Линдси Фэй

Евангелие от царицы Савской

ПИСЬМО КОЛЕТТ ЛОМАКС А. ДЭВЕНПОРТУ ЛОМАКСУ, 3 сентября 1902 года


Здравствуй, мой дорогой и единственный!

Ты и представить себе не можешь, с какой безответственностью я сегодня столкнулась.

Ты прекрасно знаешь, что я никогда не требую отдельной грим-уборной, если мы выступаем в театре, ибо сама мысль об этом предполагает бездушное пренебрежение к нуждам других артистов. Однако не могу принять как должное, когда мне бронируют место в вагоне второго класса (!) в поезде из Реймса в Страсбург. Носильщик заверял меня, что у мелкой железнодорожной компании, услугами которой пришлось воспользоваться нашей труппе, отдельных купе попросту нет, — и все же, мне кажется, я не напрасно подозреваю, что импресарио снова одурачили свою «восходящую звезду». Один запах супа из соседнего вагона-ресторана поверг бы меня в уныние, даже если бы я не сидела, сцепив лодыжки.

Как же я ненавижу krautsuppe![1] Право слово, дорогой мой, преисподняя пропитана ароматом разваривающейся капусты.

Пока я пишу тебе, маленькие городки — скошенные крыши и шпиль единственной церквушки — проносятся мимо меня один за другим, словно почтовые открытки. Ужасно утомительно. Помимо того что я лишена возможности уединиться для вокальных упражнений, отдых, которому я обычно предаюсь в дороге, нарушен храпом машинистки, едущей к новому месту службы, и рыданиями младенца, беспрестанно досаждающими нам. Благодарение счастливой судьбе, что наша Грейс уже выросла и не навлекает на себя подобного неудовольствия окружающих, — впрочем, как ты нередко напоминаешь мне, я недостаточно часто бываю дома, чтобы утверждать это с научной достоверностью. Твоя правота ранит меня сильнее, чем я в силах выразить. Пожалуйста, обними покрепче нашу дочурку и знай, что никогда еще я не проявляла столь вопиющей неблагодарности за возможность отправиться в оперное турне.

Как отнеслись коллеги к твоей просьбе назначить жалованье более приличествующее помощнику библиотекаря? И главное, что сказал библиотекарь? Не могу представить себе более достойного кандидата на повышение, чем ты, и поэтому живу с надеждой на то, что ты бурно праздновал и попросту забыл сообщить своей супруге о радостном известии.

Бесконечно любящая тебя

Колетт Ломакс


ЗАПИСКА, ВЛОЖЕННАЯ В БЛОКНОТ А. ДЭВЕНПОРТА ЛОМАКСА, 3 сентября 1902 года


Дорогой папа!

Сегодня утром, когда я ловила на заднем дворе бабочек сачком, подаренным тобой, мисс Черч спросила, не хочу ли я пойти в дом и зарисовать форму их крыльев, как я запомнила, я хотела, но еще подумала если есть бабочки, разве нет фей? Ты всегда говоришь, что они сущиствуют только в нашем вображении, но я знаю мы должны использовать научный подход и выяснить наверняка и может быть они все таки есть! Я пыталась найти докозательство что они не сущиствуют и мне не удалось.

С любовью,

Грейс


ОТРЫВОК ИЗ ДНЕВНИКА А. ДЭВЕНПОРТА ЛОМАКСА, 3 сентября 1902 года


В последнее время пытаюсь постичь непостижимое.

Скажем, как может быть, что при лечении смертельно опасных вирусов, наподобие сибирской язвы и бешенства, противоядия получают из ядов и доктор уровня Пастера может создать вакцину из самой болезни? Как получается, что моя жена Летти, казалось бы «бесконечно» меня любящая, подписывает оперные ангажементы, которые на ближайшее будущее лишат меня ее присутствия? Как получается, что помощник библиотекаря, которого то и дело заверяют в ценности его знаний, не может себе позволить даже собственного экипажа, не говоря уже об автомобиле, и вынужден по большей части пользоваться подземкой? Я всегда ценил парадоксы, но, надо признать, среди них есть и неприятные.

Возьмем, например, следующее противоречие: комплименты — по крайней мере, получаемые мною как работником Лондонской библиотеки — превратились в сущее наказание. В тот момент, когда библиотекарь неявно выражает мне похвалу — легонько сжимает мое плечо иссохшей рукой, когда мы проходим между стеллажами, а если слышит, как я даю совет посетителю, натужно кашляет в знак одобрения, — у меня незамедлительно начинают консультироваться по бесчисленному множеству новых тем. На прошлой неделе — по редкой разновидности папоротника венерин волос, на этой — по принципам мостостроения. На следующей я должен собраться с духом и приготовиться отвечать на запросы о монофонических песнопениях, а может, о рационе черных домашних свиней.

Ведь не настолько трудной должна быть жизнь помощника библиотекаря? Я бреду через Сент-Джеймс-сквер к странному вытянутому зданию, белый известняковый фасад которого и бесчисленные окна, искажающие расплывчатые очертания безликих посетителей, постоянно покрыты тонким слоем сажи из-за нескончаемого тумана, — и, едва ступив на ковер в холле библиотеки, уже чувствую усталость. Когда я добираюсь до гардероба, чтобы повесить пальто, у меня больше нет сил. Получать любые знания — наслаждение для меня, но трудно представить себе, чтобы во времена Карлейля[2] поощрялся сизифов труд.

А может, и поощрялся, только помощники библиотекаря сочли разумным не оставлять записей о своих горестях.

В довершение ко всему из-за разъездов Летти на меня легла непреложная обязанность — заботиться о душе и мыслях маленькой Грейс. Как оказалось, эта важная задача приводит меня в волнение, зачастую чрезмерное, учитывая, что: 1) я — довольно известный ученый, жадно поглощающий любые знания, и должен быть уверен в себе; 2) Грейс — исключительно смышленый и благовоспитанный ребенок; 3) за шесть месяцев Летти провела дома не больше пары недель, так что мне пора бы привыкнуть.

Правда, ее присутствие весьма разорительно, но намного несноснее досада, вызванная ее отсутствием. Спешу заметить: когда мы женились, я знал, что ее вкусы тяготеют скорее к шампанскому со свежими устрицами, чем к пиву с орешками. Но Летти по-своему великолепна в своих причудах, и прежде, когда я больше воспевал огни в прическе, чем то, что находится под диадемой, у нас еще не было дочери, желающей знать, весят ли что-нибудь лунные лучи. Лишенный помощи Летти, которая выдала бы восхитительно-бездумный ответ, сегодня утром я самым глупым образом оказался на распутье: с одной стороны, мне хотелось уверить Грейс, что при достаточной чувствительности вес лунного света можно ощутить, а с другой — что, согласно новейшим представлениям, здесь правильнее говорить не о плотности, а о скорости.

Ну да хватит о Летти. Мне хочется думать, что она счастлива, и я говорил ей об этом бессчетное число раз, а счастливее всего она, когда поет. И поэтому мы, все прочие, идем своей дорогой, предоставленные сами себе, и не возмущаемся. Стану представлять себе Летти с заколотыми наверх золотыми волосами, которая стоит у огней рампы, улыбаясь лукавой и мудрой улыбкой; тем и удовлетворюсь.

В конце концов, когда я провожу время с Грейс, то незаметно обретаю покой. К моему изумлению, то же происходит и с Грейс. Мы всего лишь рассматриваем акварели и учимся свистеть, и ничто не отвлекает нас от солнечного света на заднем дворе или от веселых обоев с зеленым плющом, которыми оклеены стены детской. Пусть это отдает самомнением, но подозреваю, что, если я буду проводить с Грейс больше времени, это благотворно скажется на ней. Не сомневаюсь, что мисс Черч прикладывает должные усилия, но ей не свойственны ни правильность суждений, ни художественное чутье, а значит, можно рассчитывать лишь на то, что эта гувернантка сделает из ребенка ничем не примечательную серую мышку.

Кстати, о мышках. Сегодня у меня произошла странная встреча с одной из них в Лондонской библиотеке. В мой скромный кабинет вошел Теодор Грейндж, объяснив, что хочет проконсультироваться у меня относительно обрядовой магии, но с тем же успехом он мог бы поинтересоваться, где найти лучшие сырные обрезки (впрочем, я вооружен нужными книгами, чтобы прийти ему на помощь и в том и в другом случае). Тонкие губы моего гостя подергивались при каждом его заявлении, карие глаза были тусклыми, волосы поблекли, кожа под глазами порядком обвисла, он часто моргал и всем своим видом олицетворял меланхолию.

— Мистер Ломакс, мне дали о вас превосходнейшие отзывы, — проскрипел он, промакивая пот на верхней губе, хотя для сентября в библиотеке уже довольно холодно, а через окна льется холодно-голубой свет. — Вы непременно должны рассказать мне все, что знаете о черной магии, — все сразу.

— В таком случае расскажу, — неуверенно проговорил я в ответ на этот необычайный запрос. — Мистер?..

— Грейндж, сэр, Теодор Грейндж. Хвала Господу! — выдохнул он. — Я боялся, что вам будет недосуг. Сам главный библиотекарь сообщил мне, что ваши познания поистине энциклопедичны, сэр!

— Да что вы! — вздохнул я.

— Святая правда! Вы моя последняя и главная надежда — без вашей авторитетной поддержки, сэр, братство Соломона через год может прекратить свое существование. Наше общество разваливается! Трещит по швам! И хотя я вступил в его ряды позже остальных, мое сердце разрывается при мысли об этом.

— Такого нельзя допустить, — не слишком убежденно произнес я и повел его к нужным стеллажам по узким проходам между полированными деревянными полками.

Пытливые посетители, требующие сказать им со всей определенностью, существуют ли феи, драконы и суккубы, оказываются, как правило, малообразованными чудаками (не берем в расчет малышку Грейс, которой положено спрашивать об этом); я поймал себя на мысли о том, что Грейндж вызывает у меня необъяснимое участие. Этот господин казался хрупким, как древняя бумага. Пока мы шли, тихонько поскрипывая ботинками о кованые ступени, я сочувственно его слушал. Грейнджа особенно интересовали гримуары[3] и их полезность. Осторожно, так же как я развенчивал бы перед Грейс волшебный ореол Санта-Клауса, я сообщил ему, стараясь не высказываться слишком категорично, что полезность их пренебрежимо мала. В нашем собрании имеется несколько оккультных текстов, которые наверняка ему подойдут.

— С вашей авторитетной помощью я смогу раз и навсегда доказать или опровергнуть подлинность Евангелия от царицы Савской! — объявил он, пожимая мне руку.

— Буду весьма рад, — заверил я, по-прежнему пребывая в недоумении. Все это начинало меня забавлять.

Теодор Грейндж не выходит у меня из памяти и сейчас, когда я с бокалом бренди в руке сижу, вытянув ноги к камину, а Грейс перебирает мои астрономические карты. Странно, что он настолько завладел моими мыслями, ибо я не знаю, доведется ли мне еще раз перекинуться с ним парой слов. Я выдал ему наши самые серьезные книги по такому сомнительному предмету, как темная магия, и, возможно, меня не будет на месте, когда он придет их возвращать. Моему любопытству к этому человеку, видимо, так и не суждено удовлетвориться. Ну да ладно, надо помочь Грейс, которая просила меня доделать вместе с ней подвижную модель Солнечной системы, а потом написать ответ Летти. После того как помощник библиотекаря выполнил свою работу, намерения Грейнджа никоим образом его не касаются.

Как причудливо наш ум скользит от одного предмета к другому! Я сижу и любуюсь всеми черточками Грейс, которые сегодня безошибочно доказывают, что она — дочь Летти: бледная кожа, отливающая жемчужным блеском в свете пламени камина, упрямо надутые губки, синие, с зеленоватым оттенком, глаза. И одновременно я испытываю радость, почти облегчение оттого, что она может похвастаться буйными мягкими кудрями каштанового цвета, как у меня, и что у нее квадратный подбородок без ямочки.

Совершенно бессмысленное замечание, хотя, полагаю, весьма типичное для родителя. А на кого же еще, черт возьми, Грейс быть похожей? Постараюсь изо всех сил больше не делать таких примитивных наблюдений и буду считать тему навсегда закрытой.


ПИСЬМО КОЛЕТТ ЛОМАКС А. ДЭВЕНПОРТУ ЛОМАКСУ, 8 сентября 1902 года


Здравствуй, мой дорогой и единственный!

Попыталась привести в порядок тот кошмар, который моя антреприза сочла подобающим для меня жилищем: это взбудоражило бы научное сообщество, если бы исследование плесени считалось прибыльным делом. (А может, оно и вправду прибыльное? Тогда поспеши ко мне и припади к новому источнику богатства!) Чтобы не вдаваться в долгие объяснения, отмечу только, что цвет постельного белья был не вполне обычным, остальное предоставляю твоему плодовитому воображению.

Что поделывает Грейс? Каким утешением было получить от нее рисунок звездной системы, которую вы с ней изучали в телескоп! Пока я еще не слегла с неизлечимой пневмонией (когда я предаюсь подробному изучению этого места, такой исход представляется мне неизбежным), зарисую созвездия, которые я вижу из своего узкого окошка, и попрошу тебя проэкзаменовать по ним Грейс.

Увы, исполнять «Сафо» Массне в этой пародии на европейский город — вовсе не то развлечение, которого мне хотелось бы в последние дни жизни. Думай обо мне с любовью и знай, что я страдала во имя искусства.

Любящая тебя

Колетт Ломакс


ОТРЫВОК ИЗ ДНЕВНИКА А. ДЭВЕНПОРТА ЛОМАКСА, 9 сентября 1902 года


— Мистер Ломакс, все это совершенно не подходит! — оглушительно прогудел сегодня утром Теодор Грейндж, появившийся после шестидневного отсутствия, и с высоты своего немалого роста сгрузил на стол рекомендованные мной книги. — Гримуар, найденный мистером Себастьяном Сковилом, — предмет уникальный. Я подробно изучил книги, которые вы предложили, и вынужден заключить, что найден доселе остававшийся сокрытым демонический текст великой силы и, возможно, еще большей вредоносности!

Я поднял голову. Снимая очки-половинки, я улучил мгновение и внимательно посмотрел на беднягу. Он нашел меня в читальном зале периодики. Заметить меня можно было не сразу: я устроился за белыми колоннами в просторном кожаном кресле, хитроумно спрятавшись от библиотекаря, и исследовал, по поручению одного нашего читателя, древние кельтские монеты. Грейндж опустился в кресло напротив моего, и в свете пламени камина у него на лбу заблестела нездоровая испарина.

— Ваш друг Сковил тоже интересуется оккультными науками? — отважился спросить я, радуясь его появлению, несмотря на занятость.

Он неопределенно махнул рукой:

— Мы все интересуемся, все до единого: братство Соломона для того и существует, чтобы изучать сверхъестественное. Я вступил в него позже всех других, как уже говорил, и поэтому меньше своих товарищей искушен в том, что невежественный люд именует темными искусствами. Видите ли, клуб невелик и состоит из влиятельных деловых людей. Моя компания вкладывает деньги в разнообразные ценные бумаги, и для меня очень важно поддерживать знакомство с такими людьми. Да и по правде сказать, какая разница — заводить дружбу за стаканом виски и сигарой на скачках или за стаканом виски и сигарой, склонившись над магическими манускриптами?

Мне подумалось, что разница весьма велика, но я не стал на это указывать.

— Признаюсь, я был скептиком, — хрипло проговорил Грейндж и содрогнулся. — Гримуар, отравляющий всех, кто осмелится его изучать, кроме тех, чьи помыслы безусловно чисты, а ум пытлив? Абсурд. И тем не менее я больше не сомневаюсь. Евангелие от царицы Савской — текст исключительной силы, такой силы, что управлять ею в состоянии один лишь мистер Сковил.

Постукивая очками по губе, я размышлял о сказанном. По моему разумению, гримуары — парадокс. Как правило, они содержат точные описания ритуалов, необходимых для того, чтобы призвать демонов и подчинить их воле мага. Но обрядовая магия, как считается, в огромной степени зависит от добродетели волшебника — от того, насколько бескорыстен призыв исполнить его повеление, обращенный к ангелам или к их падшим братьям, — а малый, высвистывающий Вельзевула, скорее всего, не замышляет ничего хорошего.

— Книга, отравляющая тех, кто ее изучает? — удивленно переспросил я. — Это просто невозможно.

Грейндж покачал головой, достал из кармана шелковый квадратик и вытер затылок. Вид у него, пожалуй, был гораздо более нездоровый, чем у человека, с которым я познакомился шесть дней тому назад. Вялые складки на шее потемнели и стали пепельными, а в глазах отражалась неутихающая боль.

— Я сам страдаю оттого, что прочел Евангелие царицы Савской, — заявил он. — Заключив — благодаря книгам, которые вы мне выдали, — что оно явно подлинное, я поспешил вернуть злосчастную книгу Сковилу. Он — крупный исследователь эзотерики, он обнаружил Евангелие, и он — единственный, кому оно не приносит пагубных последствий.

Нумизмат, вероятно, выслушал бы невозмутимо всю эту ахинею и вернулся к изучению поэтичных золотых изображений на монетах паризиев[4]. Но я — не нумизмат, поэтому я закрыл книгу, посвященную кельтским монетам, и попросил Грейнджа продолжить рассказ. Бедолага, казалось, был рад сбросить с себя этот груз. Он повернулся в кресле и метнул несколько взглядов в малолюдный читальный зал, словно опасался, что его подслушивают.

— Вот уже два месяца, как я вступил в братство Соломона, — приглушенно начал он. — Один мой знакомый, мистер Корнелиус Пайетт, порекомендовал мне его в качестве полезного хобби — такого, которым занимаются люди с умом, характером и средствами. Я сходил на одно заседание и нашел, что общество и винный погреб вполне соответствуют моим вкусам, а предмет разговора представляет для меня немалый интерес. Вы знакомы с разновидностями церемониальной магии? Честно говоря, сэр, поначалу я ничего о них не знал, но потом увлекся до одержимости.

— Отчасти знаком, — признался я, вытирая очки-половинки о рукав. — В самом общем смысле чародейство делится на белую и черную магию, которые различаются не столько практикой, сколько намерениями. Адепт белой магии пытается призвать добрых духов с благими целями, адепт черной — злых, с порочными целями. Есть еще, конечно, важные территориальные различия. В тексте о парижском сатанизме содержатся иные указания, нежели в еврейской каббале, но оба они обозначают путь к господству над миром духов. Или по крайней мере, так в них утверждается.

— Именно так! — одобрил он. — Именно так, сэр, и непосредственная цель братства Соломона — исследовать священные тайны, описанные легендарным и премудрым царем Соломоном, о котором говорится в Библии.

По моим внутренностям поползла неприятная дрожь.

— В таком случае, изучайте перевод «Ключа царя Соломона», сделанный Лидделлом Мазерсом[5] в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году. Учась в университете, я читал его с большим интересом.

— Что вы говорите! Восхитительно! Что привлекло вас к нему?

— Я понял, что должен сам увидеть, вокруг чего подняли весь этот шум, — возможно, потому, что меня интересуют любые знания, а это было замечательно своей запретностью. К сожалению, вынужден вам сообщить, что не обнаружил в этой книге большого смысла.

«Ключ царя Соломона» — гримуар из гримуаров; старшие из сохранившихся экземпляров созданы в эпоху итальянского Возрождения, хотя автором книги все же называют величайшего иудейского правителя. Латинский кодекс, переведенный Мазерсом, хранится в Британском музее. Он состоит из обращений к Богу, заклинаний, инвокаций и рецитаций: одни предназначаются для вызывания духов, а другие — для одурачивания врагов или поиска потерянных предметов. Так далеко, чтобы писать кровью летучей мыши, я не заходил, но, помнится, — и это было не только полушутливым экспериментом — искал пропавший перочинный нож, повторяя следующую рецитацию:

«Всемогущий Отец и Господь, Который прозревает Небеса, Землю и Преисподнюю, милосердно даруй мне Твоим Святым Именем, четырьмя литерами начертанным — ЙОД, ХЕ, ВАВ, ХЕ, — чтобы это заклинание дало мне силу, Ты, Кто есть ИАХ, ИАХ, ИАХ, повели, чтобы властью Твоей духи обнаружили то, что нам требуется и что мы надеемся найти, и чтобы они явили и объявили нам тех, кто совершил кражу, и места их обитания».

Ножик так и не нашелся, но мной овладело объяснимое безверие, и, хотя мне несвойствен религиозный трепет, я погрузился в изучение жития раннехристианских мучеников, пока не почувствовал, что в душе восстановилось определенное равновесие. Летти, которой я рассказал эту историю во время ухаживания за ней, от всего сердца посмеялась над моей глупостью.

— Братство Соломона почитает его учение более всех остальных. — Грейндж ослабил галстук. Казалось, мой собеседник охвачен лихорадкой: его щеки расцветил ярко-красный румянец. — Мы все пришли в немалое смятение, когда Сковил обнаружил текст Евангелия. На встречах мы, как правило, спорим о тех или иных церемониях, описанных в «Ключе царя Соломона»: полезны ли сколь-нибудь благовония и ароматические жидкости при сотворении заклинаний, о порядке пентаклей, как правильно изготовлять девственный пергамент, считается ли истинным злом кровавая жертва, приносимая во имя благородного дела, и тому подобное.

Силясь не рассмеяться, я просил его продолжать, махнув рукой с зажатыми в ней очками.

— Но мистер Сковил объявил, что в стенах его собственного дома на Пэлл-Мэлл найдена тайная библиотека, что она полна магических текстов и один из них, Евангелие от царицы Савской, — небывалая находка. Себастьян Сковил происходит из древнего рода исследователей эзотерических учений, поэтому, мистер Ломакс, известие о его открытии вызвало у нас живейший интерес. Но на самой книге лежит проклятие, это уж точно, сэр! Другого объяснения нет.

— Чуть помедленнее, — попросил я. — Как библиофил и тем более как любитель загадок, я нахожу вашу историю чрезвычайно интересной. Позвольте удостовериться, что понимаю вас правильно?

— Безусловно, мистер Ломакс.

— Прежде всего обратимся к истории: царь Соломон славился великой мудростью и близостью к Богу, и люди, изучающие приписываемые ему гримуары, возлагают надежду на то, что его слова по большей части остались в неизменном виде. Царица Савская — правительница исчезнувшего африканского государства, она упоминается не только в Библии, но и в Коране. После того как рассказы о великом богатстве и мудрости Соломона достигли ее царства, она поехала на встречу с царем. Я верно излагаю обстоятельства?

— Кратко, как в энциклопедии, сэр, и столь же точно! Утверждают, что Евангелие написано ее рукой и рассказывает о церемониальных ритуалах, намного более мощных, чем те, которые разработал до встречи с нею царь Соломон. Очевидно, мистер Ломакс, что король и королева были любовниками и вознесли изучение церемониальной магии на недосягаемую высоту.

— Это текст на древнееврейском?

— На латыни, сэр, и, как нам кажется, переписал его монах шестнадцатого века.

— И вы утверждаете, что от него вы физически заболели? — потрясенно спросил я.

По правде говоря, Теодор Грейндж и впрямь выглядел очень больным. Лицо его было цвета восковой свечи, а руки дрожали, но главное — за шесть дней со времени нашей первой встречи он словно усох. Кожа висела на нем, как отцовский плащ на ребенке. Темно-синий костюм тоже был великоват; тонкие, как ветки, запястья неприлично торчали из зияющих манжет.

— Не только я! — возразил он. — Сперва мой друг Корнелиус Пайетт забрал книгу к себе домой для изучения и почти сразу же заболел. Потом к ней пытался подступиться Хаггинс, и вот мы трое оказались в одном и том же прискорбном положении. Нет, поверьте, это Евангелие — уникальная вещь, а Себастьян Сковил — единственный человек, достойный его силы.

— А, вот вы где, мистер Ломакс, еле нашел вас!

Вежливый дребезжащий голос библиотекаря вывел меня из состояния жадного внимания. Подняв голову, я заметил согбенную спину, мягкие пряди волос за ушами, рассеянно-благодушный вид, окутывавший старика, как аромат сладкого дыма из его трубки, и мысленно взмолился о том, чтобы он не начал меня расхваливать.

— Приношу свои извинения, сэр, я был вам нужен? — спросил я.

— О нет, нет, мой мальчик, вы, видимо, заняты. Но я должен сказать, что мистер Салливан весьма доволен вашей помощью в его геологических изысканиях. Он утверждает, что вы определили книгу, способную стать путеводной звездой в его исследовании осадочных фаций. Мистер Ломакс, вас снова можно поздравить!

В дальнем конце зала периодики есть окно с мелкой расстекловкой. В нем отражались Грейндж, библиотекарь, я сам в кресле — субтильный, с копной буйно вьющихся каштановых волос — и еще шестеро-семеро читателей, которые оживились и теперь с интересом разглядывали меня, прикидывая, каким тайным знанием я успею их одарить за этот день.

— Благодарю, сэр, — сказал я и потер глаза. — Я старался.

— Превосходно, превосходно. Продолжайте в том же духе! Мистер Ломакс, вы делаете нам честь, и не важно, что все об этом услышат.

Обреченно усмехнувшись, я снова опустил глаза на книгу, которую оставил при появлении Грейнджа. Уже приближалось обеденное время, пришла пора наскоро съесть готовый бутерброд или хотя бы яблоко, лежавшее у меня в кармане пальто, а я еще почти ничего не узнал о кельтских монетах, чтобы помочь Макгроу, чье появление ожидалось ровно в час. За окном тихонько забарабанил дождь, отчего булыжники Сент-Джеймс-сквера потемнели, а продрогшие пешеходы внизу ускорили шаг.

— Мистер Грейндж, уверяю вас, я с удовольствием узнал бы больше о Евангелии от царицы Савской, но сейчас мои мысли заняты другим. — Встав, я собрал колдовские тома, которые он вернул, собираясь поставить их на полки. — Когда состоится следующая встреча братства царя Соломона? Будут ли там рады случайному библиофилу?

— Без сомнения, мистер Ломакс! — вскричал Теодор Грейндж, тоже вставая, и пожал мне руку своей трясущейся рукой. — Я сам собирался вам предложить. Очередная встреча будет во вторник. Мы ужинаем в клубе «Сэвил» на Пикадилли. Ученые труды, которые вы так любезно выдали мне, не породили у меня сомнений относительно подлинности Евангелия от царицы Савской, но мне очень нужен свежий взгляд. Мы вцепились друг другу в глотки, обсуждая это открытие, два молодых человека покинули клуб навсегда, заявив, что наше здоровье внезапно пошатнулось под прямым воздействием Сатаны. Мистер Ломакс, буду ждать вас ровно в восемь часов, а пока желаю вам прекрасной недели.

Нахмурившись, я посмотрел вслед Грейнджу и отправился грузить на тележку сданные им книги, чтобы расставить их на стеллажах. Книга, обладающая такой оккультной силой, что она действует на читателя как болезнь? Невероятно...

И тем не менее я собственными глазами видел, как угасает Грейндж. Человек на моих глазах ссохся до серой оболочки.

Не действовал ли здесь яд? Нечто более приземленное, но не менее зловещее, чем влияние демонических сил?

Сам по себе вопрос тревожил меня. Я не настолько неискушен, чтобы отказывать в силе книгам, напротив, книга — восхитительнейший из парадоксов, инертное скопление символов, способных изменить вселенную, как только переворачивается обложка. Представьте, как выглядел бы мир, если бы не были написаны Евангелие от Иоанна, или трактат «Об обращении небесных сфер», или «Ромео и Джульетта»? Однажды я пришел в оперу и был покорен очаровательной светловолосой сопрано с насмешливыми синими глазами и молочно-белой шеей, с миленькими нежными ямочками, но влюбился я в Колетт, когда та призналась, что всякий раз рыдает, читая сонеты Петрарки к Лауре, и не думает стыдиться этого.

С живейшим интересом жду вторника. Тем временем меня призывают к себе кельтские монеты, а еще я раздобыл для Грейс новые книги с картинками и сегодня вечером понесу их домой.


ОТРЫВОК ИЗ ДНЕВНИКА А. ДЭВЕНПОРТА ЛОМАКСА, 15 сентября 1902 года


Злосчастный день!

Поздно вечером мой друг доктор Джон Ватсон заглянул в Лондонскую библиотеку, ища моего содействия, суровый, как на поле боя. Все газеты кричали, что ровно неделю назад у кафе «Ройял» на его друга Шерлока Холмса напали люди с палками и сейчас он на пороге смерти. Я сразу мысленно выбранил себя за то, что не телеграфировал и не справился о состоянии Ватсона. Сам он редко задумывается о себе.

— Боже мой, Ватсон, как вы?

Я сдернул с носа очки, едва доктор показался на винтовой лестнице. Он застал меня в узком коридорчике библиотеки, где я, пребывая в задумчивости, разыскивал для одного читателя книгу по эскимосскому народному искусству.

— А главное — как мистер Холмс? — добавил я.

Ватсон улыбнулся — вполне искренне, но улыбка не коснулась его глаз. Для меня, как собирателя контрастов, Ватсон весьма занимателен. Мы познакомились четыре года назад, до того как меня приняли на службу в Лондонскую библиотеку, — тогда я еще наведывался в его клуб, пока не женился на Летти. Нас объединяет интерес к крикету, и мне кажется, что его забавляет калейдоскопичность моих исследований. Ватсон — врач и солдат, лет на двадцать старше меня, но он вполне еще деятелен и настолько добропорядочен, что мог бы оказаться самым отвратительным занудой во всем христианском мире. На самом же деле он — полная противоположность этому, что повергает всех в замешательство. Он хорошо сложен и крепок, чуть ниже меня ростом, с аккуратными коричневыми усами; когда он слушает собеседника, на лице у него написано живое внимание. Но в тот вечер он выглядел изможденным, между бровями залегла глубокая морщина, и шляпу он стискивал слишком сильно.

— Ломакс, между нами: Холмсу лучше, чем можно было ожидать... но не настолько уж хорошо, — вздохнул он, пожимая мне руку. — Для газетчиков я сгущу краски, но полагаюсь на ваше благоразумие. Слава богу, он поправится.

Я не представлен Шерлоку Холмсу, но, как и остальных обитателей Лондона, если не всего мира, меня глубоко занимают рассказы Ватсона о его подвигах.

— Нападавшие вам известны?

Ватсон коротко кивнул, и его решительный подбородок напрягся.

— Это сложное дело, на кону стоит безопасность одной леди, иначе я бы уже устроил им порку.

— Понятно. Я могу чем-нибудь помочь?

— Вообще-то, можете. Ближайшие сутки мне предстоит провести за подробным изучением китайского гончарного искусства.

— С какой целью?

В его синих глазах проскользнул едва уловимый намек на добродушную насмешку.

— Не спрашивайте. Не имею ни малейшего представления.

Рассмеявшись, я повел доктора по лабиринту стеллажей. Затем Ватсон откланялся, держа под мышкой объемистый том и пообещав как-нибудь вечером сыграть со мной в бильярд. Он удалился бодрым армейским шагом, и я невольно похвалил себя, заметив, что походка его выглядит более энергичной, а сам Ватсон — бодрее, чем при своем появлении.

Однажды я видел их вдвоем у табачной лавки на Риджент-стрит. Холмса я узнал по изображениям в газетах и, конечно, в "Стрэнд мэгэзин«[6], но, когда вслед за ним появился Ватсон, последние сомнения рассеялись. Шерлок Холмс и Джон Ватсон вышли с полными портсигарами, доктор Ватсон озирался в поисках кеба. Вместе они смотрелись как единое целое. Им не нужен был никто, кроме друг друга. Как только экипаж замедлил ход, Ватсон остановился, чтобы бросить монетку сидящему на обочине ветерану-калеке, — а Холмс, который не отличается терпением, не скривился, лишь крикнул вознице, чтобы кеб не уезжал. Они напомнили мне мою жену и ее коллег, когда они отдают многочисленные поклоны после спектакля: воздух пропитан ароматом тепличных роз, по лицам благоговеющих зрителей от жары струится пот, а артисты все это время держатся безупречно и естественно.

«Они смотрятся вместе прямо как мы с Грейс», — решил я. Гармония. Дружба, полная непринужденность. Гений Холмса кажется ледяным, колким, но, несмотря на свою знаменитую язвительность, он, безусловно, пользуется глубоким уважением людей. Мне не хочется вспоминать, как сегодня выглядел Ватсон.

Надо прикрутить лампу и поскорее ложиться. Какие причудливые связи мы заводим на протяжении жизненного пути — старые друзья, новые друзья; если повезло, еще и те, кому мы дали жизнь. Но почему столь радостный предмет навевает на меня такую задумчивость? Должен признаться, что, хотя товарищество высочайшей пробы доставляет мне глубокое удовлетворение, а отцовство — тем более, мне до крайности не хватает Летти. Роман, необъяснимым образом посетивший жизнь кабинетного ученого, покинул ее, оставив голые стены со следами магии, убранной с глаз подальше. Много воды утекло с первых дней нашего брака, когда мы лежали сплетенные, открыв окна, подкреплялись на завтрак черствым хлебом и поспешно возвращались на смятые простыни и часы незаметно пролетали, полные поэзии и чувственности.

Много воды утекло с тех пор, как Летти решила... остаться!

По крайней мере завтра меня отвлечет знакомство с братством Соломона. Что же все-таки случилось с этими людьми и их злосчастным приобретением? Мне до смерти хочется узнать истину, и я открыто в этом признаюсь. Будем надеяться, что завтрашний день раскроет все тайны.


ПИСЬМО, ОТПРАВЛЕННОЕ КОЛЕТТ ЛОМАКС А. ДЭВЕНПОРТУ ЛОМАКСУ, 16 сентября 1902 года


Дорогой мой!

Боюсь, сегодня я пишу столь же стремительно, сколь и взволнованно. Внезапная эпидемия глупости, которая охватила наших антрепренеров, привела к тому, что у нас два ангажемента одновременно: в театре, где за пение нам платят, и в загородной резиденции одного баварского герцога, который счел меня лучшим английским исполнителем немецкой музыки, чем многие мои предшественники, — и там за пение не платят!

Можешь себе представить, как я была польщена и разъярена одновременно. Сам герцог несколько одутловат, но вполне мил и принес все мыслимые извинения за то, что меня в состоянии полного изнеможения вынудили прийти на прием с шампанским, так что жаловаться, наверное, мне не к лицу. Угощение, нельзя не признать, было выше всяческих похвал — такой изысканной икры я не пробовала, наверное, с год или больше.

Остальное позже. Обнимаю, поцелуй от меня Грейс.

Колетт Ломакс


ОТРЫВОК ИЗ ДНЕВНИКА А. ДЭВЕНПОРТА ЛОМАКСА, 16 сентября 1902 года


Меня ждал успех: на моем письменном столе лежит очень странная книга. Но надо записать все по порядку, иначе я потом не вспомню, как именно это произошло.

Мне не доводилось раньше бывать в клубе «Сэвил», и я отметил, что он отделан в традиционном стиле: стены с пышным декором, неброская, но роскошная лепнина на белоснежных потолках. Везде в изобилии встречаются произведения искусства и хрусталь, а также мебель, садиться на которую хочется лишь в чертовски дорогих брюках. В столовой, где мы расположились, были величественный камин и непременная череда панорамных окон — все, что ожидаешь увидеть у выходцев из старых богатых семейств, больше не обладающих состоянием. Но видимо, такова судьба тех, у кого слишком много братьев, а когда ты самый младший, да еще ученый, считается, что ты позаботишься о себе сам. Я прибыл без десяти восемь, отдал пальто и принялся недоумевать: как надлежит представиться? От конфуза меня уберег Грейндж, который через несколько секунд бросился (во всяком случае, сделал слабую попытку поспешить) мне навстречу.

— Мистер Ломакс! — вскричал он.

За ту неделю, что мы не виделись, его серое лицо чуть порозовело, хотя аппетит явно не вернулся, а верхняя губа подергивалась.

— Вот тот человек, который был нам нужен. Позвольте представить вам моего друга Корнелиуса Пайетта, он занимается инвестициями, как и я, и это он ввел меня в братство Соломона.

Окончательно войдя в столовую, я пожал руку мужчине с землистой кожей, лет сорока, с оценивающим выражением на лице и черными, как вороново крыло, волосами. По словам Грейнджа, Пайетт также страдал от ужасающего действия книги царицы Савской, но, если и так, он, судя по всему, полностью излечился. Его рукопожатие было достаточно энергичным, а взгляд — ясным и проницательным.

— Мистер Ломакс, искренне рад с вами познакомиться, — уверенно сказал он. — Я слышал, вы согласились помочь нам разобраться в этой загадке. Это очень кстати, хотя я сейчас убежден, что мы имеем дело с могущественными сверхъестественными силами. Несколько недель назад я серьезно занемог от последствий изучения этого фолианта.

— Наслышан. Рад, что вы снова в добром здравии, — отвечал я. Из глубины столовой, мягко ступая по ковру, пришел еще один человек, и я отступил в сторону, чтобы он мог включиться в разговор. — Но я не понимаю, как подобное возможно, если это не фантастический рассказ. Я имею в виду, конечно, лучшие из них.

— Мистер Ломакс, я думал так же, как и вы, — признался вновь прибывший. — Особенно потому, что у меня не развились симптомы, вызванные соприкосновением с этой книгой. Все казалось простым совпадением или чересчур мрачной сказкой. Но по мере появления новых свидетельств я все больше убеждался, что моя находка обладает колоссальной ценностью. Себастьян Сковил, к вашим услугам. Мне не терпится выслушать ваши выводы.

Я происхожу из рода, старинное богатство которого постепенно утекло тонкими, но непрерывными ручейками. Состояние же Сковила наверняка начало складываться еще при фараонах и с тех пор лишь прибывало. Это был человек невысокого роста, одетый в неброский серый костюм; каждый шов и каждая складка были подогнаны так безупречно и с таким утонченным классическим вкусом, что можно было бы скроить человека по одежде, а не наоборот. Его карие глаза поблескивали, свежие щеки лучились живостью, а карманные часы, на которые он взглянул, пожав мне руку, стоили сотню фунтов, если, конечно, обошлись ему хотя бы в шиллинг. Скорее всего, нет, ибо выгравированные на них инициалы заканчивались, как и положено, на «С». Несомненно, этот человечек стал чьим-то главным наследником. Себастьян Сковил был так мал ростом и выглядел таким преуспевающим, что на ум приходил сановник из Лилипутии.

— Мне не терпится взглянуть на нее, поскольку я посвятил жизнь всевозможным книгам, — признался я, и мой пульс учащенно забился.

— Идемте же, сэр, идемте! — воскликнул Грейндж. — Я так и сказал мистеру Сковилу. Вы должны немедленно осмотреть ее! Пройдите сюда.

Мы двинулись через столовую к столику, где стояли и вполголоса разговаривали — кто недовольно, кто с увлечением — несколько состоятельных людей, обступивших предмет, обернутый тканью. Это были преуспевающие дельцы, из тех, кто любит посещать клубы, — радушные, когда нужно пожать руку, и беспощадные, когда речь заходит о цифрах. Меня не потрясло, что они не считают зазорным водиться с дьяволом, лишь бы к концу дня в чековой книжке сходился баланс; делание денег в некоторых кругах воистину считается великой добродетелью.

Таким человеком некогда был и я сам — в университете. Через месяц после известия о том, что мне будет выделяться небольшое содержание, но не достанется по наследству никакой части поместья Ломакс, я принялся учиться, твердо вознамерившись стать финансовым магнатом. Потом один мой товарищ по крикету оставил на столе книгу по искусству персидских каменотесов, и на несколько дней я был потерян для мира, не считая лекций, которые пропускать было нельзя. Вышел из транса я только потому, что дошел до конца, и тогда понял, что мне не нужны редкости, покупаемые за деньги: я лишь хочу все о них знать. Я рассказал Летти эту историю во время одного из ее турне, когда я беззастенчиво приехал к ней в Париж, хотя мы еще не были женаты. Она усмехнулась, потянулась за бокалом вина во всем своем обнаженном великолепии и сказала, что ничего страшного, мы можем жить в крохотном домике в Вест-Энде.

— Но непременно в Вест-Энде! — прибавила она с деланой строгостью, проводя кончиками пальцев вниз по моей груди.

— Мистер Ломакс приглашен в качестве беспристрастного эксперта! — проскрипел Грейндж. — Прошу вас, джентльмены, отступите в сторону и позвольте ему беспрепятственно рассмотреть Евангелие от царицы Савской. Ответы на ваши вопросы и замечания будут даны в свое время.

— Смотреть особенно не на что, — сокрушенно произнес Сковил, когда члены братства разошлись и он откинул черный бархатный покров. Рядом с потертым фолиантом лежали белые хлопковые перчатки. Я натянул их, поправив на носу очки. — По моему мнению любителя, отнюдь не профессионала, это говорит в ее пользу. Мне принадлежит один старый убогий дом, заботу о котором мне вверила моя семья, — восемнадцатый век, протопить как следует невозможно, ну, вы понимаете, — и эту книгу я нашел в потайной комнате за раздвижной стенкой, среди множества трудов по эзотерической медицине и алхимии. Вот вам Евангелие от царицы Савской, мистер Ломакс, делайте с книгой все, что заблагорассудится. Судя по всему, пока что ей приглянулся только я.

Склонившись к столу и занеся над книгой руки в белых перчатках, я убрал ткань. Стоявшие позади меня члены братства Соломона заговорили приглушенными голосами, задавая вопросы о моем присутствии, заявляя о том, что книга поддельная, предупреждая об опасности соприкосновения с древним злом.

Евангелие от царицы Савской, как мне показалось, было документом шестнадцатого века. Мне так кажется и сейчас, когда оно покоится здесь, на моем столе, а Грейс лежит чуть поодаль, сморенная сном, и прижимает к шее плюшевого зайца. По моим подсчетам, около двухсот лет назад книгу заново переплели в потрескавшуюся синюю кожу с черным тиснением, но бумага выглядит очень старой, а почерк писца, как обычно, неразборчив и завораживает взгляд. Порой книги обладают любопытной гипнотической притягательностью, и это одна из таких книг, какими бы ни были ее возможные оккультные свойства.

Ощущая на себе буравящие взгляды, я бережно переворачивал страницы с эзотерическими символами, рядом с которыми помещались узнаваемые изображения африканских зверей, и вспоминал, что царица Савская была всемогущей правительницей Эфиопской империи. Будоражила сама мысль о том, что это возможно — что передо мною плод оккультных штудий царицы, ее и царя Соломона, сопровождавшихся той головокружительной близостью, что некогда была между мною и Летти, и что его много веков спустя сохранил безвестный христианский монах, от которого не осталось ни имени, ни наследия. Я сказал обо всем этом.

— Да, именно так! — вскричал один из членов братства. — Это важнейшая находка с тех времен, как обнаружили «Ключ царя Соломона»!

— Откровенная подделка, — вздохнул бородатый банкир.

— Мистер Дженкинс, это явленное миру зло, и вам не следует играть с этим огнем, — заныл третий, который держался подальше от происходящего и уже залил в себя громадный бокал кларета. — Мы — ученые, мистики, те, кто ищет древние знания библейского царя. Мы не колдуны, замышляющие обрушить на своих врагов всю ярость ада.

— Кстати, у меня на примете есть пара врагов, которым я охотно одолжил бы эту книгу, не будь она подделкой, — язвительно заметил банкир по фамилии Дженкинс. Кое-кто хохотнул.

— Не дотрагивайтесь до нее, говорю вам! Ни одна чистая душа не вынесет вызывания существ, описанных в этом богохульном сочинении.

— Хаггинс, вам не кажется, что плакаться насчет богохульства сейчас уже слегка глупо? — протянул образцовый делец из Сити с навощенными усами. — Ей-богу, он дойдет до того, что попытается искать заклинания в Нагорной проповеди. Я скажу так: пусть лучше эту вещь изучает ученый, чем мы, финансисты, — мы не имеем ни малейшего понятия, как проверить ее на подлинность.

Честно сказать, я тоже не имею понятия. Я исследователь, изучающий все дисциплины, воздушный змей, носимый ветром всего редкого и прекрасного. Знаю только одно: что-то внутри меня с самого начала полюбило эту книгу, возжелало перелистывать ее мягкие, как перо, страницы и тонуть в плавных завитках, украшающих ее поля. Признаюсь, этим я занимаюсь и сейчас, когда делаю паузы, набрасывая свои заметки; и янтарный свет моей лампы исчезает навек, стоит ему соприкоснуться с черными, как пустота, чернилами Евангелия от царицы Савской. Латынь достаточно лирична, чтобы никогда не наскучить, и я перевел:

«Выйди в ночь, о дух, жаждущий служить мне, о Многоокий Вьючный Зверь с Шершавым Языком. Выйди. Войди в меня семью мохнатыми языками и помани единственной рукой, помести свою руку в темнейшее место внутри меня и воплотись среди живущих, ибо ты жил, ибо ты мертв, ибо ты ушел, ибо ты возвращен, ибо ты призван, ибо ТЫ ПОДВЛАСТЕН МНЕ».

Не совсем Шекспир, но идея передана верно.

Закончив беглый осмотр книги в клубе «Сэвил», я закрыл ее и оглянулся. Видимо, мой взор был голодным и горящим, поскольку стоявший позади меня Сковил подмигнул мне, указал на книгу и вопросительно поднял плечо, обращаясь к Пайетту. Пайетт посмотрел на меня, склонив голову набок, словно сорока, потом вдруг ухмыльнулся и обратился к немногочисленной аудитории.

— Мистер Хаггинс, похоже, ваши страхи скоро будут проверены фактами, — объявил он, протягивая Сковилу бокал с шампанским, взятый у официанта, и беря другой бокал для себя. — Теперь с этой чертовой игрушкой будет разбираться наш приглашенный эксперт. Мистер Дженкинс, вы убедитесь, как я и обещал, что в этой книге заключены потусторонние силы: мистер Ломакс вам это докажет. Разве электричество — не реальная, пусть и невидимая, сила? А магнитное поле, а сила тяготения? Разве Земля не совершает путь вокруг Солнца, хотя мы не способны это ощутить, и разве не общепризнано, что таковы древние и разумные законы природы?

— Мне кажется, Галилей, будь он здесь, сказал бы кое-что насчет общепризнанности этих законов, — заметил я, заслужив несколько одобрительных хмыканий.

— Вот именно! — глубокомысленно кивнул Пайетт, сверкнув черными как смоль волосами. — Мы — люди храбрые и не можем позволить, чтобы нам препятствовали устаревшая мораль и мелкие суеверия. Кажется, книга выбрала себе хозяина, и, если так, в будущем нам нужно иметь мистера Сковила на своей стороне. Это все, что я могу сказать. Давайте не будем больше гадать, чтобы потом не жалеть об этом, — до тех пор, пока наш беспристрастный судья не вынесет свое суждение.

Поняв, что мне окончательно разрешили взять Евангелие от царицы Савской домой для изучения, я убрал перчатки в чехол и сложил все в кожаную сумку, которую принес в надежде на такой исход. Грейндж приблизился ко мне нетвердой походкой, тяжело дыша.

— Весьма вам признателен, — прошептал он, когда остальные перешли к более привычным разговорам о коммерции и ритуалах. — Вы нас спасете, сэр, вы донесете до нас конкретные факты, и мы примем соответствующее решение. Все политические перебранки уйдут в прошлое.

— Перебранки могут быть губительны для любого клуба, легко вас пони... Подождите, вы сказали «политические»? — слегка озадаченно переспросил я.

Но Грейндж уже ушел, пошатываясь, чтобы возвестить о появлении холодного фазана.

— Политические, и в избытке. Он имеет в виду роль книги и духовную угрозу, которая может исходить от нее, но также намекает на мое возможное избрание председателем клуба. — У моего локтя возник Сковил и протянул мне бокал пенящегося шампанского. — Ходят слухи. Видите ли, раньше у нас ничего подобного не было. Мне все это не нужно, я категорически откажусь, если меня принудят, но отвергать должность, которую мне еще не предложили, было бы некрасиво.

Я взял у него бокал и кивнул. Я могу почти ничего не говорить — такой человек, как он, все про меня поймет. «Старое фамильное состояние, немного поэт, младший сын, вынужден сам зарабатывать себе на жизнь». Все это они могут определить по моим манерам и одежде и, скорее всего, узнают о поколениях благородных предков по буйной шевелюре, притом что мой зашитый шейный платок вопиет о плачевном состоянии финансов.

— Скажу честно, препротивно оказаться в таком положении. — Сковил пригубил искрящейся жидкости, вращая глазами: да, аристократ, но излучающий любезность. — Не могу объяснить, почему книга не наносит вреда мне, не могу объяснить и того, почему мистер Грейндж стал так бледен с тех пор, как начал ее изучать. И почему у мистера Хаггинса появилось учащенное сердцебиение, и почему мистер Пайетт серьезно заболел. Это была не моя идея — одолжить книгу постороннему, после того как я продемонстрировал ее нашему обществу. Вы же будете обращаться с ней как можно осторожнее, да? Помимо прочего, это еще и антикварная редкость, не только эзотерическая диковина. Я рад, что обнаружил эту вещь, вне зависимости от того, какие беды она причиняет. Я безумно люблю подобные сокровища. Разве она не прекрасна сама по себе?

— Да, — сказал я, думая о неспешно выписанных буквах, складывающихся в безупречные горизонтальные линии, о долгих часах, потраченных на то, чтобы человеческая рука и воля сложили эти слова. — Да, согласен с вами. Непременно буду пользоваться перчатками.

— Весьма признателен, — ответил он, поднимая бокал.

Перед обедом я поинтересовался, от каких расстройств страдал каждый из временных хозяев Евангелия от царицы Савской, в хронологическом порядке — сперва Пайетт, потом Хаггинс и, наконец, Грейндж. Каждый жаловался на одни и те же симптомы: непредсказуемое онемение конечностей, боли в груди, полная неспособность переваривать пищу. Но я не врач, и эти подробности мало что для меня значили. После ужина и разговоров об акциях, банках, поглощениях и обрядах, творимых святыми безумцами внутри священных меловых кругов, я стал прощаться. Проходя мимо Сковила, я остановился и задал ему вопрос, не дававший мне покоя.

— Мистер Сковил, почему вы избрали себе такое хобби? — поинтересовался я. — У вас есть средства, чтобы заняться чем угодно — снаряжать арктические экспедиции, раскапывать гробницы... Почему темная магия?

Он пожал плечами, как делают очень богатые люди, когда их телу приятно легчайшее шевеление мускулами.

— Это семейное. И вообще, почему искусство? — ответил он, улыбнувшись. — Почему больницы? Почему битвы и завоевания? Почему патронаж и благотворительность? Человеку надо ради чего-то работать помимо денег, верно?

Я тоже так считал. И сейчас считаю. И тем не менее...

Мне хочется знать, поверила мне Летти или нет, когда много лет назад я сказал ей, что никогда не разбогатею. Стоит ли задаться вопросом: вдруг ей показалось, что я слишком скромен, или боюсь коварных женщин, или просто лжец? Возможно, она считала меня ветвью раскидистого дерева, которое в должное время расцветет и явит ей ароматные цветы, сверкающие на солнце.

А на самом деле наступает мучительная ясность: я — всего лишь помощник библиотекаря.


ЗАПИСКА, ВЛОЖЕННАЯ В БЛОКНОТ А. ДЭВЕНПОРТА ЛОМАКСА, 17 сентября 1902 года


Дорогой папа!

Я хотела узнать, не скажешь ли ты мне, когда мама возвращается домой я спрашиваю потомучто Мисс черч хочет чтоб я выбрала новую одежду на весну а когда мама сдесь веселее. Если ты мне сообщиш я впишу в колендарик который она мне прислала из Флорентции.

С любовью,

Грейс


ОТРЫВОК ИЗ ДНЕВНИКА А. ДЭВЕНПОРТА ЛОМАКСА, 18 сентября 1902 года


Моя жизнь резко повернула в сторону безумия.

Сегодня между стеллажами ко мне подошел библиотекарь, источая трубочный дым и благожелательность, и я воспользовался шансом.

Моя жена прекрасна, и добра, и умна. Она заслуживает лучшего, чем пикники с холодным мясом в Риджентс-парке. И Грейс тоже, если на то пошло, хотя ей вполне хватает уток и хлеба. Не унизительно ли для человека моего происхождения выпрашивать деньги? Крайне унизительно. Но я не могу вечно слать Летти рассказы о новых исследованиях и старых книгах, ведь она принадлежит к миру искусства, о ней нужно заботиться, ею нужно восхищаться, ее хвалят герцоги и даже короли — порой я обязан писать ей о победах. Даже о таких, как прибавка к жалованью.

Библиотекарь открыл рот, чтобы похвалить меня, а я — чтобы попросить о повышенном жалованье, таком, которое окажется приемлемым для Летти и, может, даже вернет ее домой. Вдруг он остановился.

— Мистер Ломакс, у вас все в порядке? — спросил он. — Вы очень бледны, мой мальчик, а ваше выражение лица... Раньше я у вас такого не видел. Вы не слишком мало отдыхаете?

Я стоял, словно утратив дар речи, и понимал, что он прав. Мой облик был изображен неизвестным художником, и мне было невероятно трудно придать своему лицу его обычное выражение: теплота с легкой усталостью. Сердце по непонятной причине пустилось вскачь, а кончики пальцев явственно онемели.

Библиотекарь сочувственно поцокал языком:

— Боюсь, я так восторгался своим удивительным помощником, что вы перетрудились. Мистер Ломакс, идите домой, только положите мне на стол список ваших дел. Я обо всем позабочусь.

Я повиновался. Вернувшись домой и отдохнув с часок, я достал Евангелие от царицы Савской и вернулся к его изучению, попутно переводя фразы с латыни и записывая их в отдельную книжицу:

«Призывая Безымянную Старуху, Давшую Жизнь Пятерым Бледным, повели, чтобы агнец был одурманен, но не убит. А призвав Старуху, возьми выкованную тобой железную иглу и зашей слова в плоть живого агнца...»

К моему изумлению, на середине третьего абзаца у меня закружилась голова. Задыхаясь, я сорвал с лица очки. Сердце прыгало, как рыбка в солнечный летний день. Тошнота, которую я приписывал дешевой еде и недостатку в ней мяса — мой намеренный выбор, — усилилась.

Доведет ли меня древний фолиант до кончины? Может ли такой предмет вливать в меня зло через чернила? Забавно, если любителя книг убьет книга, — но бывали и более странные случаи. Я ведь изучаю парадоксы.

Я бросил свою работу и, хватая воздух ртом, распахнул окно своего кабинета, а потом завернул книгу в ту же темную ткань. Наверняка есть научное объяснение для этого феномена. Должно быть, ибо два остальных варианта не выдерживают никакой критики: либо я сумасшедший, либо на моих глазах тонкий механизм вселенной рассыпался на части.

До чего же занятные отношения установились среди членов братства. Их разговоры преследуют меня, как раз когда я отхожу ко сну, когда я грежу об удивительной и наивной улыбке Летти или о безудержном смехе Грейс. Давление в груди, ощущение, которое я приписал внезапному резкому падению температуры в Лондоне, усилилось до ломающей кости боли, словно меня ударили по сердцу железным ломом.

Может быть, все-таки стоит сходить к врачу. Или к священнику.


ПИСЬМО, ОТПРАВЛЕННОЕ КОЛЕТТ ЛОМАКС А. ДЭВЕНПОРТУ ЛОМАКСУ, 19 сентября 1902 года


Любимый мой!

Это ужасно, это несправедливо по отношению к тебе, но сейчас я не могу писать пространно. Прости меня. В Страсбурге нет каналов, а ты знаешь, как я успокаиваюсь при виде воды, когда нахожусь в смятении; между тем меня снова позвали, хотят провести перед герцогом, как циркового пони. Я так тоскую по дому и по хорошей пинте горького пива — хотя ты знаешь, что в пиве я ничего не понимаю, — и еще по нескольким минутам тишины.

С любовью,

Колетт Ломакс


ОТРЫВОК ИЗ ДНЕВНИКА А. ДЭВЕНПОРТА ЛОМАКСА, 19 сентября 1902 года


Онемение в руках усиливается. Каждый раз, когда я беру Евангелие от царицы Савской, оно проникает мне в вены и разливается по внутренностям, как плохой алкоголь.

Не могу заставить себя сделать с этим хоть что-нибудь. В конце концов я отложил его — но на несколько часов позже, чем следовало бы. Почту сегодня принесли как обычно, я разобрал корреспонденцию, мы сели ужинать, я почитал Грейс «Тысячу и одну ночь», поработал над переводом и наконец открыл дневник — и вот я признаюсь, что не тревожусь, отравляет меня эта губительная книга заклинаний или нет. Я хочу бороться, отчаянно хочу. Меня позорит это безволие, эта тоска. Грейс начинает замечать, а она не заслужила всего этого. Кто должен оградить ее от таких вещей, если не отец?

Всей душой надеюсь, что в руки Грейс никогда не попадет столь опасный документ, как Евангелие от царицы Савской. И что она никогда не узнает (после того как я прочитал нам вслух недавнее письмо ее матери) о множестве страсбургских каналов.

Куда же все-таки занесло мою жену?


ОТРЫВОК ИЗ ДНЕВНИКА А. ДЭВЕНПОРТА ЛОМАКСА, 20 сентября 1902 года


Мерцает свет, правда тусклый и не дающий отрадного тепла. Окидывая мыслями прошедший день, я старался припомнить каждый нюанс разговора на собрании братства Соломона, и мне кажется, что ответ где-то рядом. Библиотекарь снова высказался насчет моего изможденного вида, но я сослался на резкую смену погоды и затянувшееся отсутствие жены.

Последняя причина моих симптомов — признаюсь в этом здесь, и только здесь, — совсем недалека от истины.


ОТРЫВОК ИЗ ДНЕВНИКА А. ДЭВЕНПОРТА ЛОМАКСА, 21 сентября 1902 года


Случайно нахватанные знания о траволечении и умение найти в этом интеллектуальном муравейнике, то есть на моем рабочем месте, лучшие книги по нужной теме никогда не пригождались мне так, как сегодня, отчего день уже заслуживает упоминания. И еще сегодня вечером — и это тоже важно, пусть даже только для меня, — я впервые проконсультировался у прославленного Шерлока Холмса из дома 221B по Бейкер-стрит.

Когда я позвонил в дверной колокольчик и похожая на фарфоровую статуэтку пожилая дама с белоснежными волосами проводила меня наверх, то, к своей великой радости, я убедился, что Ватсон занимает те же комнаты, где когда-то поселился. Дверь в квартиру на втором этаже открыл именно он — Холмс как раз в это время с хохотом говорил:

— Нет, это просто преступление, что вас там не было, право же, Лестрейд дышать не мог от смеха, а Хопкинc уже никогда не будет смотреть на свисток прежними глазами.

Вот в эту обстановку непринужденного веселья я и вторгся в тот самый момент, когда Ватсон хохотал что есть силы. Невзирая на мои плачевные обстоятельства, я невольно улыбнулся ему в ответ, пожимая руку.

— Значит, вы его раскрыли? — спросил я доктора. — То... дело о китайской керамике?

— Ломакс! Я как раз собирался вам телеграфировать — да, действительно, раскрыли, и во многом благодаря вам, мой добрый друг. Я уже провинился, не вернув книгу в срок? Ладно-ладно, я только не подозревал, что у вас практикуется посещение на дому. Входите же, снаружи отвратительно. Берите стул и садитесь поближе к огню, — так приветствовал меня Ватсон, закрывая дверь гостиной.

— Благодарю вас.

— Вы знаете, как вчера сыграл «Кент»?

— Боюсь, я был слишком занят, — признался я, переступая порог комнаты в какой-то прострации.

Камин ревел, как посаженный на цепь дикий зверь, а бесшабашно захламленная гостиная пахла табаком и остатками поданного на ужин карри. Холмс, с плотно забинтованной головой, растянулся во весь рост на кушетке. Его сухопарое тело прикрывали только брюки с белыми отворотами и домашний халат. Может, он и походил немного на пугало, но, надо признать, на весьма импозантное: жилистый великан с орлиным носом и странной, резкой грацией в движениях. Когда он увидел меня, его улыбка несколько потускнела, но не исчезла.

— Мистер Артур Дэвенпорт Ломакс из Лондонской библиотеки, — медленно протянул он, затягиваясь сигаретой, которую держал в руке. Закрыв глаза, он устроился поудобнее, стараясь не потревожить повязку на лбу. — Друг Ватсона, помощник библиотекаря. Скорее всего, Кембридж, игрок в крикет, бережлив, благовоспитан, обладает неким довольно важным предметом — возможно, книгой, — а также, по закону подлости, страдает самым досадным для библиофила недугом: дальнозоркостью. Садитесь, прошу вас.

Ватсон, лукаво подергивая кончиками усов, забрал у меня пальто. И тотчас же нахмурился:

— Боже мой, Ломакс, вы что, заболели?

— Думаю, нет, — осторожно начал я, — но пусть это определит мистер Холмс.

Мой приятель не обиделся, поскольку я и не думал его задевать.

— Если понадобится, я в вашем распоряжении. Вам точно не нужен врач?

— Мне нужен детектив. А точнее, детектив и химик в одном лице.

Холмс приоткрыл один глаз, когда я сел в кресло напротив его кровати. Потом я узнал, что эта его странность притворяться скучающим — лучший способ выудить сведения. Он был весь внимание — от легкого изгиба светлой брови до пальцев босых ног.

— Кембридж, игрок в крикет, бережлив, владеет важным предметом, близорукость — все это я могу вывести сам, основываясь на том, как меня приветствовал Ватсон, и на некоторых моих физических свойствах, — заметил я. — Я читаю «Стрэнд», как, впрочем, и все. Последнее предположение — самое смелое, но даже когда я не ношу очков, след от них, скорее всего, виден у меня на носу. Но почему «благовоспитан»? Мы же с вами ни разу не разговаривали.

Я ожидал от великого детектива все что угодно, только не того, что он разразится безудержным смехом, морщась из-за поврежденных ребер. Умудрившись поклониться мне лежа и помогая себе при этом окурком, он бросил взгляд на Ватсона, который протянул мне бокал с внушительной порцией бренди. Шерлок Холмс стал бы знаменитым или скандально известным в любой избранной им сфере, подумал я. Его взгляд был острым — прямо-таки бритва.

— Мой дорогой друг, так что же вы принесли в наш дом? — спросил он, не ожидая ответа. Его взгляд вернулся ко мне. — Конечно, вы благовоспитанны, Ватсон безмерно наслаждается вашим обществом. И довольно об этом. Вас отравляют. Как и кто?

У Ватсона от изумления отвисла челюсть. Он как раз уселся на стул с бокалом, долив по пути бренди в бокал сыщика.

— Боже мой! Ломакс, это правда? Что же случилось?

Я рассказал. Ватсон сидел с горящими глазами, молча кивал во время каждой паузы и каждого нового поворота сюжета, с явным сочувствием поджимая губы. Холмс полулежал неподвижно, словно собственное изваяние из слоновой кости, — закрыл глаза, сложил пальцы домиком и чинно скрестил голые лодыжки. Когда я добрался до конца, он положил руку себе под голову и повернулся на бок, лицом к комнате.

— Мистер Ломакс, я к вашим услугам, но вы должны сообщить, — сказал он несколько театральным шепотом, — какого решения вы ожидаете от меня. Отдать дело в Ярд? Самому назначить наказание? Следить за теми, кто замешан в нем, ничего не предпринимать, пока они не совершат более тяжких злодеяний, и лишь тогда нанести удар? Правосудие в ваших руках!

— Холмс! — укоризненно произнес Ватсон, заерзав на стуле. Видимо, это был очень старый спор.

— Ватсон! — ответил сыщик, выгнув бровь.

— Это серьезное дело.

— Я подхожу к нему со всей серьезностью.

— Нет, вы изображаете из себя судью, присяжных и палача, а сейчас еще даже не октябрь. Он становится таким зимой, особенно перед Рождеством, но обычно это приходит позднее, — прибавил Ватсон, обращаясь ко мне, и с сокрушенным видом пригладил усы. — Он только что расстроил одну свадьбу посредством взлома и проникновения с последующей кражей. Признаюсь, я надеялся, что на неделю ему хватит.

— Вы были против этой свадьбы всеми фибрами души, так же как и я, и совершенно сознательно стали участником представления! — обиженным тенорком воскликнул Холмс.

— Китайская керамика, — со вздохом сказал мне Ватсон. — Совершенно сознательно? Нет, Холмс, не совсем так, в вашей фразе есть некая неточность... Ах да, слово «совершенно». А также слово «сознательно».

— Раньше подобные методы вас не смущали. Отчего же вы проявляете щепетильность именно сейчас, когда возникла необходимость притвориться экспертом по китайской керамике?

— Оттого, Холмс, что обычно наши предприятия такого рода не заканчиваются полнейшим хаосом. Обычно, когда я помогаю вам проникнуть в дом, вас не ранят и не допрашивают в полиции из-за того, что хозяин дома застукал вас за кражей своего интимного дневника. И позвольте напомнить вам, что барон Грюнер не пристрелил нас обоих лишь потому, что в него плеснула кислотой ваша сообщница, мисс Уинтер. Нет! Нет, ни слова о моей неспособности сыграть роль любителя восточных древностей. Прямо сейчас у меня нет сил на все это.

К чести Холмса, он принял если не пристыженный, то по крайней мере великодушно-сочувственный вид, выслушивая беспорядочные жалобы друга. Насупившись, он прижал руки к груди, неубедительно, но комично отстаивая свою невиновность:

— Ни судью, ни присяжных, ни палача я не изображаю. Я прошу об этом вашего друга Ломакса — он раскрыл преступление, и ему виднее, что делать дальше.

— Нет, не виднее! — воскликнул Ватсон, энергично размахивая бокалом бренди. — Ломакс, не в обиду вам будь сказано, дружище!

— Принято.

— Вы не следите за ходом моих мыслей. Если он прав насчет этого преступления — а он прав, что мне сегодня предстоит убедительно продемонстрировать, ведь иначе ему незачем быть здесь, — если он прав, то ничто из этого нельзя доказать в суде, — запротестовал Холмс, и тонкие черты его лица исказила мрачная гримаса.

Ватсон подался вперед, усы его топорщились.

— Почему нельзя доказать в суде, черт возьми? Покушение на убийство прекрасно подойдет. Из-за этого грязного дела вполне могли погибнуть четверо: Пайетт, Хаггинс, Грейндж, а теперь и Ломакс.

— Только не Пайетт, — поправил я, глотнув бренди. Приятное жжение напитка отвлекло меня от другой, более глубокой боли.

— Да, наверное, нет, — согласился Холмс, искривив тонкие губы.

— Почему... — начал Ватсон, и тут его взгляд утонул в потрескивающих язычках пламени. — А! — тихо сказал он, снова посмотрев на Холмса. — Быстрота, с которой поправился Пайетт. Пренебрежительное отношение Сковила к должности председателя братства Соломона. Да, я понял.

— Действительно поняли или ваш друг, помощник библиотекаря, должен объяснить? — раздраженно спросил Холмс. — Продолжайте, мистер Ломакс, ваши доводы представляются мне вполне здравыми. Соберите их воедино и скажите, убедят ли они суд присяжных?

Я в нерешительности повернулся к Ватсону, который сидел, выжидающе склонив голову. Если ремарка детектива и задела его, он не подал виду.

— Сковил на самом деле обнаружил старинный гримуар в потайной комнате своего фамильного дома и понял, что ему выпал редкий шанс, — медленно произнес я. — Сама книга — подлинная. Я искренне считаю, что Сковил не верит в ритуальную магию: для него это времяпровождение, а не наука. Но если он покажет книгу братству и внушит его членам, что он — единственный маг, достаточно добродетельный и рачительный, чтобы с ней обращаться, они сами пожелают видеть его своим старейшиной. И вот он выбрал нужный яд и по очереди давал книгу своим товарищам, отравляя их. Чтобы его не заподозрили в стремлении захватить власть и чтобы не создавать для себя очевидного мотива, который обнаружат в случае чьей-нибудь смерти, он включил в свой план Пайетта. Сковил будет сторониться председательства, как и подобает истинному праведнику, — и вместо него выберут Пайетта, который ему доверяет. Пайетт заявил, что, изучая Евангелие от царицы Савской, он страдал от тех же симптомов, но, возможно, он их симулировал, распространяя слухи, чтобы в клубе не удивились болезни Хаггинса. Пайетт и Сковил готовились править железной рукой.

— С какой целью, интересно знать, хотя не сомневаюсь, что вы правы, — задумчиво произнес Холмс, постукивая указательными пальцами.

— Хотите, чтобы вам объяснил мой друг, помощник библиотекаря? — спросил Ватсон сухим, как зола в камине, голосом.

Холмс чуть дернул головой.

— Да, продолжайте, мистер Ломакс, прошу вас, — попросил он, и я понял, что с его стороны это жертва во имя примирения, поскольку весь разговор был полон зашифрованных смыслов.

Ватсон коротко улыбнулся и вновь сосредоточил внимание на мне.

— Деньги, — сказал я и пожал плечами, извиняясь за представителей своего класса. — Бывают люди, для которых деньги — это религия. Больше, еще больше! Сковил — из тех, кто хорошо скрывает эту склонность: внешне открытый, но своего не упустит. Он любит ценные вещи, так он мне сказал, а подобные предметы имеют немалую цену. Пайетт с виду показался мне более жадным, но не это главное; Сковил искусно замаскировался, чтобы они могли вертеть братством как хотят. Это всегда был скорее клуб бизнесменов, чем оккультная школа. Что до возможных претендентов, стоит лишь дать Евангелие от царицы Савской на дом любому выскочке — и тот сразу заболеет и сдастся. Но если честно, мистер Холмс, я согласен с Ватсоном: не понимаю, почему нельзя подать на них в суд за отравление предполагаемых друзей.

Сыщик вяло махнул рукой:

— А Ватсон тем не менее понимает, особенно теперь, когда вы так ясно изложили дело. Дружище, объясните вашему другу, помощнику библиотекаря, юридические сложности.

Ватсон подавил смешок и закатил глаза к небу.

— Боюсь, никто не может сказать, где и когда был подмешан яд, — сообщил он, справившись с шутливым гневом. — Книгу обнаружили, представили людям и потом выдавали на руки. Следовательно, среди членов братства...

— Она побывала у всех, а значит, подозреваются все, — понял я и вздохнул. — Ведь они убеждены, что и Пайетт заболел от этого текста. А Сковил признался мне, что ему претит мысль о председательстве. Но позже он мог бы просто заявить, что дела или что-нибудь еще помешали ему исследовать находку и он остался невредим. Ничто не связывает его с ядом напрямую.

— Когда вы впервые начали его подозревать? — поинтересовался Холмс, вытаскивая из-под подушки портсигар. — У вас острый глаз и не менее острый ум, но вы не детектив. Я ученый, как и вы, и могу понять ваше нежелание верить в действие сверхъестественной силы, но почему вы сочли, что за всем этим стоит именно Сковил?

— Он прямо предупредил меня, вручая книгу, чтобы я обращался с ней бережно, — вспомнил я. — Мне это показалось... чрезмерной предосторожностью. Я — библиофил и помощник библиотекаря и не нуждаюсь в подобных напоминаниях.

Кивнув, Холмс достал из кармана халата спички и зажег новую сигарету, наблюдая, как дым спиралью поднимается вверх. Ватсон положил ногу на ногу, размышляя. Некоторое время мы сидели молча.

— Мистер Ломакс, вас тревожит что-то еще, — сказал Холмс, когда прошло несколько бесконечных секунд. — Могу я чем-нибудь помочь?

— Разве что убрать из Страсбурга все каналы.

— Прошу прощения?

— Нет, — сдавленным голосом ответил я. — Это вам не под силу.

Бледный профиль знаменитого детектива не шелохнулся, Холмс лишь скосил на меня глаза, но взгляд его мелькнул, как вспышка. В нем было многое — кошачье любопытство, интеллектуальный интерес, — но, помимо прочего, искренняя доброжелательность, подтвердившая то, о чем я давно догадывался как читатель. Доктор Ватсон терпит общество Холмса не потому, что они очень различны и поэтому дополняют друг друга, но потому, что в душе они очень похожи.

Меня посетила тревожная мысль. В таком случае мне придется испытывать к Холмсу симпатию, понял я. Симпатию, несмотря на его театральное поведение, поспешные комментарии и какое-то ребяческое стремление постоянно быть в центре внимания, что достигается попеременно стремительными, лихорадочными движениями и полной неподвижностью. Признаюсь, эта перспектива несколько смутила меня.

— Ну и ладно, — сказал Холмс, едва прикрыв зевок тыльной стороной руки, и в этом снова заключалось тайное послание.

Он не хотел сказать, что ему неинтересно; он давал понять, что мне нет нужды говорить о своей боли. Вся моя настороженность сразу улетучилась.

— Дружище Ватсон, вы по-прежнему не считаете, что в этом деле мы представляем закон? — продолжил детектив, уже более серьезным тоном. — Больше всего мне хочется получить ощутимый результат. Мы вынесем решение сами или отдадим под суд аристократов, которых объявят невиновными после всего лишь трехминутного разбирательства? Оставляю решение за вами и помощником библиотекаря.

Слова «помощник библиотекаря», конечно, звучали снисходительно. Но это было не обычным, ничего не значащим обозначением должности. Это было уважение под видом снисходительности. Я невольно рассмеялся. Ни тот ни другой не обратили на меня внимания. Холмс продолжал созерцать потолок и курить, а Ватсон тер кулаком лоб.

— Хорошо, — сказал Ватсон, допивая бренди. — Холмс, вы сегодня проверите утверждения Ломакса?

— Ну, если он хочет этого от меня... — небрежно произнес Холмс.

— Если он хочет этого от вас и если он прав, могу ли я предложить следующие шаги?

— Безусловно! — поддержал я его.

— Вы знаете, что в таких вопросах я следую вашим советам, в той же степени верно и обратное, — едва слышно пробормотал сыщик.

— Первое, — с пафосом произнес Ватсон, подняв палец. — Мы сообщаем Майкрофту Холмсу — брату моего друга, который вращается в очень высоких кругах, — что он должен наблюдать за Себастьяном Сковилом и чинить ему препятствия, когда сочтет нужным.

На лице детектива промелькнула легкая ухмылка, которая снова сменилась — со скоростью молнии — сдержанной невозмутимостью.

— Второе, — продолжил Ватсон, разогнув следующий палец. — Пока мы не можем сделать так, чтобы Пайетт получил по заслугам, но, может быть, следующее заседание братства Соломона посетит какой-нибудь инспектор — для расследования анонимной жалобы? Этот инспектор будет знать все подлинные обстоятельства дела и получит задание: как можно более открыто продемонстрировать, что он верит в виновность Пайетта, который отравил своих товарищей. Достаточно смутных намеков на обвинения. По меньшей мере это будет унизительно. Пайетт начнет терять доверие среди братьев, а в коммерции доверие — это все. Скажем, пошуметь как следует в клубе «Сэвил», может быть, даже надеть на этого негодяя наручники и тем безнадежно загубить его репутацию. Вдруг от испуга он признается? Но даже если нет, будет поздно. Маховик начнет крутиться.

— Браво! — вскричал Холмс, приподнявшись на локте, и его глаза весело сощурились. — Я о таком не подумал, но это может оказаться самой действенной из временных мер.

— Обо всем подумать нельзя, — отозвался Ватсон.

Я подошел к кушетке, держа предмет нашей беседы в руках, и передал его Холмсу. Тот достал из кармана халата носовой платок, обернул им руку и лишь потом принял от меня улику, возложив ее на прикроватный столик. Когда Холмс повернулся ко мне, его серые глаза были тревожно сощурены. Я знал, что именно он сейчас спросит, и страшился этого.

— Вы хотите, чтобы я сегодня проверил это на яд? — тихо спросил он. Я кивнул. — Симптомы, которые вы отметили и от которых, боюсь, вы страдаете, достаточно ясно свидетельствуют о... Вы хотите, чтобы я подтвердил наличие аконитина?[7]

— Сегодня я почитал книгу о растительных ядах, чтобы не тратить ваше время, и, мистер Холмс, мое непрофессиональное заключение именно таково, — согласился я.

— Аконитин! — ахнул Ватсон. — Ломакс...

— Я не... не слишком долго подвергался его воздействию, — чуть приврал я.

— Но, друг мой...

— Ватсон, он молод, энергичен и крепко сложен, — отчеканил детектив так, словно был наделен властью решать исход событий. — Пожалуй, он моложе нас лет на двадцать. Мистер Ломакс, сколько вам лет?

— Двадцать девять, — признался я.

— Ха! Видите? — воскликнул Холмс, как будто забил мяч, и наставил большой палец на Ватсона. — Доктору было двадцать девять, когда мы встретились. Пуля не смогла убить его на поле боя, брюшной тиф тоже не сумел прикончить этого бродягу. Мистер Ломакс, у меня есть все основания рассчитывать на ваше полное выздоровление. Когда вам двадцать девять, вы непобедимы.

— Факт, который я не раз приводил в доказательство совершенно иного соображения, — пробормотал Ватсон, бросив взгляд на повязку детектива.

— Ценю ваше доверие, джентльмены, — рассмеялся я, отсалютовав им рукой. — А также вашу помощь.

— Не останетесь еще на один бренди? — деликатно спросил Ватсон, когда я надевал пальто.

Он хотел лишь приободрить и успокоить меня, но, несмотря на все его благородные намерения, я был не в том настроении, чтобы продолжать беседу. От аконитина никакого средства нет. Только покой, сила воли и, пожалуй, судьба.

— Мне надо домой — дочка будет волноваться, — сказал я.

— Приятно было познакомиться, — сказал Холмс. Как ни странно, его слова прозвучали искренне. — Отдохните, дружище, остальным займусь я.

Я раскланялся с двумя друзьями и решил пройтись пешком — от Бейкер-стрит было совсем недалеко до нашего дома в Вест-Энде. Прогуливаясь, я думал об архитекторах домов, мимо которых я проходил. Внушительные каменные фасады, аккуратная кладка, единообразие багровых кирпичей. Посещала ли тех, кто платил за возведение зданий, мысль о настоящих создателях этого величия? О людях с крепкой хваткой и мозолистыми пальцами? Видят ли капиталисты, вроде Сковила, красоту труда и мастерства, или для них все растворилось в фунтах и пенсах? Если верно последнее, как они умудряются с этим жить?

Впрочем, вряд ли я мог дать вразумительный совет насчет того, как надо жить.

Построить дом — это ремесло, думал я, неспешно ставя одну ногу точно перед другой, как на тропинке. Построить жизнь — это искусство, и я, очевидно, утратил к нему склонность. И могу ли я взяться за воспитание человеческого существа — живого, дышащего человеческого существа по имени Грейс, которая в возрасте двух лет выжила после острого приступа крупа лишь благодаря неистовому сопротивлению своей матери и безмолвной поддержке от меня, объятого ужасом, — как могу я воспитывать это человеческое существо бок о бок с той, которая, очевидно, не любила меня и, возможно, не собиралась полюбить?

Пронизывающий ветер наполнял ноздри неуловимой горечью, а редкие капли дождя хлестали по коже. Я был в отвратительном расположении духа, как я теперь понимаю, и к тому же весьма опасном.

Впервые в жизни мне хотелось причинить кому-нибудь боль.

И, как помощник библиотекаря, я принялся каталогизировать это ощущение.

Какую именно боль я намеревался причинить? Бессмысленная драка в пивной, которая скоро позабудется? Безрассудное нанесение вреда самому себе? Сладкая личная месть?

И тут меня, как пощечина, хлестнуло слово — «развод»!

Отвратительное это событие — развод, редкое и оттого еще более отвратительное. Если бы больше людей расставались друг с другом официально, возможно, было бы не так стыдно. Но в тот же миг я понял, что не смогу подвергнуть Летти подобному испытанию. Ведь я по-прежнему ее люблю. Она так хорошо понимала мои шутки, искоса глядя на меня и улыбаясь, а ее верхние ноты были слишком чисты, чтобы выбросить ее на прозаические улицы.

Нет, понял я. Это крайне одностороннее допущение. Прежде всего, я никогда не подвергну такому испытанию Грейс. Не важно, кто ее мать и где эта женщина сейчас.

Придется что-нибудь придумать.

Я только что пришел к себе, весь дом спит. По какой-то причине я развернул кусок ткани с Евангелием от царицы Савской и взял книгу с собой, укладываясь. Заклинания абсурдны, суждения либо отвратительны, либо смехотворны, несмотря на изящество латинского текста, да и вся церемониальная магия — один большой вздор.

И все же... Эта книга — чудо. В ней есть очень старые копии очень старых заклинаний, составленных давно умершим ученым, даже если царица Савская не имеет к ней никакого отношения.

А если имеет? Вдруг африканская царица, облаченная в багровые, пурпурные и оранжевые шелка, с умащенной благовониями кожей, сияющей ярче золота, что стекает со всех ее подвесок, прослышала о далеком монархе, который тоже любит мудрость — так, как другие мужчины любят драгоценные камни? Вдруг она гадала на него по отполированному кварцу и увидела своего двойника, хотя царства их были удалены друг от друга, и поняла, что ей суждено встретиться с ним или вечно жалеть о его отсутствии? Вдруг при ее появлении перед троном Соломона явилось божество, наподобие удара грома, и они принялись записывать свои темные тайны?

Евангелие от царицы Савской покоится сейчас на подушке Летти, но завтра я найду для него более безопасное место. Не могу и думать о том, чтобы вернуть книгу.

Изнеможение заявляет о себе; пока я пишу эти строки, тело мое восстает против напитавшего его яда. Проснусь ли я после того, как этой ночью сон призовет меня, совершенно не ясно. Если проснусь, то жизнь моя должна наладиться, в этом я уверен. Я знал проблески подлинного счастья — с Летти, которая научила меня мечтать; с Грейс, ради которой я могу жить, чтобы, если повезет, увидеть, как исполняются ее мечты. Но сейчас мое сердце глухо пульсирует, перекачивая лишь прах и тоску, и я должен отдаться забвению, в надежде очутиться там, где должно.

Если я не проснусь на Земле, молю Бога, чтобы Летти этого не застала. Я всей душой желал видеть ее счастливой и твердил ей об этом с первых дней.


ТЕЛЕГРАММА С БЕЙКЕР-СТРИТ В ЛИССОН-ГРОВ, 22 сентября 1902 года, с пометкой «СРОЧНО»


ИССЛЕДОВАЛ БЕЛЫЕ ЗАЩИТНЫЕ ПЕРЧАТКИ ОБНАРУЖИЛ ВНУТРИ ВЫСОКУЮ КОНЦЕНТРАЦИЮ ШЛЕМНИКА АКОНИТИН НЕТ НЕОБХОДИМОСТИ ПРИНИМАТЬ ВНУТРЬ ВСАСЫВАЕТСЯ ВО ВРЕМЯ ПРИКОСНОВЕНИЯ ОСОБЕННО РУК ВСЕ ВАШИ ТЕОРИИ ПОДТВЕРДИЛИСЬ ПРИДУМАНО КОВАРНО НО СОГЛАСИТЕСЬ ОЧЕНЬ ЛОВКО УЛУЧШИЛОСЬ ЛИ ВАШЕ СОСТОЯНИЕ ПЕРЧАТКИ ВЕРНУТСЯ К ВАМ С ДНЕВНОЙ ПОЧТОЙ СООБЩИТЕ КОГДА ПЛАНИРУЕТЕ ВСЕ ВОЗВРАТИТЬ БРАТСТВУ ИНСПЕКТОР БУДЕТ НАГОТОВЕ ПО ПЛАНУ ВАТСОНА ТИРЕ Ш


ТЕЛЕГРАММА ИЗ СТРАСБУРГА, ГЕРМАНИЯ, В ЛИССОН-ГРОВ, 22 сентября 1902 года, с пометкой «СРОЧНО»


СЭР С СОЖАЛЕНИЕМ СООБЩАЕМ ВАМ О СЕРЬЕЗНОЙ НЕПРЕДВИДЕННОЙ СИТУАЦИИ ВАША ЖЕНА МИССИС КОЛЕТТ ЛОМАКС ПОЧТИ ДВЕ НЕДЕЛИ ЛЕЖИТ С ПНЕВМОНИЕЙ В СТРАСБУРГЕ ОНА УВЕРЯЛА НАС ЧТО ВСЕМУ ВИНОЙ УСТАЛОСТЬ И ВОКАЛЬНАЯ ПЕРЕГРУЗКА ТЧК ПОЖАЛУЙСТА ПОСПЕШИТЕ В ОТЕЛЬ ЖОЗЕФИНА ПОСКОЛЬКУ ОНА НЕ В СОСТОЯНИИ ПУТЕШЕСТВОВАТЬ В ОДИНОЧКУ ИЛИ ПЕРЕВЕДИТЕ ДЕНЕГ НА СОПРОВОЖДЕНИЕ ТИРЕ МДУ ЭСКВ АДМИНИСТРАТОР ТРУППЫ


ПИСЬМО, ОТПРАВЛЕННОЕ КОЛЕТТ ЛОМАКС А. ДЭВЕНПОРТУ ЛОМАКСУ, 22 сентября 1902 года


О мой Артур!

Я солгала тебе, это просто отвратительно и заставляет меня видеть себя такой, какая я есть: женщина, которая скорее выдумает какого-нибудь герцога, чем проговорится, что спала на заплесневевших простынях. Сейчас мне тяжело даже поднять перо, поэтому быстро признаюсь: я действительно больна, и серьезно, к моему полному смятению. Я даже толком не выходила в Страсбург, только спряталась в этой крысиной дыре, которую заказали под видом отеля, но надеюсь, что ты устроишь мне осмотр достопримечательностей, когда приедешь. Если приедешь.

Прости меня, молю. Ты говорил, что желаешь только одного: чтобы я была счастлива, а я поняла тебя неправильно и самым ужасным образом вообразила, что тебе нужен жаворонок в клетке, а не вольная певчая птица. Так или иначе, я придумала целого герцога, чтобы ты не беспокоился, но дальше продолжать в этом духе я не могу. Тут вмешалась еще и гордость. Я знаю, ты был против этого турне, но мне так хотелось чувствовать себя нужной в своем деле, и я не могла признать, что ты был прав и что рано или поздно мне подвернется ангажемент получше. Даже если ты зол, на что у тебя есть полное право, пожалуйста, забери меня из этого уголка преисподней.

Всегда твоя,

Колетт Ломакс


ОТРЫВОК ИЗ ДНЕВНИКА А. ДЭВЕНПОРТА ЛОМАКСА, 22 сентября 1902 года


Сегодня я чуть не бежал по узким промежуткам между стеллажами, задыхаясь и страдая от головокружения, когда один новый сотрудник сказал мне, что в холле меня срочно хочет видеть моя гувернантка (мисс Черч не записана в библиотеку). Хрупкие железные навершия сегодня подверглись с моей стороны довольно грубому обращению, когда я мчался навстречу очередным плохим новостям, — на сей раз, как мне представлялось, они касались моей маленькой девочки.

Когда я увидел, что Грейс, крепко сжимая куклу, стоит рядом с мисс Черч, спокойная и невредимая, мое сердце снова забилось в обычном ритме. Скажем так, не совсем в обычном, поскольку оно продолжало испытывать на себе действие аконитина, впитанного через перчатки со шлемником. И все же я ощущал себя более здоровым, чем накануне ночью. Несмотря на мою слабость и худобу, оказалось, что убить меня труднее, чем я думал, пусть и не так трудно, как Ватсона.

— Какого черта, что случилось? — воскликнул я, подходя к мисс Черч и вглядываясь в ее красноватое, немного недовольное лицо.

— Вы ж, наверное, читать-то умеете, или вы хотите, чтоб всякие вроде меня вскрывали вашу почту? — парировала она. Справедливый ответ на глупый вопрос. — Тут написано: «Срочное». Так что случилось-то? Где миссис?

Я пробежал глазами послание, не смея дышать.

Потом громко ахнул.

Договорившись с мисс Черч, что в ближайшие несколько дней она посидит с Грейс без меня, и поцеловав на прощание мою дорогую дочурку, я бросился к выходу. Остановил меня пожилой джентльмен, возвращавшийся с обеда с такими же седыми, как он, коллегами. Волосы библиотекаря изящно вились, веселые карие глаза горели искорками. Он протянул руку, словно приготовился похвалить меня перед своим окружением.

Мне было совершенно не до того. В этом мире есть вещи поважнее, чем место в Лондонской библиотеке, — хотя их и немного. Я двинулся дальше. Но библиотекаря окружали люди, в которых я наконец узнал благотворителей, и эта группа преграждала мне путь.

— Мистер Ломакс, у вас все в порядке? — спросил библиотекарь.

Смеясь, я кивнул:

— Да, все расчудесно! Видите ли, у меня серьезно заболела жена. Я должен привезти ее домой из Страсбурга.

— Ах вот что! — ответил он, округлив глаза. — Весьма сочувствую.

— Не сочувствуйте, сегодня я жив и в состоянии поехать к ней, а она уже неделю прикована к постели, так что все идет как нельзя лучше, — заверил я. — Вернусь дня через три-четыре, сэр. Прощайте!

— Но я хотел с вами поговорить! — крикнул библиотекарь мне вслед, пока я пробирался между озадаченными покровителями.

— Времени нет!

— Мистер Ломакс, но я собирался повысить вам жалованье, учитывая ваше беспримерное прилежание! Позвольте мне хотя бы сделать это предложение.

— Я принимаю его! — радостно крикнул я, подбегая к двери и широко раскинув руки.

— Замечательно! — воскликнул библиотекарь.

Очевидно, мы подняли слишком много шума для холла Лондонской библиотеки: прибывающие читатели, как и потрясенные благотворители, начали поворачивать головы и недоуменно смотреть на нас.

— Великолепно! Соответственно, я исправлю сумму вашего жалованья и внесу ее в бухгалтерские книги. Страсбург, говорите? Доброго пути, мистер Ломакс!

Я пишу эти строки в вагоне второго класса, двигаясь по тому же маршруту, что и Летти. Пальцы еще не слушаются, и поэтому буквы получаются неуклюжими, но до красоты почерка мне сейчас совершенно нет дела. Городки с церковными шпилями и впрямь напоминают открыточные виды, как сказала моя жена, и, глядя на них, я понимаю, какую смертельную скуку они навевали на Летти. Какими утомительными, вероятно, были ее переезды, но еще отвратительнее была необходимость находиться в антигигиеничных условиях. Если Летти на чем и настаивает, так это на абсолютной чистоте.

Мелкие подробности нахлынули на меня по мере приближения к жене: крошечный зазор между ее передними зубами, легкий аромат ее кожи и та особенность, что если Летти захочет выгнуть только одну бровь — это непременно будет левая. В ней столько необычного. Она тщеславна, как всякий артист, и в то же время яростно защищает своих коллег-певцов и никогда не гордится собой больше, чем позволяют приличия. Она беззастенчиво отвергает произведения, которые все считают важными, а она — банальными. Всегда подробно рассказывает о еде, напитках и роскошных пейзажах, а будучи в дурном настроении, читает Шекспира. Она не хочет больше детей, говоря мне: «Но, дорогой, сколько еще жертв, по-твоему, должно принести мое тело?» — однако разорвет голыми руками волка, если тот будет угрожать Грейс. Ее нет со мной, но она любит меня.

Не понимаю, как я мог забыть: если говорить об изучении сложных материй, то Колетт всегда была самым восхитительным из парадоксов.


-----

[1] Суп с капустой (нем.).

[2] Томас Карлейль (1795–1881) – британский писатель и историк, основатель Лондонской библиотеки (1841).

[3] Гримуар – книга, содержащая заклинания и описания магических процедур по вызыванию духов и демонов.

[4] Паризии – кельтское племя.

[5] Сэмюэль Лидделл «Макгрегор» Мазерс (1854–1918) – британский масон и оккультист.

[6] «Стрэнд мэгэзин» – британский журнал, в котором публиковались рассказы А. Конан Дойла о Шерлоке Холмсе.

[7] Аконитин – яд, содержащийся в растении аконит (иначе шлемник). Быстро поглощается организмом, вызывает учащение и замедление дыхания, судороги, паралич. Смерть наступает в результате остановки сердца. Антидот не найден.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг