Максим Макаренков

Канарейка

На столе окаменевшая хлебная крошка. Давлю её указательным пальцем, рассыпаются колкие песчинки. Смахиваю сухую пыль со стола, в голове всплывает: «Лунная пыль».

Что это?

Любимая книга детства.

Недавно пробовал перечитать — бросил.

В сорок пять совсем не то.

Вот это да.

Начинаю вспоминать. Сам вспомнил возраст, всплыли подробности из детства. И недавние события.

Те, что произошли незадолго до того, как я попал на стол в Институте Экспериментальной Хирургии. В операционную, где, наверное, все белое, стерильное и очень яркое. И сосредоточенный нейрохирург деловито копался в том, что оставалось от моего мозга.

Хорошо копался, если я могу все это вспомнить и увязать в слова.

Трогаю шрам, который начинается у левого виска и идёт до самого затылка.

Шрам тоже деловитый и скромный. Почти незаметный под седеющим ёжиком.

Ноги сделались очень слабыми, и я вцепился в край столешницы.

Сел, столешницу так и не отпустил.

Оказалось — меня трясёт.

Только сейчас я по-настоящему осознал, что остался жив. Я продолжаю существовать в этом мире. Могу налить себе кофе. Насыпать сахар. Накромсать бутерброды.

Побриться.

Впрочем, от кофе врач советовал отказаться, чтобы не повышать давление.

Я просидел на кухне до темноты.

Потом робко включил свет в коридоре, комнате. Расстелил кровать.

Принял душ.

Все ещё не веря в происходящее, лёг спать.

Я очень боялся, что снова приснится авария, налетающий грузовик, кошмарное осознание окончательности происходящего. Сейчас все закончится, и никогда больше не будет ничего, а я этого даже не пойму, не смогу осознать.

Именно это казалось тогда самым страшным и нелепым.

Закрыв глаза, ждал, что снова, как в первые больничные ночи, увижу красную перекошенную физиономию водителя и чьё-то серое смеющееся лицо, высунувшееся у него из-за плеча.

В том лице была жутковатая неправильность, и я все смотрел и пытался понять, что же не так. Это было очень важно, но понять не получалось, мешал грузовик, который все надвигался, скрежетал, валился на мою «Тойоту».

Потом я помнил только слабый зеленый свет в реанимационной палате. Приходили люди тоже в зелёном, потом бывшая жена с сыном. Они по-настоящему беспокоились за меня, но у них уже была своя жизнь, множество дел. Они убедились, что я жив, и успокоились.

Я тоже успокоился и захотел спать.

Теперь я дома.

И тоже очень хочу спать.

Проснулся от неприятного ощущения скользкой сырости. Оказалось — пропотел густым холодным потом. Я задыхался и ворочался в мерзком желеобразном коконе.

Отбросил одеяло и побрёл в ванную смыть ночную дрянь.

Посреди коридора остановился он неправильной тишины. В ней был кто-то кроме меня.

Не в квартире. За дверью. Я точно знал, что там кто-то, кого вообще не должно быть в городских домах.

Противно закололо ноги. Руки сделались мягкими и чужими. Хотелось сесть и расплакаться от бессильной тоски.

Всхлипнув, я добрёл до двери. Задел ботинок, он бесшумно отлетел в сторону. Квартиру заливал тихий скользкий ночной ужас.

Посмотрел в глазок.

На лестничной клетке стоял человек, закутанный в серые лохмотья. Он нежно гладил дверь квартиры напротив. Лохмотья свисали лентами, колыхались, плыли в воздухе. От них невозможно было отвести взгляд.

С жутким отвратительным сладострастием человек вжимался в дверь, гладил ее, что-то шептал.

Каждое его движение было мерзким, но притягательным, я не мог оторваться от дверного глазка, казалось совершенно невозможным сделать хотя бы шаг назад.

Наоборот — я хотел открыть дверь. Чтобы видеть каждое его движение, слышать шепот серых губ.

Меня передёрнуло — почему серых? Затрясло крупной дрожью так, что я отвалился от дверного глазка и чуть не упал, запнувшись о ботинок, притаившийся в темноте.

Со свистом выдохнул. Провел рукой по лицу и снова посмотрел в глазок.

Существо стояло посередине лестничной площадки и внимательно смотрело на меня.

Тонкие серые губы неслышно и неостановимо шептали, прозрачные глаза с едва заметными зрачками смотрели с холодным жестоким интересом. Ленты лохмотьев змеино вились в воздухе.

Я повернул круглую шайбу верхнего замка. Щёлк, щёлк — с облегчением слушал, как входят в пазы надёжные стальные штыри.

Существо досадливо покачало головой и скользнуло вниз по лестнице.

Человек не может так двигаться, подумал я.

Я едва добрёл до кровати и провалился в сон.


* * *


— Сознание выкидывает странные штуки, — откинувшись в кресле, доктор Корженёв крутил в сильных сухих пальцах «Паркер» и явно веселился, — если помните, я предупредил вас об этом сразу же, как только вернулось сознание.

— Но я не спал! Понимаете, это не был сон, бред, галлюцинация, — я старался сохранять хладнокровие, рассуждать рационально. Помогало, но не слишком. До сих пор чувствовал взгляд твари с лестничной площадки.

Корженёв подался вперед, навалился на столешницу.

— Вы, вообще, с чего взяли, что можете сейчас отличить реальность от галлюцинации? Я вас буквально с того света вытащил. Вы мёртвый были. Совсем. А я вас вернул, и операция была экспериментальной. Вас таких счастливчиков на весь мир десяток, а на Россию — трое. Послеоперационное состояние попросту не изучено. Базы нет, — развел руками врач.

Я вздохнул:

— Делать-то что, доктор?

Врач пожал плечами.

— Жизнью наслаждаться. Спортом заниматься. С красивыми женщинами знакомиться. Контролировать свое окружение, не подвергать сознание ненужным стрессам. Медитировать попробуйте, хуже не будет. Поймите, — он снова взял двумя пальцами «Паркер», — вам мозг пересобрали. Грубо говоря, сейчас нейроны в вашей голове восстанавливают связи, прокладывают новые дороги, по которым проходят сигналы. Какими явлениями и образами это сопровождается, не знает никто. Честно говорю, вообще, никто. Вот в вашем случае образы и ощущения оказались крайне причудливыми.

— Может, таблетки какие?

— Никаких таблеток, — отрезал врач, — только естественное восстановление нейронных связей. Спорт, природа, женщины, медитация.

— А что делать, если эти... видения будут повторяться?

— Придёте ко мне, будем думать.

Уже в дверях я остановился. Мне пришел в голову вопрос.

— Доктор, а что с другими? Вы сказали, в России таких трое. У них тоже были галлюцинации?

Корженёв улыбнулся. Обаятельно. С пониманием.

— С остальными двумя всё в порядке. Живут обычной полноценной жизнью. У них ощущения были несколько иными. Но были. Не переживайте вы так. Все будет хорошо.


* * *


Корженёв прав.

Надо восстанавливаться. Жить той самой полноценной жизнью.

На работе меня ждали только в конце месяца. За две недели надо хоть как-то восстановиться. Полтора часа я долбил боксерский мешок, приседал, прыгал на скакалке. Теперь приятно ныли руки и ноги, побаливал пресс.

В вагоне метро я сел, закрыл глаза.

Тело вспоминало, какой это кайф, расслабиться после хорошей тренировки.

— Вы это правильно сделали, что дверь не открыли, — услышал я торопливый шепот, — вы дверь скребунам не открывайте, не надо дверь открывать, войдут они тогда, плохо это, дверь скребунам открывать.

Шёпот тёк в уши вязкой струйкой, и я не сразу осознал, что значат эти слова.

Когда понял, рывком вскочил, но шептун уже протискивался к выходу. Сгорбленная спина, жалко опущенные плечи, из-под коротких обтрёпанных брюк торчат белые щиколотки.

В дверях он обернулся. Я увидел дикие испуганные глаза.

Осторожно, двери закрываются.

Я в сердцах грохнул ладонью по стеклу.

Не хотелось в пустую квартиру, и я пошел длинным кружным путём, убеждая себя, что гуляю потому, что нельзя не побродить по уютному зелёному району в такой чудесный тёплый вечер. Да-да. А не потому, что у меня снова галлюцинации. Теперь слуховые.

Август уже подумывал о том, чтобы сдать дела сентябрю, но чувствовалось это только по редким порывам прохладного ветра и по едва уловимому терпкому предосеннему запаху.

Прошелся по Измайловскому проспекту вдоль леса, свернул во дворы, чтобы выйти к Первомайской.

Дошёл до заброшенного кинотеатра и решил срезать, пройдя вдоль его задней стены. Время было позднее, разошлись по домам даже компании пацанов, облюбовавших это место для катания на скейтах и велотрюков. Только шатун-алкаш вылез из кустов и брёл передо мной. Не то решил нужду справить, не то...

Похожие на раздувшихся слизней, эти существа прилепились к стене и колыхались на лёгком ночном ветру. Будто грязные полотенца с толстыми щупальцами, твари задёргались, извивающиеся отростки мерзко затрепетали, потянулись к пьянчуге, заскользили по лицу, словно слюнявые языки.

Твари мелко дрожали, тряслись от удовольствия.

Алкаш их не видел и ничего не чувствовал. Стоял, покачиваясь, пытался поймать равновесие.

Не поймал.

Упал на четвереньки, блеванул и завалился на бок.

Мне это просто чудится. Причудливые видения заново собранного мозга.

Плывущие в воздухе слизняки не исчезали.

Я решил их обойти.

Около подъезда стоял человек.

Когда я подходил, он отступил в тень и исчез за углом дома.

Мне показалось, что я видел его в Институте Экспериментальной Хирургии. Он входил в кабинет Корженёва.

Видения начинали утомлять.

«Ты счастливый человек, у тебя стоит мощнейший фильтр на всякую херню», — сказал как-то мой хороший друг, которому я пожаловался, что не могу воспринимать всякую эзотерическую литературу, откровения гуру и прочую мистику.

Так что летающие слизни просто не существуют.

Среди ночи я проснулся от шепота.

— Это вы правильно сделали, что не открыли ему дверь. Не надо дверь скребунам открывать, плохо это, дверь скребунам открывать.

Я дошел до кухни, запил водой две таблетки новопассита и лёг спать.


* * *


На следующий день меня скрутило на платформе метро.

Сначала затылок погладило лёгкое беспокойство. Я нервничал, причина не распознавалась, от этого дёргался всё больше. Начал перебирать.

Пока валялся в больнице, накопилась гора дел — как я их разгребу? Бывшая не звонит, сын так и не написал в WhatsApp, почему? Подросток, живёт своей жизнью, родители для него в другом мире, но... Да при чём тут всё это?

Что-то не так. Совсем не так, очень сильно не так!

В туннеле шумит поезд — я слишком близко стою к платформе. Шаг назад, но этого недостаточно, меня могут задеть, я упаду на рельсы, тело будет дёргаться от удара током, я обосрусь, и тут налетит состав — голова, которую так старательно собирал хирург, разлетится во все стороны...

ДА ЭТО ТУТ ПРИ ЧЁМ?!

Пытаюсь пропихнуть в себя воздух, не могу. Падаю на колени, люди шарахаются в стороны, в толпе образуется пустой коридор, и тут я вижу их.

Они идут поперек людского коридора. Трое мужчин в строгих чёрных костюмах пересекают платформу. Они пугают меня так, что я сворачиваюсь клубком, но продолжаю смотреть.

Один из них поворачивает голову, равнодушно смотрит мне в глаза, и я ору от ужаса.

Человек равнодушно пожимает плечами, деловые костюмы уходят.

— Вам плохо? — Надо мной склоняется участливая девица с зелёными волосами.

Я что-то бормочу, встаю, опираясь на её руку, бреду к скамейке, сажусь.

Почему они так испугали меня?

Очень важно понять, что такого было в этих трёх совершенно обычных мужчинах. Почему тварь под дверью, слизняки эти так не пугали, а сейчас я чуть не помер.

И почему волна ужаса накатила еще до того, как я их увидел? Что, это тоже галлюцинация?

— Вам уже лучше?

Я поднимаю голову, передо мной стоит человек, которого я видел у Корженёва. И прошлой ночью, когда слизняки облизывали алкаша, тоже. Он очень неброский, этот человек. Но я его запомнил.

— Вы следите за мной, — хриплю я.

Незаметный не реагирует.

— Если вам лучше, то зайдите к доктору Корженёву. Он очень ждет вас.

Неприметный запрыгивает в закрывающиеся двери поезда и исчезает.


* * *


Доктор всё так же обаятелен, крутит в руках «Паркер», но уже другой.

Интересно, сколько у него ручек с золотыми перьями? Он пользуется только «Паркерами»? Или в торжественных случаях достает «Монблан»?

— Очень рад, что у вас все в порядке, — улыбается мой добрый доктор и продолжает, сияя от удовольствия. — Вот вы и научились видеть Изнанку. Значит, я старался не зря.

Чувствую, что кабинет начинает плыть, свет становится слишком ярким, ушам больно от малейшего звука.

— Что? Что видеть? — хриплю я.

Корженёв терпеливо повторяет:

— Изнанку. Это моё определение. А так названий масса. Сокрытое. Незримое. Тонкий мир. Хотя это и неправильно, тонкий мир нечто совершенно иное.

Комната колышется, доктор делается неприятно размытым. Кресло, в котором я сижу, висит в пустоте.

А потом всё становится очень резким и чётким.

— Значит, это были не галлюцинации, так?

Я абсолютно спокоен. Даже чувствую облегчение. Один из самых сильных моих страхов — безумие. Утрата рассудка.

Корженёв качает головой.

— Нет. Вы абсолютно нормальны. То, что вы видите, — часть реального мира. Предупреждая ваши вопросы — видят эту область немногие, а здраво и связно воспринимают, как естественную составляющую реальности, и того меньше. Как правило, такие «путешествия в Изнанку» бывают в форме бредовых или религиозных видений. Часто люди действительно сходят с ума. Сознание не справляется.

— Но почему вы не сказали мне об этом? Почему говорили о галлюцинациях?

Доктор развел руками.

— Во-первых, надо было убедиться, что это и правда не галлюцинации. Потому и послал понаблюдать за вами своего сотрудника. Во-вторых, не всегда эффект стабилен, он может постепенно ослабеть и пропасть. В этом случае зачем мне вас тревожить?

Несмотря на фантастичность, слова доктора звучали логично и убедительно. Но чего-то не хватало. Была какая-то пустота, недосказанность.

— Хорошо. А что было со мной на платформе? И почему вы именно после этого позвали меня?

Доктор стал очень серьёзным. С отчетливым стуком положил на стол ручку.

— Вы очень умны. Именно поэтому я и решил поговорить подробнее. И сделать очень интересное предложение. На платформе вы почувствовали присутствие. Не знаю, как еще это назвать. Чтобы вы поняли, о чём идёт речь, я должен вам кое-что объяснить. У вас есть время?

Есть ли у меня время? Только что я узнал, что могу видеть грёбаное городское фэнтези. Конечно, у меня есть время.

Я молча кивнул.

Корженёв посмотрел на меня с уважительным удивлением.

Ну, а что мне оставалось делать — биться в истерике?

Он встал из-за стола, открыл дверь.

— Меня нет. Да. Ни для кого.

Достал из шкафчика два стакана и бутылку хорошего виски. Разлил понемногу. Для поддержания разговора и чтобы обозначить неформальность, не больше.

Кивнул:

— Пейте.

Сам сделал маленький глоток.

— Я занимаюсь исследованием Изнанки уже много лет. Предваряя ваш вопрос: нет, я не умею видеть её так, как вы. Но есть определенные места и предметы, с помощью которых можно попасть в эту область реальности, вступить в контакт с её обитателями. Таких людей, как я, немного. Большинство из нас знает друг друга, мы обмениваемся информацией, порой даже ведём что-то вроде торговли с существами Изнанки. Большинство из них совершенно равнодушны к тому, что происходит в нашем мире. Есть те, кто похож на меня, с ними мы и торгуем, и другие... дела ведем. А есть существа, чья природа настолько далека и страшна, что столкновение с ними смертельно опасно. Нечто вроде легендарных акул-людоедов, которые, один раз попробовав человеческого мяса, будут всю жизнь охотиться на людей. Вот, как раз таких «белых акул» вы и почувствовали на платформе.

Теперь уже я глотнул виски. Разом и до дна.

Корженёв продолжал:

— Мне нужен человек с вашими способностями. Который сопровождал бы меня и вовремя предупредил об опасности. Сам я, увы, такими способностями не обладаю.

Помолчал. Наклонил тяжёлый стакан, посмотрел, как переливается виски.

— Плачу хорошо.

Почему я не задал ему хоть один из вопросов, что крутились в голове?


* * *


Поначалу Корженёв звонил сам. Я приезжал к служебному входу института, садился во внедорожник BMW, за рулем которого всегда был молчаливый сотрудник — я называл его Неприметным, и мы ехали туда, куда говорил доктор.

Хорошо помню первую поездку.

Мы остановились на Малой Ордынке, и Корженёв пошел к обшарпанной арке, ведущей во дворы. Из прохладной темноты выкатился красный мяч.

Доктор остановил его носком мягкого замшевого мокасина. Толкнул обратно.

— Идём. Нас уже ждут. И, пожалуйста, не разговаривайте с мальчиком.

— С каким мальчиком?

Но Корженёв уже скрылся в тени.

Маленький, залитый августовским солнцем двор. Рядом с песочницей мальчик стучит мячом. Увидел меня, улыбнулся.

— Ловите, дядя!

— Не берите мяч, — резко бросает Корженёв.

Я спешу за ним, на лице мальчика разочарование.

Доктор уже поднимается по ступенькам, тянет на себя тяжелую деревянную дверь.

За ней оказался гигантский зал, в дальнем конце которого широкая лестница поднималась к опоясывающему зал балкону. На балкон выходили три двери.

— Нам налево, — говорит Корженёв. — Здесь я всегда занимаю левый кабинет. Подождите меня, пожалуйста, тут, — просит он, когда мы подходим к двери, — если появятся ощущения, похожие на те, что вы испытали на платформе, стучите изо всех сил.

Он выходит спустя полчаса, в руках тяжелый на вид потертый коричневый портфель.

Мягко закрывает дверь, и мне слышится за ней детский плач.

Уже в машине спрашиваю:

— А если бы я заговорил с мальчиком?

— Вы бы не вернулись, — коротко отвечает Корженёв, а Неприметный мерзко улыбается.


* * *


Постепенно Корженёв перестал интересоваться моими планами заранее. Просто присылал машину.

Он все больше погружался в себя и, кажется, все сильнее нервничал. Теперь он не оставлял меня за дверями и просил быть как можно ближе.

За столиком летнего кафе он едва слышно разговаривал о чём-то с человеком в льняном костюме кремового цвета, чьи глаза состояли из мелких кристаллов, а зубы отливали голубым. Но никто кроме меня не видел этого. Я сидел за соседним столиком и пил кофе без кофеина.

Слышал лишь отдельные слова.

— Сердце леса...

— Ты же понимаешь, что ищущие...

— ...старая библиотека закрыта...

— ...да, но Читатель там...

Льняной костюм резко шикнул.

— Я и так слишком долго с тобой говорю. Ты не найдёшь посредника.

И тут я забеспокоился. Что-то не так. Тяжело дышать, ноги слабые, как в первый день после реанимации.

Оглядываюсь по сторонам — по потолку течёт тень. Ветерок доносит запах тошнотворной гнили.

Я сглатываю.

— Доктор. — Он не слышит, что-то увлеченно шипит льняному костюму. — Корженёв, слушайте! — повышаю я голос.

Он смотрит на меня шальными глазами. Всё понимает и бежит к выходу, опрокинув стул. Я бегу за ним.

Оглядываюсь — человек с кристаллическими глазами недоуменно вертит головой. Что-то замечает в глубине зала и тоненько визжит.

Мы уже в машине. BMW урчит, рвёт с места.

С того дня Корженёв селит меня рядом со своей квартирой при институте.


* * *


Мир вокруг меня расплывается, все чаще я не могу понять, где заканчивается Изнанка, где начинается привычная реальность. Видимо, теперь для меня чёткой границы нет, надо это осознать.

Я ухожу из квартиры, которую предоставил мне институт, и частенько брожу по местам наших с Корженёвым встреч. Теперь я могу найти дорогу туда.

Но со мной не говорят.

Дверь во дворе с аркой открывается, но за ней лишь пустой огромный зал. Никого.

В кафе и подъездах, где шепчется со странными созданиями доктор, тишина и непонимающие взгляды.

Парень со странными волосами-лентами кивает на стену, где кто-то нацарапал: «Живи, умри и снова». И уходит.

Рядом с магазином, где Корженёв покупал что-то шевелящееся и пищащее, — женская головка и чёрным «Свято место пусто».

Знаки, на которые я тоже раньше не смотрел. Теперь — вижу, но разгадать пока не могу.

Но я упрям, и, чтобы я отвязался, мне начинают бросать обрывки фраз.

Дородная тётка в бигуди, за спиной которой плавает в дверном проёме коричневый студень, цедит:

— Из Института он ходит. Сам спрашивай.

И захлопывает дверь.

Я не говорю об этом доктору, а Неприметный больше за мной не следит. Или я его не замечаю.

Мы посещаем все более странные места.

В одной из башен Москва-Сити мы пересаживаемся из одного лифта в другой.

Выходим на этаже, где явно идёт ремонт. Лежат мешки. С цементом?

Не знаю, слишком странный запах. В углу стоят козлы из тёмного тяжелого на вид дерева, свисает с потолка проводка.

Корженёв с портфелем — коричневый, потёртый, тот, что получил от кого-то в клубе. Перешагиваем через сложенные в дверном проёме декоративные панели — на них вырезаны раззявленные в крике детские лица, — идём сквозь пустые стылые комнаты.

Корженёв отодвигает шуршащую пластиковую завесу. Комната освещена подвешенной к потолку «времянкой». В центре сидят кругом десять человек в коричневых балахонах. К бритым головам присосались скользкие на вид полупрозрачные трубки-черви. Они огромны. Хлюпающие, мерно сокращающиеся тела исчезают в темноте под потолком. Внутри полупрозрачных туш клубится чёрно-красное.

Похоже, что меня сейчас стошнит.

Корженёв расстёгивает портфель, достаёт громоздкий свёрток. Раскатывает на полу — это чехол, полный странных, очень старых на вид инструментов. В левую руку он берет широкий изогнутый нож, покрытый полустёртыми знаками, в правую — квадратную склянку толстого стекла. У неё откидывающаяся крышка, как на банках с вареньем, и мне становится от этого очень смешно.

Сдерживаюсь, чтобы не захихикать. Корженёв делает шаг и аккуратно перерезает червя прямо над головой одного из сидящих.

Подставляет склянку, в неё с мерзким хлюпаньем шлёпается комок сероватой слизи. Еще один.

Доктор закрывает склянку, ставит её на пол. Садится на корточки, придерживает за плечи человека в балахоне — тот заваливается на бок, страшно белеют закатившиеся глаза.

В руке Корженёва пробирка — в такие берут кровь. Он ловко проводит лезвием по шее человека в балахоне. Там, где сонная артерия. Кровь почему-то бежит вяло. Она почти чёрная, густая, комковатая. Не может быть такой крови у человека.

Пробирка наполняется, он затыкает её, прячет в карман.

Спокойно собирает инструменты, прячет склянку со слизью и командует:

— Теперь уходим.

Но идёт почему-то не к лифтам, а дальше — в тёмный, пахнущий сырым цементом коридор. Я иду следом. Меня трясёт. Прислушиваюсь — нет, это не предчувствие, не то, что было на платформе.

Это потому, что минуту назад врач, который собирал мой мозг, вскрыл артерию кому-то, похожему на человека, и оставил умирать.

А с чего я взял, что умирать?!

Доктор открывает незаметную, запачканную цементом дверь и кивает:

— Проходите.

Делаю шаг и жмурюсь от солнца.

Мы стоим во дворе, рядом с песочницей мальчик стучит красным мячом в серый асфальт.

Пахнет пыльной листвой.


* * *


Неделю Корженёв не выходит из своего кабинета. Требует, чтобы я все время был рядом, — сижу в комнате напротив, читаю, смотрю телевизор, брожу по Сети, дурею от скуки.

Пытаюсь найти хоть какие-то зацепки, следы Изнанки, голова пухнет от идиотских фальшивок и творчества сумасшедших.

Лишь на одном сайте, где люди делятся крипипастами, натыкаюсь на историю, похожую на ту, что случилась со мной. Когда что-то в серых лохмотьях скреблось в соседские двери.

Пытаюсь связаться с человеком — пользователь удалил свой аккаунт.

Тупик.

Корженёв входит без стука.

— Собирайтесь, едем.

Оказывается, уже глубокая ночь. Едем через центр, спускаемся на Яузскую набережную, сворачиваем у Электрозаводского моста. Мимо Семёновской, мимо Измайловского комплекса — это же родные места. Интересно, куда его понесло?

Останавливаемся у заброшенного кинотеатра «Первомайский». Вот это да. Именно тут я увидел серые полотнища с присосками.

— Следите внимательно, — бросает Корженёв. Вижу, Незаметный вцепился в руль так, что пальцы побелели.

— Идите за мной. Стойте чуть позади и не отвлекайтесь, слышите?

Мне не нравится, как он говорит. Так приказывают слугам. А я — не слуга. Но Корженёв считает иначе.

Идём туда, где я видел плывущих в воздухе слизняков.

Ночи уже холодные, я ёжусь, передергиваю плечами, чуть не теряю Корженёва в тумане.

Тумане? Откуда он сейчас?

Белёсые клубы расходятся, мы оказываемся в ватном коконе. Из которого выходит сутулый мужик в ватнике и кирзовых сапогах. Шмыгает носом, сипит.

— Принес, значит. Это хорошо.

Корженёв делает шаг назад:

— Туманщик, я отдам это только Хозяйке.

Туманщик скалится. Зубы у него редкие и жёлтые. Он молча кивает и скрывается в серой дымчатой стене.

Стена тает.

Справа — глухая потрескавшаяся стена кинотеатра, вдоль неё батарея пустых бутылок.

Слева — тёмный прямоугольник спящей девятиэтажки высовывается из-за деревьев.

Корженёв вертит головой.

Я не замечаю, как появляется Хозяйка.

Просто ночная темнота становится чуть плотнее прямо перед доктором и делает к нему шаг.

Темнота говорит низким женским голосом:

— Ты принёс. Отдай.

Корженёв роется в портфеле, достаёт склянку, протягивает.

Тонкие бледные пальцы с синими ногтями гладят крышку, склянка исчезает в темноте.

— Я смотрю, у тебя новая канарейка, — коротко смеется Хозяйка и исчезает.


* * *


Пока едем назад, Корженёв внимательно смотрит на меня, когда думает, что я не замечаю. А я вижу. Но — молчу.

Мне очень страшно.

Корженёв так и не говорит ни слова, пока мы не заходим в жилой корпус института. Его квартира на втором этаже, моя на первом.

У лестницы он жмёт мне руку, заглядывает в глаза и доброжелательно говорит:

— Большое спасибо. Ваша помощь неоценима. Уверен, ваша работа поможет не только мне. Но и многим людям. Вашему сыну, например. У вас очень хороший мальчик.

Он уходит, а я остаюсь стоять в пустом холодном вестибюле.

Снова тянутся пустые дни и бессонные ночи.

Я хожу по комнате и думаю. Выйти в город я теперь не могу. Корженёв требует, чтобы я постоянно был рядом, в конце коридора частенько маячит Неприметный, о каждом шаге надо докладывать, а ночью охрана никого не выпускает — прямой приказ директора. Кстати, а кто этот директор, которого никто никогда не видел? По любому вопросу люди приходят к Корженёву.

Канарейка... Канарейка... Птичка, которую шахтёры брали с собой, чтобы она им сигналила, не скопился ли где метан или угарный газ. Очень полезная работа. Нужная. Жаль, птичка погибала. Всегда.

А еще я вспомнил о том, что таких как я, по словам доброго врача, трое на всю Россию. И что живут они тихо и счастливо. Не вязалось это с «новой канарейкой»...

Как только Корженёв переселил меня в институт, я получил пропуск с пометкой — «свободный проход». Его я и вертел сейчас в руках. Корженёв вызывал меня и ночью, никто не удивится, что я иду в главный корпус. А по дороге к нему можно и задержаться. И заглянуть в небольшое одноэтажное строение, куда время от времени заглядывал Неприметный.

Что-то там было очень интересное, и это что-то добрый доктор старался не афишировать. Я обратил внимание, что даже видеокамер над входом не было. Чтобы информация не попала на посты наблюдения?

Долгое время я старательно убеждал себя в том, что это не моё дело. Но слова Хозяйки и нехорошее упоминание сына сделали меня очень любопытным. И очень осторожным. Так отчего не начать с маленького домика, окруженного липами?


* * *


Пропуск сработал.

Внутри темнота. Нет даже дежурного освещения. Лишь в дальнем конце коридора пробивается едва заметная полоска света.

Вхожу.

Скрипят половицы. Под окном с опущенными жалюзи две древние кровати — еще советских времен, с металлическими рамами. Между кроватями тумбочка, на которой рассыпаны одноразовые шприцы и лежит обломок каменного угля.

Над тумбочкой тусклый ночник, подвешенный на вбитый в стену гвоздь.

Мочой воняет так, что я закашлялся.

Закрыв платком нос, подхожу ближе.

На серых несвежих подушках жёлто-белые костяные лица. Белки в красных прожилках, крохотные точки зрачков.

Потрескавшиеся губы.

Тот, что слева, что-то почуял, дернулся. Скрипнули широкие брезентовые ремни, перетягивающие высохшее тело.

— Аргыв-ввл! Выр-рыгл! Ры-гы-ры!

Что-то пытается сказать, изо рта тянется густая слюна.

Я перевожу взгляд на соседнюю кровать. Второй не реагирует. Глаза так и смотрят в потолок.

— Канарейки, — шепчу я и аккуратно прикрываю дверь в палату.


* * *


Остается только ждать.

Я послушно следую за Корженёвым. Молчу, внимательно смотрю по сторонам.

Кажется, он привыкает к моему безмолвному присутствию.

И тогда я изображаю панику.

Мы срываемся с места, Неприметный гонит внедорожник к институту, и доктор запирается в кабинете.

Но спустя три дня снова выезжает в город и берёт меня с собой.

Он очень озабочен и сосредоточенно молчалив. Мы проносимся сквозь Москву причудливым маршрутом. Короткие встречи, обмен десятком слов, досадливое цоканье языков — нет, не знаю, нет, не видел. Что вы, библиотека давно закрыта. Зачем вам Читатель, это же легенда...

В институт возвращаемся поздно вечером.

На подъезде к пропускному пункту меня начинает трясти. Сначала мелко дрожат пальцы. Потом перехватывает горло и темнеет в глазах. Смотрю в окно. На другой стороне улицы стоят три тёмные фигуры. Одновременно они поворачивают головы, смотрят на BMW. Мы сворачиваем к въезду, я теряю их из вида.

Достаю смартфон и привычно гоняю разноцветные кристаллики.

— Да выключите вы звук, — морщится Корженёв, и я давлю качельку громкости. Теперь кристаллики красиво лопаются в полной тишине.

В лифте немного отпускает. Настолько, что я могу нормально говорить и спрашиваю, нужен ли я сегодня вечером.

— Да, посидите в соседней комнате, — бросает доктор и уходит в свой кабинет.

Это плохо. В комнате видеокамеры, поэтому расслабиться не получится, а показывать, что я почуял «белых акул», нельзя.

Почему их чувствую только я? Нет ответа.

Почему их так боится Корженёв? Не знаю.

По идее, ничто не мешает этим людям в хороших деловых костюмах просто расспросить тех, с кем встречался доктор, и приехать в институт.

Тут я вспоминаю, как одновременно повернули головы одинаковые фигуры, и впервые задаю себе правильный вопрос — а с чего я решил, что они люди? И будут действовать, как люди?

Игра в вопросы-ответы помогает отвлечься. Я сажусь так, чтобы не было видно лица и рук. Сижу, кручу ленту Фейсбука в смартфоне и неслышно вою.

Они здесь. Они уже прошли пропускной пункт и приближаются к корпусу. Откуда я это знаю?

Меня затопила волна ужаса. Но так было даже лучше. Я потерял способность двигаться. Получалось только дышать. И ощущать каждый шаг этих троих.

Они вошли в вестибюль, и я увидел — не глазами, не картинкой в голове, а всем телом, — как стеклянные двери запечатывает прозрачная скользкая плёнка. С хлюпаньем присосалась к дверям, намертво срослась со стеной.

Трое поднимались по лестнице — гулкой и безлюдной.

Одновременно поворачивались головы, и я чувствовал, как они прощупывают пространство — ловят сигнал жертвы.

На втором этаже они разошлись, но я все равно чувствовал их как единое существо. И от этого было ещё страшнее. Восприятие растягивалось, словно резиновая лента, сознание не вмещало увиденное.

Кажется, лопнул экран смартфона, я сдавливал его в ладони, но уже не понимал, что делаю. Голову заполняли картины из разных концов коридора.

Выглянул из двери задержавшийся сотрудник-полуночник, открыл рот, увидев чужих, бледная рука поднялась в предостерегающем жесте и — истончилась, превратилась в тонкий гибкий побег, опутавший случайного свидетеля. Он залез ему в рот, раздулся, выпивая кровь, лимфу, все соки тела, он рос в голове, пока не треснул череп жертвы.

В дальнем конце коридора другая часть существа задумчиво наклонила голову и пошла по аварийной лестнице выше.

Я добрел до двери, открыл и вернулся за стол.

Интересно, а где Неприметный? Обычно он торчал в приемной доктора. Может, отлучился в сортир?

«Зачем я тут сижу?» — подумал сквозь заполняющую голову влажную жуть.

На подгибающихся ногах выбежал в коридор и наткнулся на человека в костюме.

Упал на задницу и тупо уставился на тёмную фигуру.

Рукава костюма, аккуратные снежно-белые лацканы с золотыми запонками, сухие загорелые запястья — они были единым целым. Словно у пластмассового солдатика.

Существо плавно вытянуло шею. Она тянулась и тянулась, пока надо мной не нависло бесстрастное лицо. На котором не было глаз. Каждая черта лица, каждая морщинка и складка были тщательно прорисованы на гладкой коже. Глаза расплылись, превратились в чёрные подвижные пятна.

В моей голове появилась картинка — беспомощная фигура на полу. Сидит, открыв рот.

Не та. Не издаёт звуков.

Гибкая шея повернулась на звук открываемой двери. В коридор вышел Корженёв.

Сипло взвизгнул и попытался захлопнуть дверь.

Существо плюнуло в него комком прозрачной слизи.

Триединое ждало друг друга.

Собрались перед дверью, вошли, аккуратно закрыли её за собой, и только тогда раздался крик.

Я полз к лестнице.

Встать не мог, голова плыла от заполняющих её образов того, что триединое делало с Корженёвым.

Им было что-то нужно. То, что у него было.

Когда они превратили ноги врача в желе, меня стошнило.

Я добрался до лестницы.

Трёхтелый кружил вокруг Корженёва в диком извивающемся танце. Я видел это с трёх разных точек — они вращались, взлетали в воздух руки, превращавшиеся в корни-щупальца, немыслимо изгибались ноги в безукоризненно отутюженных брюках, и от этого тошнило еще сильнее.

Меня била крупная дрожь.

В институте стояла невозможная тишина.

Лишь едва слышно хлюпала прозрачная плёнка, покрывающая дверь и окна. Она почуяла меня, зачмокала, содрогнулась, предвкушая.

Я побрёл к комнате охраны.

Оттуда можно открыть ворота подземного гаража.

В комнате никого. Темно, только мониторы отсвечивают.

На одном — кабинет Корженёва.

Врач лежит на полу, пытается подняться, беззвучно открывается чёрный провал рта.

Перед ним — срастается боками и спинами Трёхтелый, превращается в обманчиво неуклюжее изваяние.

Идола давно забытого нами бога.

Наползает на расползающееся по ковру тело.

Мне кажется, что даже здесь я слышу визг Корженёва.


* * *


Я решился вернуться к зданию института лишь три месяца спустя.

Жёлтое такси влилось в утренний поток, я откинулся на спинку кресла, закрыл глаза.

Сейчас я уже мог заснуть без таблеток почти на три часа. Но всё равно, недосып сказывался, я задрёмывал в самых невероятных местах и подрывался, тяжело дыша.

Провалился в дрёму и сейчас, потому не сразу понял, что говорит водитель.

— А зачем вам заброшка-то?

— Что? Какая заброшка?

— Так по адресу этому заброшенная больница же. Известное дело. Но если решили посмотреть, так днём там делать нечего. Но вечером тоже не советую, там шибанутых шляется — сил нет. Тянет их туда, место нехорошее.

— Погодите. Там же Институт Экспериментальной Хирургии.

Таксист внимательно посмотрел на меня и замолчал.

Так и доехали.

Странное, сросшееся корпусами, словно Трёхтелый боками, здание я видел в первый раз. Оно было заброшено уже много лет — такое видно сразу по тоскливым провалам окон, выцветшим облупившимся стенам, мусору вокруг. По неопределимому, но явному ощущению чужеродности пространства вокруг гигантских корпусов.

Я обошел больницу кругом.

Долго стоял, смотрел в пустые окна.

В одном из них колыхалось серое скользкое полотнище.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг