Юлия Зонис

ЗК

Герасим страшно матерился. То есть просто ужасно. Ужасно это было потому, что в ушах, а точнее, мнемопроцессоре Толика и всех остальных ребят из класса слышалось только свирепое «бип-бип-бип». Судя по мучительному выражению лица Герыча, он и рад бы был остановиться, да прошивка не позволяла. А не качай пиратку для того, чтобы выпендриться на уроке физики. Ребята вокруг в основном ржали. Толику было Герасима жалко. Он один раз сам качнул пиратскую прогу для урока литературы. Его пиратка, кстати, оказалась еще ужасней. Если из Герыча, судя по бип-бип-бипам, лился поток отборной ругани, то его самого пробило на полную абракадабру — тире, дефисы, параграфы и прочую лабутень. От этого мучительно сводило губы, и вместо слов выходило сплошное мычание. Отследить поток знаков можно было на хедтопе, и Толик в отчаянии затранслировал его на паблик класса. Учительница литературы МарьМихална, она же ММ, была теткой строгой, но не жестокой. Своим учительским ключом вскрыла мнемопроцессор Толика и провела обширную чистку. Правда, не слишком профессиональную. Он потом еще дня три заикался и путал красное с классным.

Физик оказался суровей. Он даже не делал никаких попыток помочь Герычу, просто стоял у доски и ухмылялся. На доске светился забибиканый контент. Тоже, естественно, весь в значках параграфов и процентов.

— И вот тебе, коршун, награда, — со вкусом прогудел физик в рыжую бороду.

Он так всегда говорил. Толик однажды спросил, что такое коршун. Физик НикНикыч, сделав брови домиком, ответил своим обычным раскатистым басом:

— Коршун — это такой нехороший человек, который ответы на ЕГЭ качает из сети.

И пальцем сделал перед носом Толика «вот так». Палец был в рыжих коротких волосках. Довольно противных.

Все в классе знали, что НН с ответами и сам не заморачивается: качает уроки с сайта edunet, ставит свой паблик-интерфейс на автомат, а сам, пока бубнит стандартную лекционную рыбу, режется по сети в «Звездный удар». Причем играл он как мегалузер — постоянно подставлял под выстрел корму и дох даже в топе, подводя союзников. К тому же НН не хватило ума придумать уникальный логин, и он использовал для игры адрес своей публичной мнемопочты. Чем и не замедлил воспользоваться нехороший человек Герыч — записал прикола ради пару боев учбана и затранслировал все прямо во время урока физики на скрин. Класс поржал от души, потому что учитель поначалу ничего не заметил — так и продолжал долдонить урок, расстреливая в это время по сети вражеские крейсера. Когда вышел из боя, конечно, заметил, но shame is the name of the game. Его еще и к директору потом вызывали. В общем, невзлюбил НН Герасима после того случая и сейчас ему помогать явно не собирался.

— Да как же так, — тихо сказала Лизка. — Он же мучается.

Смех в классе постепенно утих. Толька завороженно уставился в светлый пушистый затылок Лизы. Конечно, кто еще мог заступиться за мерзкого, в общем, Герыча, как не она?

Толька давно и безнадежно Лизку... бип-бип. Нет, не бип-бип, а тишина, потому что ни в базовых, ни в продвинутых платных лексопакетах не было такого слова, которое могло бы описать его чувства к Лизке. Обычно программа-помощник выдавала что-то типа: «Я хотел бы вступить с вами в половой контакт». Толик от отчаяния даже обращался к классике. К самому Пушкину А. С. Тот, конечно, выражался покрасивее:


«Я вас хотел... Хотение, быть может,

В моей груди угасло не совсем.

Но пусть оно вас больше не тревожит —

Я не хочу абьюзить вас ничем...» ©


Складно, но все равно не то. Толик Лизку не хотел. Во-первых, хотелка еще не выросла. Он специально в душе проверял. Герасим говорил, надо пятнадцать сантиметров, а у него пока всего двенадцать. Но дело даже не в этом. Лизку нельзя было хотеть. То есть, наверное, можно, всем девчонкам нравится, когда их хотят. Вон Хорхе Соньку — это старшую Толькину сестру — хотел так наглядно, что ни у кого сомнений не возникало. Они, сидя на Хорхином циклере, сосались минут по пять. Естественно, для лиц, не достигших четырнадцати (то есть и для него, Толика), контент был заблюрен. Тупо, что не можешь посмотреть, как собственная старшая сестра лижется с Хорхе.

Хорхе, кстати, не был испанцем или там мексиканцем. Просто его семья была из Харькова. Во дворе его, конечно, так и прозвали — Харьков, а потом переделали в Хорька. Довольно справедливо, потому что тогда Хорхе был тощий и мелкий и Соньке совсем не нравился. А года два назад, когда ему исполнилось столько, сколько Тольке сейчас, как попер вверх. И пошел на бокс. И за Хорька сразу стал давать в зубы. Ну и переделали в Хорхе. Сонька начала смотреть на него одобрительно, а этим летом, когда родаки подарили Хорхе циклер, уже совсем одобрила. И носились они над двором и всем кварталом, и Сонькин черный хайр стелился по ветру, как пиратский флаг. Ага. Фразочка огонь. Почти Пушкин А. С.

У Лизки волосы были светлые, тонкие, вечно встопорщенные, на носу очень няшные веснушки, и глаза то ли серые, то ли зеленые, то ли голубые, не разберешь. И хотеть ее совсем не хотелось. Хотелось взять за руку и сказать что-нибудь... что-нибудь... Тишина. Индивидуальный помощник на запросы Тольки отзывался обиженным молчанием — типа задолбал уже. Нету такого слова! Нет, и все.

Можно было, конечно, послать мнемограмму. Тут и слов не надо. Толик знал, что взрослые иногда так делали. Это вместо смайлов, только смайлы во всех пакетах одинаковые, а мнемограммы у каждого своя и для каждого настроения разная. Некоторые их даже ставили как пароли на свой процессор или почту, но детям такое не разрешалось: типа, до четырнадцати лет мнемограммы нестабильны. А как было бы хорошо. Мама рассказывала, папа ей в чат граммы слал такие, что никаких слов не надо было. Сейчас в парламенте как раз голосовали за поправку о запрете мнемограмм. Вроде как это нестандартизуемый инфоформат, противоречащий закону о защите интеллектуальной собственности. Папа на это однажды злобно сказал:

— А интеллектуальный собственник у нас кто? Правильно, государство.

Мама побледнела и прижала руку ко рту. Государство ругать у них в семье было не принято. И вообще ни в какой семье, потому что оно... ну, государство же!

Герыч уже совсем посинел и согнулся пополам. Даже физик забеспокоился.

— Ключом его ломаните! — подсказывали с первых парт.

НН суетливо зашарил по карманам засаленного пиджака, будто ключ мог быть там. Вот бип-бип!

Толик выскочил из-за парты и ломанул к двери. Можно было, конечно, сгонять в 9-й «Б», за Хорхе. Сонька говорила, что Хорхе может что угодно хакнуть, и, судя по ЗК на ее хедтопе и скрине, он реально мог. Однако Хорхе уж точно не стал бы палиться, чтобы спасти несчастного семиклассника. Тогда в медпункт? За витаминчиками?

Толик вылетел за дверь и растерянно затормозил посреди залитого внезапным осенним солнцем коридора. А правильно, куда? Еще полгода назад вызвали бы по сети 103, и ментоскописты быстренько бы вправили Герычу мозги. Но, согласно третьей поправке, «лица, злостно пользующиеся пиратским контентом», под условия стандарт-медстраховки не подпадали. Хорошо хоть, что «дети до четырнадцати лет» пока еще не подпадали и под административно-уголовную.

— К чертям свинячьим, — тихо пробурчал Толик.

Так иногда говорил папа. И это почему-то не запикивали.

Оставалось одно. Толик метнулся к противоположной двери, из-за которой раздавался суховатый, скучный голос ММ. Она наверняка задвигала пятиклассникам за важность литературы в общемировом культурном процессе, контексте и дискурсе. И прочие «Я вас хотел». Вот ведь, Пушкин А. С., а самых нужных слов не знает!

Рванув ручку, Толик проорал во всю глотку:

— ММ, то есть МарьМихална, Герыча закоротило!

Как ни странно, литераторша поняла и, махнув рукой своим пятиклашкам, двинула на выручку Герасима. Как трушная собака-супергероиня Муму из комикса Тургенева И. С.


* * *


В дверь квартиры дробно застучали.

— Ну что за муйня, — ругнулась Сонька, — звонка, что ли, нет.

— А это твой Герыч. Его хлебом не корми, дай что-нибудь сломать.

— Никакой он не мой!

— А чей же?

Стук не умолкал и, более того, становился громче. Сонька спрыгнула с колен Хорхе и рванула к двери. Можно было, конечно, не вставать и открыть кодом — но тогда этот фрик как пить дать натоптал бы в коридоре. А родаки у Соньки были странные, робопыл отказывались покупать, хотя у всех эти девайсы имелись уже лет стопиццот. Типа, ручная уборка — наше все. А какое все, если швабер по-любому электрический?

Герыч реально был a bit психованным, иногда безобидным, а иногда совсем сдвинутым. Потому что ревновал. К Хорхе. Нет, реально смешно. Где Герыч, а где Хорхе — ну, это даже не считая циклера. У Герыча фа на каком-то заводе вгрябывает, а у Хорхе в минобре падрилло не последний чел. Кста, и программку Хорхе сейчас качнул из его министерских закромов. Интересно, зачем в министерских закромах архивят пиратки, заставляющие школьников материться и вообще пеной исходить? Странно. Впрочем, мысль была мимолетной. Сонька уже проскакала через всю квартиру и распахнула дверь. В прихожую ввалился красный и злой Герыч.

— Достал?

— Папку с маминой сиськой в руках застал, — буркнул одноклассник Тольки и, как всегда, жадно уставился на Сонькину грудь.

Взгляд был такой, что Соньке немедленно захотелось надеть свитер. Даже Хорхе так не смотрел. Так... голодно. Впрочем, с чего Хорхе смотреть так? Реально смешно. Он-то эти сиськи петтил как хотел.

— Ключ достал? — сухо повторила Сонька и уперла руки в бока.

Так всегда делала ма, когда фа ухитрялся в чем-то провиниться. Типа с работы поздно приходил и отключал мнемо-связь.

Герыч паскудненько ухмыльнулся.

— Жалко у пчелки, пчелка на елке.

— Чего?

В детстве у Герыча диагностировали алалию Свенсона — Малишевского, АСМ. Это такая странная болезнь, распространившаяся после внедрения поправки к закону об авторском праве. Больные могли изъясняться только цитатами, поговорками и прочим мусорным контентом. АСМ поддавалась лечению глубоким ментоскопированием, если случай не запущенный. У Герки, видимо, был не запущенный.

— Того. Прогу давайте, я скину ключ.

Прогу Хорхе еще давно качнул из папахеновских запасов, и это был самый натуральный ЗК. Не в плане лексопакетов, там вообще слов не было. Был р-скин. Скины реальности запретили лет сорок назад, после Второй гражданской. Потому что все граждане Содружества должны жить в одной реальности, а не в своих модифицированных фантазиях. Сонька была в целом с этим согласна. Ее реальность вполне устраивала, а р-скинщики все фрики, наркоманы и нуждаются в принудительном лечении. Ну что за бред, идешь ты по улице, а видишь, скажем, Марс. Или морское дно. Или там джунгли с макаками и прочими гиббонами. Или, что более актуально в клиническом случае Герыча, девушек с пятым размером и низкой соцответственностью. Сонька вздохнула. Все-таки Герыч был совсем дикий. А жаль. Иногда ей даже нравилось, как этот прол смотрел на ее сиськи. Так... страстно. Ну и если уж говорить откровенно, Сонька понимала, зачем ему нужен р-скин. Реальность в Калашах была совсем не та, что у них, в элитном дистрикте, и, вполне вероятно, Герыча абсолютно не утраивала.

Сонька почувствовала спиной движение и тепло, и улыбнулась. Хорхе, как всегда, нарисовался вовремя.

— Пароль снимай, — протянул он со своим раскатистым испанским — а может, и не испанским, но все равно прикольно же — «ррр».

Паррроль. Сонька прям почувствовала, как заводится.

— А ты ломани, — недобро блеснул глазами Герыч.

— Очень надо.

— То есть золотой ключик вам не очень и нужен, Буратосы?

Сонька, даже не оборачиваясь, ощутила, как хмурится Хорхе. Тем более что ему как раз ключик был не очень и нужен. Все это Хорхе затеял по ее просьбе. А она пожалела маленького хермано. Ничего плохого не подумайте — по-испански «братик». Братик сох по Лизке. А сказать ничего не мог. Прям как закороченный — бу и му. И на тактильный контакт пойти не решался. Вот Сонька и придумала один trick. Ей-то Хорхе из папахеновых архивов давно сливал настоящий стафф, не как в учпакетах, а трушный, без цензуры. И намного круче адаптированного.


«Любимая! Меня вы не любили.

Не знали вы, что в сонмище людском

Я был как лошадь, загнанная в мыле,

Пришпоренная смелым ездоком.

Не знали вы, что я в сплошном дыму,

В развороченном бурей быте

С того и мучаюсь, что не пойму —

Куда несет нас рок событий.

Лицом к лицу

Лица не увидать...» ©[1]


Сонька половину не понимала — к примеру, что такое лошадь в мыле? Зачем мылить лошадь? Или их так отмывали перед скачками, как Хорхе иногда моет свой циклер? И что такое «рок событий»? Но ей всегда почему-то представлялся Хорхе на циклере, который мчится куда-то, в какую-то грозную и непонятную даль, а особенно волновала последняя строчка, как раз совсем понятная: ну да, когда целуешься, лицо не особенно-то разглядишь. В общем, жизненно. И, главное, запиканное слово на «л», такое сладкое, запретное, которого вообще в современных словарях нет, повторялось аж два раза!

Но Тольке, конечно, надо было что попроще. Беда в том, что слить это попроще еще как-то можно, а вот выговорить без ключа — фигушки. Закон об авторском праве и цензурировании контента не позволит. И по сети не получится, не захочет Лизка пароль просто так снимать. Она ж не Сонька, она типо гордая, к ней с грязными руками в мнемопроцессор не суйся. Вот и будет сплошное бик-бик-бик в эфире. Значит, нужен ключ. Ну, они с Хорхе и разработали план. Понятно же было, что Муму опять полезет спасать ученичка, а фишерную программку Хорхе написать — как нефиг делать. И вот теперь ключ был в мнемопроцессоре упрямого Герыча. Вон как набычился, обожатель хренов. Стоит. Ждет то ли свой порнушный р-скин, то ли что Сонька сиськи покажет.

Сонька фыркнула и прямо взглянула в лицо Герычу. Тощее такое и, в общем, жалкое, на сое и кузнечиках выкормленное. Ну что скажешь — прол.

Герка потупился и быстро проговорил:

— Ладно. Снимаю. Прогу гони, Хорек, я сливаю ключ.


* * *


Толик шел домой, пиная по дороге опавшие листья. Он любил ходить через парк, хотя ММ уже не раз делала ему выговор и даже обещала родителей в школу вызвать: все дети как дети, разъезжались на школьном басе, а он, как упырок, таскается один по живой природе. И может напороться, например, на маньяка. Или террориста. Хотя что террористам делать в их парке? А вот маньяки вполне, вполне. Толик на секунду представил, как из кустов выходит маньяк, распахивает плащ, а под плащом все у него заблюрено. Смешно. И не страшно вообще.

Толик остановился на горбатом мостике, глядя на затянутую зеленью речку внизу. Как дорога из зеленого кирпича. Или заросшая мхом тропинка. Ветки сходились над водой, образуя темную и отчасти таинственную арку. Вот бы взять Лизку за руку, нырнуть под арку и пойти по тропе... куда-нибудь. И чтобы мох мягко пружинил под ногами, и пахло чтобы как сейчас — свежестью, опавшей листвой, чуть-чуть гнилью от прудов... Чтобы выйти в какую-нибудь чудесную страну, а лучше просто на лесную полянку, где Толик наконец-то опустится перед Лизкой на одно колено (он видел такое однажды на скрине у Соньки, ей Хорхе подкатил какой-то древний запрещенный мувик) и скажет... Скажет...

— Травка зеленеет, солнышко блестит, КЦП с весною в сени к нам летит!

Крик был таким громким, что Толик подпрыгнул на месте и чуть не кувыркнулся за перила моста. Обернувшись, он обнаружил за спиной маньяка. Почти такого же, как представлял пару минут назад. В плаще, только не распахнутом, а подпоясанном грязным вафельным полотенцем, в щетине и при разбитых очках. Маньяк широко улыбался, зияя щербатой пастью.

— ДимДимыч, ну нельзя же так пугать! — с облегчением выдохнул Толик.

ДимДимыч виновато зашаркал ногой по грязи.

Он и правда был маньяком, но безобидным, местным парковым маньяком. Прикормленным при доме детского творчества, где чистил от листьев дорожки, драил полы и вообще всячески приносил обществу пользу. ДимДимыч был болен АСМ. Запущенный случай, не залеченный в детстве. Теперь он говорил только цитатами, хотя и ухитрялся иногда их исказить. Вот и сейчас вместо безобидной «ласточки» зачем-то вставил в стишок Комитет по цензуре и печати.

— Никогда не разговаривай с незнакомцами! — тревожно произнес ДимДимыч и зачем-то оглянулся через плечо.

— Какой же ты незнакомец, — улыбнулся Толик. — Я тебя с четырех лет знаю. Как дела?

— Как сажа бела.

Это было даже иногда интересно, играть с ДД в цитаты. Но сейчас Толик был не в настроении.

— Ну я пойду?

— Эх, яблочко, куды котишься, в КЦП попадешь — не воротишься! — проорал в ответ ДД и склонил голову к плечу, как разумная галка из зоокружка.

— Че у тебя все КЦП и КЦП?

— Многие знания, многие печали, — сообщил ДимДимыч и, подумав, добавил: — Knowing isn’t always a blessing.

— А по-испански можешь? — сердито спросил Толик.

— Свинья везде грязь найдет. Vanitas vanitatum et omnia vanitas.

Последнего Толик не понял. Раздраженно передернув плечами, он развернулся и зашагал к дому. Все-таки зря, может, этого ДД пустили на воле бегать. Если больной, так и сиди в мыцарке, он же МЦР, ментоскопический центр реабилитации. И не пугай людей, которые пошли, допустим, после школы свежим воздухом подышать.

— Коготок увяз, всей птичке пропасть! — крикнул больной ему вслед и помчался обратно к дому творчества через заросли, с треском ломая ветки и ухая, словно филин.

Толик поежился. Иногда ему казалось, что у ДД есть доступ к запрещенному контенту — по крайней мере таких фразочек, кроме как от него, нигде было не услышать. Но вообще это, конечно, бред. Одно дело порнушку или рейтинговые игры с пиратских сайтов качать или там учебные проги себе прямо в процессор сливать, чтобы не зубрить, другое — запрещенный контент. Может, и нет вообще такого контента. Хотя вот был же мувик у Соньки на скрине. Сонька раз сто хвасталась, что Хорхе может ей что угодно слить, у него же падрилло как раз в КЦП работает, и переехали они сюда после какой-то там нехорошей истории в Харькове. Толик слышал, как папа потихоньку говорил на кухне маме, будто харьковский отдел разогнали за «перегибы». Только перегибы чего? Непонятно. У-уф. Толик понял, что не хочет обо всем этом думать, и со злостью пнул очередную кучу листьев. Под кучей пряталась коварная грязюка, весь ботинок заляпался. Пришлось остановиться у дома и чистить подошву о поребрик. Толик уже почти справился с липучей грязью, когда грохнула дверь их парадного, и из нее выдвинулся не кто иной, как Герыч. Вот еще сюрпрайз! Что он тут делает, в их элитном как бы домишке? Герыча, понятно, пораньше отпустили с уроков, чтобы очухался от своей пиратки, и предполагалось, что он сразу почешет в Калаши, район с типовыми девятиэтажками для плебса. Так что же он делает здесь? Опять за Сонькой шпионит?

— Эй, Герасим, — неуверенно окликнул Толик.

Герыч обернулся, увидел одноклассника, состроил непонятную гримасу и шмыгнул в тень трехуровневой стоянки, где благополучно и растворился. Осень же. Темнеет рано. И все такое.

Вздохнув, Толик зашаркал тяжелыми бутсами к парадняку. Он примерно представлял, что увидит дома — темень, в холодильнике жрачки по нулям, и Сонька с Хорхе сосутся в ее комнате, потому что «девочкам в таком возрасте необходима самостоятельность» ©, Ма. А ты голодный делай уроки и мечтай о Лизке и всяких там зеленых тропках, хотя, по сути, это не тропка никакая, а просто ряска и тина. Депра-а. Надо хоть пиццу заказать, решил Толик, выходя из лифта и автоматически вводя ментокод. Разумеется, он еще не знал, какой его ждет сюрпрайз.


* * *


Геннадий Витальевич Звягинцев был строгим человеком и ответственным работником, но в ближнем кругу порой со вздохом признавался: «Единственная моя слабость — сын». Виталик. Виталька. Тюшенька. Мамино сокровище, папина гордость. Тогда, в харьковском деле, Геннадий Витальевич мог бы промолчать. Да, они слегка перестарались, работая по студенческому кружку, переборщили, но всю историю можно было бы замять, если бы... если бы не Виталик.

Ситуация-то, в сущности, была совершенно рядовая. Ну, приспичило студентикам из историко-литературного кружка расшарить между собой ЗК, Есенина там почитать и прочие «когда волнуется желтеющая „Нива“». На такое КЦП обычно смотрело сквозь пальцы, на каждый роток не накинешь платок, — а у сотрудников хватало работы и посерьезней. Но тут руководителю кружка стукнуло выложить ЗК в открытый доступ. И все бы ничего, только сливал им этот ЗК не кто иной, как единственный племянник их шефа, СанСаныча. Собственных детей у СанСаныча не было, над племянником он трясся, как над родным сынишкой, а тут такое. В обычном случае студентов бы повязали и отправили в мыцарку, на принудительное лечение от спонтанной АСМ. Но случай показался СанСанычу необычным, ведь всем отлично известно, к чему приводит принудительное лечение. И шеф решил отмазать племянника. Дело понятное. Слабость. Племянник был слабостью СанСаныча. В результате студенты до мыцарки не доехали. Странное ДТП, при котором почти не пострадал водитель («Воспользовался кнопкой экстренного катапультирования», — объяснял он на внутренней комиссии), но из находившихся в салоне служебного «Кречета» молодых людей не выжил никто.

И это бы ладно, и не такие финты проделывали, но досадным инцидентом заинтересовались в вышестоящих структурах. Внезапно оказалось, что племянники есть не только у СанСаныча.

Геннадий Витальевич подписывал документы о трансфере задержанных в МЦР. В принципе его дело было сторона — не он сидел за панелью управления аэробаса, не он приказал избавиться от лишних свидетелей. Однако... однако могла отыскаться другая утечка, правда бы открылась, и тогда под нож угодил бы не только руководитель отдела, но и все непосредственные участники-исполнители. Включая и его, Геннадия Витальевича. И тогда прощайте, жилищные льготы, прощай, бесплатное высшее образование для Виталика, прощай, первосортная медстраховка для всех членов семьи, все прощай. Здравствуй, соцжилье и работа в КЦП какого-нибудь завода в Магаданской области или еще того хуже...

Он доложил о происшедшем куда следует, слил мнемозаписи, и дело ограничилось переводом с понижением в должности — из начальника опергруппы в рядовые сотрудники. Правда, еще как сказать — с понижением, учитывая локацию. К столице ближе, цены ниже. Тут уж Геннадий Витальевич иллюзий не строил — помогло не собственное служебное рвение, а отцовские давнишние заслуги. И мы его светлую память не подведем. И здесь пробьемся, выбьемся из рядов, выгрыземся. Все для Виталика. Только Виталик в последнее время беспокоил Геннадия Витальевича все больше.

У здешних минобровцев были свои представления о том, какой образ кацэпэшников должен складываться в общественном сознании. Поэтому поселили нового сотрудника не в закрытом ведомственном ЖК, а в обычном доме, хотя и элитном. Но элитном только на словах. Отвратительная дворовая компания тут же начала травить Виталика, так что мальчика, несмотря на мамины слезы («У Тюши математические способности, а тебе лишь бы кулаками махать»), пришлось отдать на бокс. У самого Геннадия Витальевича был второй разряд по карате, зато по неконтактным видам ментального воздействия — мастерский, и Геннадий Витальевич прекрасно знал, что НВМВ в случае чего сработает куда эффективней. Поэтому взялся лично обучать Виталика, прямо по нормативам КЦП, и, разумеется, втайне от матери. Уже натаскал на оранжевый пояс. Однако дальше — хуже. В какой-то момент Тюша сдружился с этими пролами и, более того, начал проявлять признаки внимания к одной из девочек во дворе, некой Соне. Соня в свои четырнадцать выглядела на все двадцать, и Геннадий Витальевич порой сам себя ловил на том, что оценивающе поглядывает на ее фигурку. Но одно дело он, другое — Виталик. Свой домашний пароль Геннадий Витальевич сообщил Тюше уже давно, чтобы тот мог вволю играть в «Звездный удар» на взрослом «рейтинговом» сервере. Рабочий, конечно, не сообщал, но Виталька, смышленый мальчик, сам его очень быстро вычислил (возможно, не стоило вставлять туда дату рождения сына и его инициалы). В последние месяцы персональный помощник регулярно сообщал Геннадию Витальевичу о копировании файлов из системы. Геннадий Витальевич, естественно, стирал все логи, но тем не менее. Оставалось только предположить, что Виталик хвастался перед этой своей фигуристой девочкой. Любящий отец даже решился, в ущерб семейному бюджету, приобрести сыну этим летом циклер — пусть хвастается новой машиной, а не запрещенным контентом. Однако скачивания не прекратились. И вот сегодня обеспокоенный писк журнала безопасности практически совпал с тревожным сигналом из 153-й школы, где учился Виталик. Пострадал один из учеников 7-го «А» класса, в котором, по слишком уж нарочитому совпадению, числился брат неприятной девицы Сони. И пусть нелегальная программа оказалась довольно примитивной пираткой, которую можно было подцепить и на общедоступных сайтах, но логи не обманешь. Программа пришла из его личного архива. Пришлось подменить служебную запись, а такого Геннадий Витальевич уже спустить сыну с рук не мог. К тому же его грызло странное разочарование — неужели ради такой глупой шутки над сопляком-соперником (да, Геннадий Витальевич уже два года беззастенчиво шпионил за сыном, чтобы уберечь того от дворовых неприятностей, и прекрасно знал, что ученик 7-го «А» Герасим Рыбаков неравнодушен к девице Соне) надо было лезть в отцовский архив? Глупо, очень глупо для «мальчика с математическими способностями». Следовало серьезно поговорить с сыном.

Виталик пришел поздно и, как всегда, не здороваясь с родителями, протопал в свою комнату. Геннадий Витальевич, не стуча — хотя приучен был стучать, — распахнул дверь детской. Привык называть комнату сына детской, хотя тот был уже совсем не дитя.

— Виталий, — грозно начал он.

Сын лежал на кровати, не сняв высоких кожаных — все натуральное, все по последней моде и безумно дорого — ботинок, заляпанных сочной осенней грязью.

— Стучаться надо, — равнодушно бросил сын. — Сделай поворот на сто восемьдесят, выйди и постучись.

— Виталий, — повторил отец.

Наверное, сын что-то уловил в его голосе, потому что ноги с кровати снял и сел.

— Ты же знаешь, не люблю, когда ты зовешь меня этим дурацким именем. Я Хорхе.

Отец поморщился. Назвал сына в честь деда, героя Второй гражданской. Он показывал сыну фото, рассказывал о дедушке, но тот продолжал использовать эту мерзкую дворовую кличку.

— Хорхе ты будешь со своей Сонькой. А меня не хорхай, не дорос еще. И паблик-интерфейс попроще сделай.

— Падрилло, ты че?

Виталик воззрился так недоуменно, что невольно подумалось — а может, зря все это затеял? Может, мальчик не так уж и виноват? Ну, захотелось ему выпендриться перед подружкой, дело молодое. Однако нет. Это слабость. Запустишь в таком возрасте, потом не вытянешь.

— Я тебе не падрилло, а отец. Слушай внимательно. У меня твои шутки уже вот где сидят.

Чиркнул ребром ладони по горлу, показывая где. Сын хмыкнул.

— Ладно, кончил воспитательную речь? Или еще че расскажешь?

Геннадий молча подошел к кровати, взял щенка за шиворот и хорошенько встряхнул, так что зубы клацнули. Вид у Виталика сразу стал беззащитный и виноватый.

— Ты насчет Герыча? Ну извини. Я пошутил. Правда пошутил. Не думал, что его так проймет...

— Виталий!

Парень попытался дернуться, но не тут-то было. Хоть долговязый и наглый, а все равно — щенок.

— Значит, пошутил? И для этого влез в мои файлы?

Виталий снова дернулся, но уже безнадежно, понимая, что ничего ему не светит.

— Ну, папочка, послушай.

«Вот я уже и папочка, — мысленно отметил Геннадий Витальевич. — Быстро ломается чадо. Плохо».

Усадил сына на кровать, сам придвинул кресло, уставился прямо в глаза. Как тем студентам. И много кому еще.

— Говори, что ты там затеял. И подробно, подробно. На что тебя твоя Сонька подбивает?

На сей раз мальчишка попытался вырваться уже ментально, но со своим неубедительным оранжевым быстро затух.

— Соньку не трогай, ладно? — тихо попросил он.

Ого. А вот это уже серьезно. Значит, действительно лю... Геннадий Витальевич одернул себя. Даже мысленно старался не соваться в ЗК, запрещенный контент. Жалко у пчелки, пчелка на елке. Один раз оступился, всю жизнь не отмоешься.

— Она просто хермано своему хотела помочь, — зачастил сын. — Ну, брату. Тот виснет по одной девчонке из класса. А сказать не может... не умеет. Папа, я же мог взять твой ключ!

Вскинул глаза, как будто последние слова могли его оправдать.

— Мог, но не взял же! Понимал, что это уже чересчур. Мы у Марьи ключ слили. И я не ломал ничего, она сама Герыча чистила. Все нормально, к тебе не подкопаются. А этот нуб просто девчонке своей, Лизке, признается, и все. Все!

— Нет, не все, — тихо сказал отец.

Сыну следовало преподать урок. Такой, чтобы на всю жизнь запомнил. Как в свое время отец, Виталий Ефимович Звягинцев, герой Второй гражданской и один из инициаторов образовательной реформы, преподал ему, зеленому и глупому юнцу.

— Как, говоришь, он намерен признаться?

Поначалу Виталик чуть не заплакал. Но когда Геннадий Витальевич припугнул его тем, что заодно со злосчастным Толиком пострадает и Соня, быстренько на все согласился. Л у них, большая и чистая Л. А Л — это слабость, Л — это то, чего допустить ни в коем случае нельзя. Вот к этому словцу, значит, мы мину и привяжем. Вшить ее, готовенькую, сможет даже молокосос с оранжевым. Тут главное делать все на ближнем контакте, не по сети. Личные логи чистить намного легче. А спишем мы все на что? Спишем мы все на профилактические акции минобра, проводившиеся во времена героя Второй гражданской Виталия Ефимовича. Тогда гайки закручивали пожестче, и КЦП зачастую сливал в открытый доступ заминированный ЗК. Некоторые зараженные копии все еще бродили по сети, достаточно изменить дату создания файла. Что ж, бедному мальчику просто не повезло...

Проговорив с сыном еще раз все, от начала и до конца, Геннадий Витальевич удовлетворенно улыбнулся.

Виталий, в котором ни следа не осталось от чужого и наглого Хорхе, взглянул на отца с надеждой и страхом.

— Но он же поправится, да? Его же почистят, и все будет ок.

— Конечно, — еще шире улыбнулся Геннадий Витальевич, как улыбался тем студентам в Харькове. — Разумеется, все будет ок.


* * *


Толик в школу летел. Еще и денек выдался, как нарочно, солнечный — редкое чудо даже летом, что уж говорить о конце сентября. Всю дорогу Толик представлял, как он Лизке скажет... Может, до начала уроков ее перехватить? Или нет, лучше после занятий... Нет, в коридоре на перемене, когда все девчонки будут трепаться в нише у окна, а она не со всеми, такая одинокая, будет стоять и улыбаться солнышку. Как те дуры обзавидуются! А он опустится на одно колено, и плевать, что смешно и как в старом мувике, возьмет ее за руку и скажет...

... Когда вчера Хорхе ломанул его ментопроцессор Марьиным ключом и подключил ЗК-лексопакет, Толика будто током ударило. Столько там всего! Такого... настоящего, правильного. Неудивительно, что Сонька с Хорхе зависала, и, наверное, циклер тут был даже ни при чем. ЗК гораздо, гораздо круче! Правду говорят, у древних слова били прямо в точку, и Толик даже чувствовал эту, где-то пониже грудины и повыше солнечного сплетения. Точка пульсировала, и от этого на сердце делалось радостно и тепло и немного щекотно. Как в день рождения, когда предвкушаешь и подарок от родителей, и поход в зоопарк, и открытие новых уровней в «Звездном ударе», и вообще много хорошего впереди...

Зашуршали кусты у тропинки, и в лицо Толику уткнулся тусклый взгляд городского сумасшедшего ДД.

— Не ходите, девки, замуж, — голосом попугая из мультика сказал маньяк. — Не ходи ты за мною, хороший мой.

— Я и не хожу! — радостно захохотал Толик.

У него было такое отличное настроение, что даже ДД не мог его испортить.

— Не броди по старым адресам! По йапишным и по телефонным! — прокричал ДД, но Толик уже рванул с места и, расшвыривая подошвами недовольные таким обращением листья, припустил к школе.

И в школе все сложилось как нельзя лучше. Точь-в-точь как он представлял: девчонки из класса собрались шушукаться и смеяться в нише, а Лиза стояла посреди коридора и смотрела на солнце, искрящееся в не высохших после ночного дождя окнах. Толик подошел к ней, так же как бежал по парку, как будто летел, как будто его несло на быстрых и ловких крыльях. Взял за руку. Опускаться на колени он все же не стал, и оказалось, что вовсе не надо. Лизка удивленно обернулась, распахнула серо-зелено-голубые глаза... Девчонки затихли. Все стихло, замерло, и стало слышно даже, как звенят в солнечных лучах пылинки.

— Я вас любил, — громко, во весь голос произнес Толик, упиваясь этим новым, таким правильным словом. — Любовь еще, быть может...

Он почувствовал чей-то взгляд, а может, тучка набежала на солнце. Темные глаза Хорхе смотрели безнадежно и... сочувственно? Точно, туча, потому что коридор вдруг поблек, и тонко и гадко зазвенело в виске.

«Височные доли отвечают за речь, — всплыло с какого-то забытого урока биологии. — Алалия Свенсона-Малишевского представляет собой очаговое поражение...»

— Любовь еще... еще... Калинка, калинка, калинка моя!

Толик сам не понимал, зачем он это орет, почему губы складываются в совсем не те слова. Кажется, он пошатнулся. Кажется, Хорхе подбежал, чтобы его поддержать. Странно, никогда раньше они не дружили. Рука у Хорхе была горячая и чуть дрожала. А губы Толика тем временем все кривились, выплясывали, и напряженное горло орало:

— В саду ягода малинка малинка моя подожди дожди дожди but now the rains weep over his hall with no one there to hear[2]...


-----

[1] С. Есенин, «Письмо к женщине».

[2] Песня «The Rains of Castamere», Джордж Р. Р. Мартин.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг