Мария Акимова

Традиция

С утра, как обычно, с моря дул легкий ветерок. Что ни говори, самая лучшая погода для праздника флагов. Узкие и широкие, крошечные и огромные, они развевались тысячью языков разноцветного пламени. Единственный день в году, когда каждая мастерская, каждый цех... Да что там! Любой желающий — от бургомистра до последнего босяка — мог горделиво вынести свой собственный флаг и пройтись с ним по залитой солнцем главной площади.

Шляпники в лиловых камзолах и цилиндрах высотой с печные трубы развернули над головами стяги, украшенные перьями и лентами. Невесомые флажки кружевниц бабочками трепетали в воздухе. Цеху портных жаль было тратить хорошую ткань на баловство, но их лоскутные знамена у многих вызывали зависть.

Да и простые горожане старались кто во что горазд — флаги с бахромой, с бубенцами, даже круглые спорили друг с другом в изобретательности и мастерстве. Один шутник откопал где-то пыльное знамя Верхней Конти с едва приметной кошачьей мордой и смущал им людей, пока не вмешалась стража.

Столица трех государств шумела и бурлила, словно огромный котел с праздничной похлебкой.


* * *


— Поворачивай! Поворачивай! — кричал возница на тугоухого зеленщика, который пол-улицы перегородил тележкой своей.

Вот что за напасть? По приказу самого бургомистра везти в ратушу наилучшее медовое пиво и опоздать из-за этого криворукого с его овощами.

Возница спрыгнул с козел, оттеснил хозяина тележки в сторону и с пыхтением принялся тянуть колесо, крепко застрявшее между камней мостовой. Зеленщик, винясь и скорбя всем лицом своим, пытался помочь, но и двух дородных мужиков оказалось мало — ни в какую проклятая «капустная карета» не двигалась с места. А советы зевак только распаляли злость.

— Да чтоб тебя! — Возница пнул заднюю ось. — Чтоб тебя в щепки разнесло! Чтоб тебя дракон раздавил! Чтоб тебя...

— Нарушаем, граждане? — будто из-под земли выскочил сержант городской стражи в блестящей кирасе и шлеме, украшенном маленьким вымпелом.

— Да вот... — сник горемыка, почуяв, что беды его только теперь и начинаются, — застряла проклятая... Ни туда ни сюда... А у меня от самого бургомистра...

— Сам у нас один, — грубо оборвал его лепет стражник. — Разберемся. Что ты там о драконе говорить посмел?

— Так я ведь... Я ведь ничего... — Крупные капли пота побежали по вискам мужика.

— Эй! — окликнул сержант патрульных. — Этих двоих в караульную.

— Меня нельзя в караульную! — тоскливо взвыл возница. — У меня заказ для ратуши! У меня пиво!

— Пиво — это хорошо. Забираем обоих и телегу. Там разберемся, пиво у него или чума какая.

Прохожие с интересом смотрели, как бравые ребята — краса и гордость столицы — лихо скрутили вопящего смутьяна. Тот грозил страшными карами, упрашивал, плакал. Цирка не нужно с такими безобразниками. Даже досадно, что зеленщик сам поплелся следом. Только вздыхал тихонько да в затылке скреб.

Тележка его так и осталась торчать посреди улицы. Недолго, правда.


* * *


— Как вы думаете, он будет? — Совсем еще юная белошвейка отчаянно щипала щеки перед зеркалом.

Старшая товарка, с иронией за ней наблюдавшая, лишь усмехнулась:

— Вот размечталась-то. А и придет, тебя-то в толпе точно не разглядит. Как бы ты ни светила лицом своим.

Девчонка изо всей силы хлопнула себя по щекам, чтобы краска от ее стараний перемешалась со смущением, залившим уши и шею, и одним движением обернулась:

— Почему бы и нет? Принцессу разглядел.

— На то она и принцесса, — разумно ответила старшая. — Их и положено драконам разглядывать среди разных прочих.

О том, что дело было двести лет назад, она добавлять не стала. Наговоришь лишнего — где «двести лет», там и «а не слишком ли давно?», а следом «не одряхлела ли надежа наша?» — не оберешься потом. Да и вспомнилось, как сама теми же пустыми мечтами себя тешила.

— Хорошо бы родиться принцессой, — протянула юная белошвейка, прикрыла волосы обрезком материи на манер вуальки и снова в зеркало погляделась. — Прекрасной принцессой. И чтобы у ног моих...

Хрипло, будто ржавый колодезный ворот заскрипел, рассмеялась старуха, что до той минуты неслышной тенью у печки сидела, пряжу пряла.

— Прекрасной, — пробормотала она под нос, — это Юта, что ли, прекрасной была? Куда там... И ладно бы лицом не уродилась, так еще и характер. Ой, характер у нее был... Уксус! Такую только драконам и отдавать. На съедение. Но, видать, и он побрезговал. А может, еще чего...

— Чего ты раскаркалась? — попыталась оборвать ее старшая мастерица, но в голосе не столько сердитость слышалась, сколько тревога за старую болтунью. — Любили они друг друга.

— А как же, — покивала та. — Два сапога — пара. Молодой ее муж от их любви и помер. Было два королевства, стало одно. И вдова по самой что ни есть любви второй раз замуж, прости господи, выскочила. Чинно-мирно. Все улыбаются. Кто о людях позаботится лучше, чем тот, кто морское чудовище одолел? Один кот другого прогнал, а мыши и рады.

— Да замолчи уже! — Женщина бросила тревожный взгляд на девчонку, что, раскрыв рот, совсем не нужные ей речи слушала.

— Молчу, молчу. Я все время молчу. Так и помру молча. А вы останетесь... мышки.

Белошвейка схватила за локоть молодую мастерицу и вытащила за собой на лестницу. Да дверь плотно затворила. Как знать, когда уймется старуха? Услышит еще кто.

Скрипучая лестница скрывала торопливый шепот:

— Забудь. Все забудь. Из ума она выжила, вот и болтает невесть что.

Но напрасно тревожилась, крамольные слова выветрились из головы девчонки, едва та переступила порог дома. Улица, залитая солнцем, яркие флаги, смех, парни, прибаутками провожавшие каждую хорошенькую девицу, — где тут время, чтобы вспоминать о сумасшедшей кликуше?


* * *


— Итак, назовите три причины законности присоединения Акмалии к нашей империи?

Слова учителя падали ровно, будто капли с жестяного водостока. Как-кап-кап. Бу-бу-бу. Вот кому интересна Акмалия в праздник? Ее сто лет как нет.

Тари уткнулся лбом в парту и принялся фантазировать, как он становится ростом с блоху, скачет по полу до порога и убегает с урока. Нет, лучше ростом с мизинец, а то до площади доберешься разве что к зиме. Так вот, становится он с мизинец, пробирается под столами, протискивается в щель под дверью. Свобода! А если купить у лоточника яблоко в карамели... или кулек сладких орешков... или крендель с корицей... У-у-у-у, с одной монетки можно целый пир закатить!

— Господин Ушени, вы, кажется, изволите спать?

Тари вскочил под сдержанные смешки остальных мальчишек и постарался изобразить самое невинное выражение лица.

— Пробудите ваш разум и ответьте на вопрос. — Учитель кислый, как целая бочка прошлогодней капусты, заложил руки за спину и терпеливо ждал.

— Ну... Наверное...

— Акмалия, — подсказали с задней парты.

— Акмалия, да... — Мальчишка вертел в руках синее от чернил перышко, на ум ничего путного не шло, и он брякнул, надеясь если не в цель попасть, то хотя бы рядом: — Спокойно им не жилось, вот и присоединились...

Теперь хохот прятать никто не стал. Надо же было все слова урока перепутать! Ну, Тари, ну, простофиля!

— Спокойно им не жилось? — ледяным тоном уточнил учитель.

— Ну, нам спокойно не жилось, — пожал плечами Тари.

Ему-то все равно, что там стряслось сто лет назад, а вот досада за пропущенный праздник прямо сейчас мучила.

Тяжелый удар ладони по столу оборвал веселье в классе. Стало тихо, даже можно было расслышать, как стрекочет сверчок под книжным шкафом.

— Объяснитесь, господин Ушени.

— Чего же тут объяснять? — насупился мальчишка. — Нужна была нам эта Акмалия, как соловью жилетка. Это все — драконьи дела. Два королевства занял, вот соседи и напугались. Решили, что лучше с ним дружить, а как еще с ним дружить... Он ведь зверь, не человек.

Тут уже и сверчок замолчал.

— Надеюсь, все понимают, — лицо учителя сделалось таким же бледным, как его сорочка, — что вышесказанное — отвратительно и недопустимо? Акмалия добровольно присоединилась к нашей империи, поскольку их королевский дом был неспособен справиться с тем грузом бед, который терзал страну. Для порядка, как всем известно, нужна сильная рука.

— Для порядка нужен веник, — буркнул Тари, но, увы, его расслышали.

— Господин Ушени, мое терпение не безгранично. Пусть это станет уроком для вас и для всех остальных. Будьте любезны, принесите розги.


* * *


Трактирная склока разгорелась, как водится, из пустяка. То ли пойло в голову ударило, то ли обида старая вспомнилась. Хозяин заведения и заметить не успел, что стряслось, сунулся примирить спорщиков — или раскидать, если до драки дойдет, — но услышал, как плюгавый, что наседал и пальцы загибал перед носом чуть осоловелого деревенского парня, перечисляет:

— Порядок в стране — это раз. Спокойствие народное — это два...

«Эге, тут вы сами разбирайтесь, господа хорошие», — подумал трактирщик и юркнул в заднюю комнату. Мол, ничего не видел, ничего не знал. А сквозь ситцевую занавеску долетало:

— Процветание — это пять.

— Процветание, — перебил его другой пьяный голос, — это не когда наливают даром, а когда работать не мешают.

— Кто тебе мешает?! Кто?! Отвечай! Если бы не он, по миру бы пошли!

— Мы и с ним уже по миру...

Стража подоспела очень вовремя.


* * *


Поэт лежал на узкой скамейке. Доски, отполированные многими поколениями сидельцев, холодили спину. Сквозь окошко, пробитое высоко под потолком, доносился шум городского праздника, и, если бы поэт захотел, он мог бы даже подпеть шарманке, пристроившейся у тюремной стены.

Но ему совсем не хотелось. Сырое уныние подвала сплеталось с лихорадочной суетой, царившей снаружи, сковывало тело и разум лучше любой цепи. Узник провел пальцами по каменной кладке, удивляясь, насколько отвык от одиночества и тишины. Когда-то казалось, они пропитали его насквозь, срослись с ним, стали самыми близкими спутниками. Сохрани он им верность, не поддайся...

Поэт вздохнул: «И что бы со мной стало? Кем бы я был... без нее? Кем мы все тут стали без нее?» Оханье новеньких прервало его раздумья. Насколько он успел разобраться, один из них вез в ратушу пиво и нелестное что-то брякнул о драконе, другой и вовсе ничего не сделал. Он и теперь больше молчал, лишь единственный раз простонав: «Как же я теперь?»

Сколько таких «Как же я теперь?» раздавалось под этими сводами...

Заскрипели петли, и тяжелая дверь раскрылась, будто рот, что вечно голоден и никак не может насытиться. По лестнице в тюремную утробу едва ли не кубарем скатилась шумная и, самым очевидным образом, хмельная компания.

Поэт сел, не хотелось, чтобы гуляки приняли его за такого же пьяницу. А те, еще не до конца осознав, куда попали, продолжали препираться и шуметь. Только плюгавый мужичок в замызганной рубахе — то ли скобарь, то ли шорник — попытался на карачках вползти обратно к двери, вопя что-то о благонадежности и верноподданнических чувствах. Прочие от этих криков чуть приумолкли, повертели головами по сторонам, приуныли и по углам разбрелись, друг на друга стараясь не смотреть.

Плюгавый, так никого и не дозвавшись, спустился обратно. Прошелся перед остальными заключенными с важным видом, словно он не один из них, заприметил лавку и, ни о чем не спрашивая, рядом с поэтом плюхнулся. Оглядел того с ног до головы: худой, бледный, руки чистые. Видать, ученый человек. От таких-то больше всего вреда. Самая смута от таких. Сидят себе, книжки почитывают, думают. А спроси у них честь честью: «О чем же таком ты думаешь? Скажи, сделай милость», начнут тебе словами все нутро выворачивать. Да с хитринкой, с подлостью. Сам на себя наговоришь с три короба, под пеньковую веревку подведешь, а им только того и нужно. Нет, честный человек за книжками не прячется, он все, что надо, по честной своей природе знает.

— Кажись, без нас все веселье пройдет, — заговорил он осторожно. Будто слегой лесную полянку щупал — не окажется ли под зеленой травкой трясина непролазная.

— Не велика печаль, — ответил ученый человек и добавил, чуть помолчав: — И так, что бы ни случилось, у вас тут праздники, праздники, праздники.

— А что ты против имеешь?! — вскочил на ноги плюгавый.

— Охолони, Рябушка, — устало бросил один из его приятелей. — Без твоего стрекотания тошно.

— Чего?! Это ты мне?! Мне?! Да я же токма ради вас! Мы тут — люди добрые, а вот он сидит... Кто такой сидит? Откуда знать? Вдруг душегуб или того хуже. Ишь ты, праздники ему не по нраву. Чую, крамолу. Чую!

— Охолони, — недовольно, но уже с опаской попросил тот же голос.

— Погодь! Разобраться надо! За что ты сидишь тут, а?!

— За стихи, — спокойно ответил «душегуб или того хуже».

— За... чего? — У крикуна словно пол из-под ног выдернули. — Это чего ж такое?

— Стихи — это... — Поэт на мгновение задумался, а после тихо рассмеялся.

Вот и бургомистру не смог объяснить. Ни кто он сам — об этом и упоминать не стоило, забыли, и то славно, — ни зачем людей смущал в такой радостный день.

«Я понимаю поэзию, — степенно кивал городской глава. — Понимаю, ценю и люблю даже, насколько здоровье позволяет. Но вот ваши, с позволения сказать, вирши. Их же могут услышать дети. А дети — наше все, насколько здоровье позволяет». Постеснялись обвинить в том, что старое знамя Верхней Конти на улицу вынес, так к стихам прицепились.

Все-таки стоило тогда от смеха удержаться...

Плюгавому мужичку такой ответ тоже не понравился, он напыжился, под ноги сплюнул и отошел подальше, всем видом показывая, что одним воздухом ему дышать противно. Но витийствовать не прекратил. Что за сила была в его тщедушном теле, раз остальные слушали и возражать не смели? Другого давно бы поколотили, а этого терпят. Кривятся, отворачиваются, но молчат и терпят.

— Ты осторожнее с ним, парень, — едва разлепляя губы, шепнул один из гуляк. — Стукач.

Плюгавый, красный от собственных возвышенных устремлений, призывал уже к покаянию и посыпанию голов пеплом.

— Нам должно не токма почитать, а любить господина дракона. Всей душой, всеми печенками. Это ведь больше, чем любовь. Это традиция. А кто станет спорить с традициями? — Он зыркнул на поэта. — Разве что сомнительные всякие. Стихи у него... понимаешь. Может, это ворожба какая. Или крамола. Или вовсе бомба.

Им должно любить дракона... Вот такие долги нынче. Долг любить того, кого в глаза не видели. А увидели, так узнать не смогли. Да и узнали бы... Что же это за любовь у вас, люди?

Арм-Анн снова вздохнул. Лег на лавку, закинул руки за голову и закрыл глаза. Гул города сделался похожим на шум моря — волны кидаются на песок, плюются пеной, а где-то в толще воды таится чудовище.

«Не оставляй их... Пообещай, что никогда их не оставишь...» Тело, ставшее совсем невесомым, едва угадывалось под ворохом одеял. Седые волосы разметались по подушке, переплелись с лунным светом. Но ее глаза остались прежними. И она по-прежнему была прекрасна. «Не оставляй их... Пообещай».

Память дракона — не чета человеческой. Арм-Анн помнил и тот день, помнил людей, приковавших ее к камню на радость чудовищу. А сами-то попрятались, храбрецы! Вас же больше было! Больше... А она — одна. На ее бледном лице ни слезинки, лишь соленые морские брызги. Солнечные лучи короной вспыхивают на волосах. И взгляд, словно маяк, зажженный на башне. Ради него стоило бросаться в безнадежную битву.

Зачем мне небо, если в нем нет тебя? Через сотни ночей я к последнему утру тянусь. Не зови меня. Я и без зова явлюсь.

Бомба... Очень точно болтун угадал. Оставалось надеяться, что в чьей-то душе та бомба разорвется... Что хоть кто-нибудь придет на спасение всех этих запутавшихся бедолаг. Ведь даже дракону уже было не под силу их спасти. Юта смогла бы...


* * *


Сквозь главные ворота в город вошел молодой человек. Лицо его было усталым и чуточку хмурым. Ветер дергал край клетчатого шарфа, приняв тот за потрепанное красно-зеленое знамя. Нет, с таким главный приз на конкурсе нипочем не выиграть.

Молодой человек плотнее запахнул плащ. Чужестранцу и невдомек было, что своим печальным видом он нарушает пятый пункт «Свода законов о ликованиях и народных гуляниях». Но если бы и знал он о своем проступке — как и о том, что не позже, чем через пять минут, какой-нибудь добропорядочный горожанин доложит о нем страже, — то и тогда не стал бы беспокоиться. В столицу Трех Государств его привело куда более важное дело.

Молодого человека звали Ланцелот...


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг