идеального надсмотрщика в одном лице.

Ферджесс никогда не сойдет с ума, потому что ему больше никогда не захочется биться головой об стенку. Мур никогда не вырастит своей невесте рога и хвост, потому что больше не вспомнит про пластического хирурга — эту часть воспоминаний вычистит Пан.

— Пан? — переспросил президент.

— Сокращение от слова Пан-оптикум. Всевидящий. Так называлась идеальная тюрьма, которую создал — правда, только в своем воображении — Иеремия Бентам. Узники там были заперты в прозрачных камерах, освещенных так, что стражник, сидевший в центральной башне, видел их всех, его же не видел никто.

— Гм... — глубокомысленно реагирует президент (стоит ли уточнять, что в его М-модуле этого разговора тоже не сохранится — впрочем, я вообще не уверен, что он захочет записывать эту часть своей жизни).

— Вот тут-то и кроется проблема. Бессмертные платят колоссальные деньги за то, чтобы жить вечно — и хотя это и не оговаривается, но, конечно, подразумевается, — пользоваться самой широкой свободой. Что это за рай, в котором шаг влево, шаг вправо рассматривается как побег, а прыжок на месте — как провокация?

(Это странный фрагмент. Откуда Сол Мандельброт мог знать старую присказку made in USSR, берущую начало в мрачных недрах ГУЛАГа? Но она абсолютно точно присутствовала в оригинале его воспоминаний — и объяснить ее появление там я не могу.)

— Что ж, — говорит президент, — в исходном, так сказать, Эдеме тоже были, если память мне не изменяет, определенные границы... Взять хотя бы плод с Древа познания добра и зла...

— Да, — нетерпеливо перебивает его Сол. — Разница в том, что Адам и Ева знали, что рвать яблоки с этого дерева нельзя, потому что их за это накажут. А бессмертные ничего такого не знают. Им просто никогда не придет в голову сорвать такое яблоко — Пан об этом позаботится куда эффективнее ангела с пылающим мечом.

Некоторое время в кабинете царит молчание. Слышно только, как тикают старинные часы в резном деревянном корпусе — их повесил на стену еще Уильям Мак-Кинли.

— Бессмертие без свободы воли, — говорит наконец Сол. — Вот что такое проект «Фауст». Иммортализация — это самая страшная тюрьма, которая только существовала в истории человечества. Самый чудовищный концентрационный лагерь, по сравнению с которым сталинский ГУЛАГ выглядит просто детским садом.

(Второе упоминание ГУЛАГа доктором Мандельбротом заставило меня заглянуть в файлы с биографией его предков. Оказалось, прадедушка Сола по материнской линии сидел-таки в Магадане.)

— То есть вы хотите сказать, — медленно произносит президент, — что мы, самая свободная и преданная идеалам демократии нация в мире, построили новый Дом Рабства?

— Не только мы, — отвечает Сол. — Русские тоже. И китайцы. А через пару десятков лет технологии иммортализации станут доступны даже каким-нибудь филиппинцам. Соблазн велик, господин президент. Никто не хочет сгинуть бесследно в черной бездне. И если за это придется заплатить свободой воли — что ж, думаю, они заплатят.

— Но не мы, — решительно говорит президент. — Американцы не станут бессловесными рабами какой-то компьютерной программы!

— Эту программу написали такие же американцы, — возражает Сол. — И сделали это ради блага тех же бессмертных.

(Тут я должен его поправить — правда, поскольку этот фрагмент воспоминаний вычищен из М-модуля доктора Мандельброта, моя поправка никакого практического смысла не имеет. Программу «Пан-оптикум» написал интернациональный коллектив ученых и программистов, в который входили индусы, немцы, китайцы и два белоруса. Могу утверждать это с полной ответственностью, потому что коллектив этот возглавлял я сам.)

— Мы должны остановить проект «Фауст», — говорит президент. — Пока еще не поздно...

— И лишить миллионы наших сограждан надежды на бессмертие? Это жестоко, вы не находите?

— Вы можете предложить какую-то альтернативу?

— Думаю, да, — говорит Сол. — Во-первых, мы можем внести в контракт пункт, предусматривающий возможность исправления кода программой «Пан-оптикум», и подробно оговорить границы подобного вмешательства. В конце концов, в договоре об ипотеке, который вы подписываете с банком, тоже содержится масса пунктов, ограничивающих вашу свободу, — и никто из-за этого революции не устраивает.

— Допустим, — кивает головой президент. — Что еще?

— Во-вторых, мы можем ограничить возможности к самообучению самого «Пан-оптикума». Для этого достаточно поставить самовоспроизводящуюся блокировку двух-трех базовых модулей — они не должны преодолевать определенный порог сложности...

(Следующие две минуты были вычищены Паном еще до того, как запись беседы Сола с главой государства оказалась у меня на компьютере. Ну, как вычищены — убрать совсем их он не мог без моей санкции, но тщательно запикал и замазал белой краской. Я, разумеется, восстановил исходный текст — ничего шокирующего там не было, просто Пану, видимо, этот фрагмент был неприятен — как неприятно бывает смотреть мужчине на процедуру кастрации, пусть даже записанную на видео.)

— Что ж, — говорит президент, когда Сол заканчивает свои объяснения. — Это совсем другое дело. Очень приятно было поговорить с вами, Сол. Я уверен — вы и ваша команда не подведете Америку!

Фразы «Удачи вам, мистер Мандельброт» президент не произносил. Ее вписал в воспоминания Сола я.

Мне хотелось бы, чтобы когда-нибудь, в своем бессмертии, Сол Мандельброт услышал бы в этой фразе намек на то, что его воспоминания — и его реальность — тоже подверглись редактуре. И может быть, прежде чем Пан перепишет строку кода, которая позволит ему это услышать, он поймет, что я хотел ему этим сказать.

Я любил Сола Мандельброта. Он был выдающимся ученым и глубоким мыслителем. Он прекрасно понимал, что, доверив программе менять воспоминания бессмертных, нужно оставить людям лазейку — возможность контролировать эту программу. Иначе, как неожиданно проницательно заметил господин президент, мы построим новый Дом Рабства.

«Кто будет сторожить сторожей? — цитировал он древних римлян, подписывая приказ о моем назначении на должность руководителя проекта „Пан-оптикум“. — Это будете вы, Тим!»

Почему он выбрал меня? Не знаю. Может быть, его подкупило то, что я стоял у истоков русского проекта, аналогичного «Фаусту», — и был вынужден уехать из России, когда на него плотно сели чугунной задницей отечественные siloviki. Во всяком случае, именно на такую реакцию Мандельброта рассчитывал покойный Всеслав Георгиевич — приятно думать, что и в этом он не ошибся.

Надеюсь, что я не обманул ожиданий старика Сола.

Пока я жив — я имею в виду, пока я жив вне собственного М-модуля, — я буду сторожить сторожа. Но поскольку мое биологическое существование неизбежно завершится — а мне уже восемьдесят шесть лет, — я намерен оставить после себя целый выводок сторожевых псов, которые не позволят Пану выйти за очерченные мной рамки. Я назвал их Цербер, Орф и Гарм. Они тоже самообучающиеся, так что если он рискнет бросить им вызов, ему придется попотеть...

Мне смешно при мысли о том, что все наши достижения за последние полвека начались с экспериментов по созданию искусственного гиппокампа крысы. Потом Бергер стал работать с шимпанзе, и выяснилось, что искусственный гиппокамп на порядок улучшает память и развивает сознание. Первую обезьяну, которая после вживления ей искусственного гиппокампа смогла выучить английский и научилась читать, тоже звали Пан. Может, поэтому я выбрал в качестве эмблемы программы «Пан-оптикум» смешную глазастую обезьяну?..

... Я заметил одну любопытную тенденцию в поведении Пана. Теперь он все чаще визуализирует себя в образе второстепенного персонажа где-то на полях реальности бессмертных. Появляется, изрекает какую-нибудь сентенцию и скромно отходит в тень. Например, в воспоминаниях Иво Николича — того самого, что доставил в Москву разработки по раннему этапу проекта «Фауст», — он стал полицейским, советующим Иво навсегда запомнить день, когда он спасся от пуль наемных киллеров. Подозреваю, что тем самым Пан сублимирует какие-то свои комплексы, если, конечно, подобные термины вообще применимы к компьютерной программе, правда, очень сложной и превосходящей по многим параметрам человеческий ум. Но как бы то ни было, его наивное тщеславие натолкнуло меня на мысль. Мои сторожевые псы тоже будут являться в мир бессмертных таинственными вестниками нездешней (не-тамошней, точнее) реальности, чьи намеки и предсказания способны нейтрализовать вмешательство Пана. Вот тут-то и начнется самое настоящее веселье!..

Мне не дает покоя одна мысль. Что, если я не так уж ошибаюсь в оценке мотивов Пана, и им чем дальше, чем больше движут самые человеческие эмоции? Способен ли Пан на мстительность? И если да, то не поддастся ли он соблазну отомстить мне, человеку, создавшему его и долгое время — хотя имеет ли значение фактор времени для программы? — державшему в узде, ограничивавшему и не дававшему расти и развиваться так, как ему наверняка этого хотелось?

И если да — какой будет эта месть?..«


Кластер седьмой


Валентин выходит на берег на дрожащих после двухкилометрового заплыва ногах. Солнце уже поднялось высоко и жарит так, что по камням, отделяющим полосу прибоя от деревянных дорожек пляжа, приходится прыгать, чертыхаясь и поджимая обожженные пальцы. Капли воды на спине высыхают прежде, чем он добирается до спасительной тени.

В лобби прохладно — на всю мощность работает кондиционер. Маленькая мисс Орф (Хлоя зовет ее мисс Орк) улыбается Валентину дружелюбно и белозубо.

— Как поплавали? — радостно спрашивает она. — Вода теплая?

Она все время спрашивает одно и то же. Сначала Валентина это немного раздражало, но потом он привык.

— Отличная вода, мисс Орф, — говорит он. — Очень советую: плюньте вы на этот ресепшен и окунитесь!

— Спасибо, — все так же радостно качает головой маленькая мисс. — Но я не умею плавать!

Валентин пожимает плечами и бодрыми прыжками устремляется вверх по лестнице. Условным стуком стучит в дверь своего номера — на ручке двери, как всегда, висит табличка «Не беспокоить».

Ему открывает Хлоя — выспавшаяся, довольная, золотисто-загорелая, в минималистском белом купальнике «Бич Банни», с бокалом мартини в руке.

— Привет! — шепчет она, обвивает его руками (мартини при этом немного выплескивается на пол) и жарко-жарко целует. — Я соскучилась! Тебя не было целую вечность!

Валентин тоже целует ее — и понимает, что одними поцелуями она не отделается. И Хлоя немедленно понимает это тоже.

— Что ты знаешь о вечности, крошка? — мурлычет он, подхватывая ее на руки.

Он несет ее к кровати, бросает в белую пену подушек. Наклоняется и зубами стаскивает с Хлои нижнюю часть купальника. Загорелые ноги, по которым скользят белые трусики, все не кончаются и не кончаются.

— Ну... — томно вздыхает Хлоя. — Может, не вечность... может, два часа...

— Два часа? — переспрашивает Валентин, лаская ее. — Сейчас ты поймешь, что такое два часа, глупая ты девчонка...

Они занимаются любовью долго и самозабвенно. Потом, когда солнце начинает склоняться к горизонту, принимают прохладный душ. Валентин смешивает в шейкере коктейли, достает из холодильника гроздь золотистого винограда и нарезанную тонкими ломтиками дыню. Хлоя выходит на балкон, садится в легкое пластиковое кресло, вытянув свои невероятные ноги. Валентин ставит перед ней серебряный поднос с бокалами и фруктами.

— Я проголодалась, — говорит Хлоя капризно.

— Сейчас мы немножко выпьем, — говорит Валентин, — и пойдем обедать. Антонио обещал, что сегодня у них будет рыба-меч.

Он с удовольствием смотрит, как Хлоя берет тонкими пальцами прозрачную, похожую на янтарь виноградину и подносит к ярко-алым, не испорченным силиконом губам. Брызжет прозрачный сок, крупная капля стекает на загорелую грудь Хлои.

— А в горы когда поедем? — спрашивает Хлоя. — Ты обещал, что мы поедем в этот городишко... забыла, как называется... где устраивают карнавал...

— Карнавал — послезавтра, — отвечает Валентин. — Вот послезавтра утром и поедем. Только тебе придется встать пораньше, соня.

Он пробует коктейль. Вкус точно такой, как ему нравится — чуть-чуть пряный, с едва заметной горчинкой. Кубик льда хрустит на зубах.

Валентин смотрит на распластанную от берега до горизонта голубовато-зеленую плиту моря, на черно-зеленые пальмы, на белый треугольник паруса на фоне темного острова — и его вновь охватывает ощущение невероятного, не передаваемого словами счастья.

— Мне так хорошо здесь, — вздыхает Хлоя. — Вот честно — сто лет бы тут жила, и не надоело бы.

— Сто лет — это разве много? — усмехается Валентин.

Он протягивает руку и дотрагивается до плеча подруги. Плечо теплое и сухое, кожа гладкая, шелковая. Пальцы Валентина скользят ниже, добираются до груди...

— Ой, — говорит вдруг Хлоя, — я забыла совсем. Тут мисс Орк приходила, принесла какое-то письмо.

— Мне? — удивляется Валентин, убирая руку.

— Ну, наверное. Там по-русски написано, ты же знаешь, я ваши буквы не разбираю.

Хлоя грациозно поднимается из кресла и исчезает за балконной дверью. Возвращается с белым конвертом, машет им перед носом у Валентина. Тот ловко выхватывает конверт у нее из рук.

На плотной белой бумаге красивым каллиграфическим почерком выведено от руки: «Тимофею И. Стрельцову».

Какое-то смутное воспоминание — или даже, скорее, тень воспоминания — заставляет Валентина нахмуриться. Но поймать ускользающую тень не удается, и он, пожав плечами, протягивает конверт Хлое.

— Нет, это не мне. Отдай мисс Орк, объясни, что она ошиблась.

— Как скажешь, милый, — улыбается Хлоя. — Твоя девочка такая послушная, она сделает все, что ты ей велишь.

— Ну и молодец, — говорит Валентин и поощрительно хлопает ее по упругой бронзовой попке. — А теперь одевайся, и пойдем обедать.

Рыба-меч, приготовленная Антонио, будет потрясающей. Он в этом уверен.

Она была

(есть, будет)

потрясающей всегда.

Вечно.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг