Юрий Бурносов

Булли

1


Если бы мы жили не на первом этаже, то ничего бы у нас не получилось.

Но мы жили именно на первом, причем окна выходили на заднюю сторону многоэтажки. Да и многоэтажка была из тех, что понастроили в период очередного расширения, от Новой Москвы до Новейшей, со всеми вытекающими последствиями типа неработающей системы камер. Их установили, но не подключили, в отличие от камер спереди дома и внутри подъездов. Да и зачем — рядом уже лесопарковая зона, дальше такой же микрорайон, преступность низкая, ну и извечный российский бардак. Базу на Марсе строим, а мусорные контейнеры на утилизацию ни черта не по графику забирают. Ну и камеры не работают, как я уже сказал.

Потому Тимуру ничего не стоило подогнать свою «Ладу Электрон» прямо к окну и загрузиться, остальное было делом пары минут.

Закрыв багажник, Тимур погнал машину на стоянку перед домом, а я полез в квартиру обратно через окно и включил чайник. Он не успел закипеть, когда Тимур уже звонил в дверь.

— Так, братец, — сказал он, шаря в холодильнике. — Сейчас почти два часа ночи. Давай что-нибудь сожрем и покатим, мало ли что по пути приключится, да и ехать часа четыре.

— Там колбаса есть. И арахисовая паста.

Тимур повернулся ко мне, удерживая приоткрытую дверцу холодильника.

— Колбаса?!

Я смутился, стал деловито смахивать со стола крошки. Не ешь колбасу — не надо, вовсе незачем так орать. Помнить я должен как будто.

— Паста сгодится. — Тимур захлопнул холодильник, сунул мне пластиковую коробочку, на которой кривлялся стилизованный мультяшный арахис. — Намазывай.

Младшим братом быть всегда неинтересно. Вещи старые донашиваешь, на приставке играешь, когда старшему надоест... Даже в школах мы разных учились, потому что Тимур ушел в свою полицейскую после второго класса, когда мне до учебы еще два года оставалось. Теперь вот булки ему пастой намазывай.

Тимур тем временем налил себе чаю, бросил туда сахарозаменитель, сел. Он был, как и договаривались, без формы, в сером свитере и джинсах, на щеке коллоидная клякса. Я так и не спросил его, откуда и зачем коллоид, а собирался.

— Это кто тебе так приложил?

— Ерунда, — сказал Тимур, хищно хватая намазанный кусок. — Митинг разгоняли.

— Разогнали?

— Куда бы они делись.

Помню, в детстве по телевизору показывали митинги. Люди лезли на фонари и карнизы, кидались в полицию камнями и мусором, их ловили, скручивали и тащили в мрачные автозаки. Митинговали в основном из-за политики — тогдашний президент им не нравился, и по поводу Украины еще были разборки. И где теперь та Украина? А митинговать не перестают, только теперь уже не против президента, а по поводу экологии, демографии, «а также разной там этики и эстетики», как любил говорить Тимур.

— Из рогатки попали, прикинь. Шариком, — с некоторой гордостью продолжал брат, поедая бутерброд и хлебая горячий чай. — Середина двадцать первого века на дворе, а у них рогатка. И ведь работает! Ее никакими полями не нейтрализуешь, это не станнер.

Ну да, а раньше вполне могли и из огнестрельного пальнуть. Это сейчас за огнестрел — расстрел, простите за каламбур. Тимур, кстати, свой пистолет-то взял?

— Ты свой пистолет взял? — спросил я Тимура.

— В машине лежит. Ты чего не жрешь? По пути некогда будет, да и особо негде.

— А, щас...

Я нехотя отпил из кружки. Есть не хотелось, чай встал в горле горьким комком, аж скулы свело.

— Не хочу, — сказал я. Встал, вылил остатки в раковину, сунул кружку в мойку.

— Мандражируешь, — с удовлетворением сказал брат, вытянув ноги и чавкая очередным куском. — Зря, Витька. Все будет в порядке, гарантирую.

Конечно. Он в своей полиции всякое повидал, недаром я где-то читал, что слуга закона всегда сам немного преступник. А я в первый раз в жизни собирался совершить преступление.

— Пойду собираться, — сказал я и отправился в свою комнату. Под потолком включился плафон, я полез в стенной шкаф. Надел спортивный костюм, в котором изредка бегал по лесопарку, кроссовки, куртку на всякий случай взял — август августом, а с погодой странное творится, вон плюс десять на градуснике всего...

Что еще с собой взять? Никакие электронные цацки не нужно, все равно придется отключать для безопасности... О, бутылку воды, и энергетический батончик пригодится, у Тимура явно какой-нибудь их полицейский НЗ есть в машине, он запасливый, а я за восемь часов пути туда-обратно проголодаюсь. Так, что еще?! А, вот, мелочи всякие... Теперь все. Я застегнул молнию на кармашке. Все.

Когда я вернулся, Тимур уже закончил чаевничать и просто смотрел в окно.

— Хочешь, я один поеду? — спросил он, не оборачиваясь.

Я очень хотел, но ехать был должен.

Тимур тоже знал, что я должен, но очень хотел, чтобы я не ехал.

— Я поеду, — ответил я, убирая за ним со стола посуду. — Вообще без вариантов, Тимур.


2


Снаружи было по-прежнему темно, фонари у подъезда и на стоянке включились, среагировав на наше появление. Невдалеке загружал сам себя контейнерами беспилотный оранжевый грузовик-мусорщик, которому на нас было плевать, и нам на него тоже. Интересно, почему они график нарушают? Они же роботы, у них как раз все должно быть тютелька в тютельку, минута к минуте, или мозги перегорят. Писали-писали соседи в префектуру, толку никакого...

— Что ты встал, мусорку не видел?! — сердито окликнул меня Тимур. Оказывается, он уже сел за руль, а я зачем-то пялился на тупого робота, который как раз с глухим стуком уронил пустой контейнер.

— Да, да, вот я.

Я чуть отодвинул назад сиденье, захлопнул дверцу, и «Лада» вырулила со стоянки.

Улицы были пусты, навстречу попадались лишь такие же мусорщики, различающиеся только номерами на бортах. Проехало позднее такси, тоже, кажется, беспилотное. Окраина Москвы, чего тут ожидать. Хотя когда-то была Московская область, это потом город на нее расползся и местами даже в соседние влез... Вообще, наверное, тихо было, красиво — как в Александрове или Медыни, был я там по делам, говорят, все сохранилось почти как в начале века.

— Вить, короче, слушай. — Тимур включил автопилот и повернулся ко мне. Руль с шорохом сложился и ушел в колонку — что значит «Лада», в моем старом «Фольксвагене» нет такой фишки.

— Слушаю.

— Не дергайся, не вертись, не пугайся. Совсем ничего не делай. Это я в смысле, если остановят, а нас остановят обязательно, и не раз.

Не дергайся, не вертись, не пугайся... Не знал бы я, что в багажнике машины лежит, тогда запросто.

— Я сам все улажу, мы, если вдуматься, ничего предосудительного и подозрительного не делаем. Едем в Тверь...

— За Тверь, — уточнил я.

— До Твери — в Тверь, — терпеливо объяснил Тимур, — а после Твери — другая версия начнет работать. Там местные посты, с одной стороны, москвичей терпеть не могут, с другой — я все же капитан полиции, зачем им сложности. Сиди, молчи, смотри вон кино какое-нибудь или музыку слушай.

Тимур кивнул на проекцию экрана, тут же возникшую над «торпедой» передо мной. Я убрал его.

— Не хочу смотреть.

— Ну, спи.

— Я вчера днем выспался, — признался я. «Лада» плавно обогнала мусорщик с цифрой «13», интересно, это плохая примета или не считается? — Отгул взял, специально проспал восемь часов, чтобы ночью себя нормально чувствовать.

— Плохо, — поморщился Тимур. — Ночь, а ты сидишь тут бодренький, как огурец.

— Ты же сказал, мы ничего подозрительного не делаем? — напомнил я.

— Тоже верно. Я просто по-своему мыслю, а на трассе будут стоять сержанты и лейтенанты, причем гаишники, им в принципе по барабану, сонный ты или нет. Ладно, Витя, не будем так глубоко закапываться.

«Лада» давно уже оставила позади наш микрорайон, за окном справа появилась громада Талдома. Скоро Тверская область — Тимур сказал, что поедем через Кимры, по карте вроде крюк ненужный, но ему виднее.

Тут нас и остановил первый пост.

Яркие огни, стационарная будка, рядом — два броневичка ГИБДД. Непривычно желтые, их совсем недавно перекрасили из бело-голубых; выглядят жизнерадостно. Но я почему-то весь оцепенел, особенно когда Тимур вылез из машины и принялся о чем-то говорить с полицейским, бодро жестикулируя. На фоне огней поста я не мог различить ни погоны, ни лицо полицейского. Второй стоял возле броневичков, на ремне висел автомат.

— Поехали. — Вместе со струей холодного воздуха в машину ввалился Тимур, помахал гибэдэдэшникам, и мы покатили себе дальше.

— Со скуки тормознули, — объяснял Тимур. Сейчас он вел сам, автопилот вырубил. — Прапор, куда едете, все такое. Я говорю, в Тверь, в гости. Он даже сканер не включал, не пригодились мои регалии.

— А что мы будем делать, если нас всерьез остановят? — спросил я.

Тимур помолчал. Едва слышно урчал мотор, «Лада» шла по трассе со скоростью сто пятьдесят, появились попутные и встречные машины, в основном грузовые.

— Что ты подразумеваешь под словом «всерьез»?

— Если не получится, как сейчас. Если не сыграет твой полицейский чип. Если ГИБДД какую-нибудь операцию проводит, они любят плановые и внеплановые операции, ты же знаешь. Если они потребуют открыть багажник?!

Тимур не ответил.

— Мы ведь даже не рассматривали такую ситуацию, — говорил я, в такт словам шлепая себя ладонью по коленке, словно для пущей убедительности. — Пистолет у тебя, да? И что ты будешь делать, стрелять в них? Передвижение машины фиксируется, и они...

— Не фиксируется передвижение, — тихо произнес Тимур. — Один человек мне датчик сжег. То есть словно бы он сам сгорел, такое бывает на «Ладах», системный сбой. В принципе не нарушение, я-то мог и не знать, можно ездить до месяца. Датчик сожжен позавчера.

Мы, кажется, закапывались все глубже. Может, Тимур в самом деле прав и мне не стоило ехать? Выйти на ближайшей остановке, вернуться домой, он не обидится, только доволен будет. Еще бы, Витька снова испугался, вот и сейчас сижу ною, придумываю наихудшие версии развития событий. А он все предусмотрел, датчик сжег, а если нас поймают, это в довесок пойдет, никто не поверит, что случайное совпадение — позавчера датчик сгорел, а сегодня мы едем... едем за Тверь и везем в багажнике то, что везем.

Тимур знает, что ему светит большой срок, а про меня он решил, что отмажет. Уверен, что именно так и решил, это же Тимур. Скажет, за компанию брата взял, он и не знал. Или знал, но не хотел ехать, а он заставил. Ну что мне с того будет? Дадут условно или общественно полезные ...

— Все в порядке будет, — сказал Тимур, подмигнул мне и съехал на обочину. — Вылезай, подышим.

Трасса — не березовый лес, тем более справа тянулись гидропонные, что ли, установки, оттуда слегка попахивало химией. Они сейчас везде, эти активные гидропонные установки: мегаполис надо кормить, а земли мало, и дураку понятно, что выгоднее на каждом пустом гектаре настроить многоярусную гидропонику, чем засадить его обычной картошкой или свеклой. Тут дальше вдоль трассы такое и будет — гидропоника и фермы, фермы и гидропоника. Рыбохозяйства на Волге, где толстые карпы и толстолобики лежат на мелководье, как свиньи. Плантации водорослей на водохранилищах, вот там воняет ой как, мертвой органикой воняет...

Тимур рылся в карманах джинсов, искал что-то. Нашел, вынул небольшой металлический футлярчик, продолговатый, словно гильза. Развинтил, вытащил сигарету.

Настоящую сигарету, с фильтром.

Мелочь, конечно, на остальном фоне, но тоже правонарушение. Где он ее взял, интересно?

— Где ты ее взял? — спросил я.

Тимур чем-то щелкнул, закурил. Сигарета светила оранжевым огоньком, я потянул носом дым, чихнул. Совсем забыл этот запах, а ведь отец тоже когда-то курил, очень-очень давно.

— Случайно конфисковали у одного клоуна. Я и подумал — чего добру пропадать...

— Ты что, куришь?

Тимур посмотрел на меня с недоумением и засмеялся.

— Нет, конечно. Вить, ты дурак? Я же в полиции служу. Меня проверяют.

— А это?!

— Говорю же, случайная добыча. Раз в полгода позволяю.

Тимур кашлянул, потом еще раз. Набрал в рот дыма, выпустил — он красиво переливался в лучах фар. Мимо пронесся четырехсекционный автопоезд, я было испугался — а ну как водитель увидит, что Тимур курит, и сообщит на ближайший пост! Потом вспомнил, что в автопоезде уж точно водителя нет, они автоматические лет двадцать как.

— Хорошего понемножку. — Тимур отошел к кювету, перешагнул через ограждение, бросил в темноту остаток сигареты... окурок, да? Он прочертил короткую огненную дугу и исчез.

— Не загорится?

— Да и хрен бы с ним, — равнодушно сказал Тимур. — Погоди еще минуту.

Я отвернулся, слыша, как он расстегивает пуговицы джинсов и журчит струя.

Дальше мы ехали молча и без остановок до следующего поста, где у нас потребовали открыть багажник.


3


Этот пост, на перекрестке, был не стационарный. Налево и направо с трассы уходили съезды — один в лесной массив, второй — в поле, где что-то ярко сияло стеклом и электричеством. Парники, наверное. На обочине с правой стороны стоял уже знакомый желтый броневичок, а нас остановила фигура в усиленном спецкостюме. Названия брони я не помнил, но Тимур показывал свои фотографии в такой — обтекаемый шлем с забралом, нагрудник, пугающие насекомовидные сочленения суставов. Прошлый раз инспектор был в обычной форме, только с нагрудником.

Тимур напрягся. Фигура в броне подошла к машине с его стороны и постучала пальцем в стекло. Палец, кажется, тоже был бронированный.

— Здравия желаю, — сказал Тимур, опуская стекло.

— Выйдите из машины, — прогудел голос из-под непроницаемого забрала.

— А что случилось? Я свой, управление полиции Северного округа...

— Выйдите из машины и откройте багажник, — повторила фигура. Я увидел, как на броневичке повернулась башня с пулеметом. В нашу сторону повернулась.

Тимур, наверное, тоже увидел, поэтому он рванул «Ладу» с места. Я слышал, как бронированный инспектор ударился о борт машины, потом «Лада» резко свернула влево, в лес. Пулеметчик — или робоснайпер, управлявший башней, — маневра не угадал, очередь прошла чуть впереди и правее, потом прогремела сзади. В экранчике заднего обзора я видел, как с асфальта вскакивает сбитый полицейский, а броневичок подкатывает к нему.

— Какого ж хрена он в латах, — бормотал Тимур, удерживая «Ладу» на извилистой лесной дороге. — Кто ж знал...

— Бросим все, и в лес?! — крикнул я, вцепившись руками в кресло. Сзади сверкали фары догонявшего нас броневичка.

— Поймают, не отобьемся...

Может, сдаться?! Это предложение я сделать не успел, потому что Тимур свернул в едва заметный разрыв среди стволов. «Лада» запрыгала по колдобинам.

— Держись! — завопил брат.

Дикими скачками, задевая ветви кустов, мы ехали дальше. Потом перед капотом мелькнуло ржавое железо, разрисованное красными и белыми полосками, послышался удар металла о металл, и «Лада» с невысокого обрыва полетела в воду. Черная и густая, она сомкнулась вокруг, только светились приборы на панели, что-то забубнил бортовой компьютер. Я забился в своем кресле, не в силах выбраться, словно меня прижимала космическая перегрузка.

Заорав что есть мочи, я проснулся.


* * *


— ... Эй, Витька! Витя!!!

Тимур тряс меня за плечо, перегнувшись со своего места. С другой стороны в окошко заглядывал озабоченный полицейский в чине лейтенанта. Безо всякой брони, в пластиковом желтом шлеме и со старомодными усиками щеточкой.

— Сон, — выдохнул я. — Кошмар приснился...

— Как ты меня напугал, — укоризненно сказал Тимур. — Брат, младший. — Это уже полицейскому, который обошел «Ладу» спереди.

Ладно хоть не добавил «он у нас дурачок».

— Так мы поедем?

— Конечно, капитан.

— А что вы тут торчите, если не секрет-то?

— Да какой между своими секрет, там ведь информация по усилению идет по всей нашей сети, неужто не видели?

— Я ж на своей тачке, у меня в ней служебный модуль не установлен, а личный не включал, у меня отпуск.

— И то верно, — согласился полицейский.

Уже сильно рассвело. Мы стояли на явно второстепенном по виду шоссе, рядом — две машины ГИБДД, обычные, не броневики, чуть дальше — длинный серебристый легковой «КАМАЗ Косатка» и древний грузовик, видимо, фермерский. Давно таких не видел, с облезлым тентованным кузовом и резиновыми шинами. Возле грузовика стоял толстый мужик в комбинезоне и что-то разъяснял еще одному гибэдэдэшнику. Водитель, наверное.

— Тут недалеко, агрофирма «Зеленое поле», двести литров первичной биомассы сперли. Переработанной. Ближе к полуночи.

— Ого! — удивился брат. — Это как же?

— Хрен их знает, капитан. Нам поставили задачу искать, мы ищем.

— Давно уже увезли и спрятали. Двести литров тем более не цистерна... Так что, багажник открывать?

— Шутишь, капитан, — кажется, даже обиделся слегка инспектор. — Я ж не знал, что ты наш. Да и в твою «Ладу» двести литров не запихнешь, хоть и не цистерна, как ты верно сказал.

— Почему, в этой модели багажник вместительный.

Я молчал. Тимур действовал мне на нервы. А что, если инспектор скажет — давай посмотрим, любопытно же, я эту модель толком не знаю... А это что у вас такое лежит?!

— Счастливого пути, — сказал лейтенант, отдавая честь. Тимур пожал ему руку, сел на свое место, закрыл дверцу. Уезжать не спешил.

— Что приснилось-то? — поинтересовался он.

— Что нас остановили, заставили багажник открыть, а ты погнал через лес, и мы в озеро упали, — честно ответил я. — А я из кресла вылезти не могу.

— Не можешь, потому что я тебя зафиксировал. Ты, когда уснул, все норовил вперед вывалиться.

В самом деле, только сейчас я обнаружил, что сижу в фиксаторах. В самом деле дурачок. Нажав кнопку, я освободился.

— А что этот хотел?

— Да ничего в общем-то, — сказал Тимур. — Остановил, представился, откройте, говорит, багажник. Я представился в ответ, он просканировал чип, дальше ты орать начал, остальное слышал. Говорил же, доедем без шума и без пыли, тут уже не очень далеко осталось. Мы давно уже в Тверской области.

«Лада» объехала дряхлый грузовик — мужик с инспектором все еще продолжали свой разговор — и, набирая скорость, двинулась в сторону восхода. Сильно Тимур не разгонялся, дорожное покрытие тут было не чета московскому. Старое и подлатанное, недаром я сразу понял, что дорога второстепенная.

— Это хорошо, что в Тверской, — сказал я. — Тогда, может, ты наконец мне расскажешь, куда и зачем мы едем?


4


Как я уже говорил, Тимур родился на четыре года раньше меня.

Сначала мы жили в новосибирском Академгородке, отец работал там в Институте цитологии и генетики. Потом его пригласили в Москву. Мама ехать не хотела — сам я, конечно, этого не помню, но отец регулярно рассказывал.

— Как чувствовала, — говорил он, сидя над стаканом своей настойки на травках, присланных друзьями из Сибири. — Не хотела ехать... Не люблю, говорила, Москву. Это монстр, смотри, говорила, как растет, шевелится, расползается, щупальца во все стороны тянет... Только приехали, а она — я дышать здесь не могу, улицы дрянью посыпают, темно, мрачно... Я не слушал, идиот. У меня работа, мне госпремия светит, Герой труда, награждение в Георгиевском зале Кремля — мне ведь это все фактически пообещали...

Нет, мама не умерла от московской экологии. Не сошла с ума, хотя иногда говорила странные вещи о волнах и излучениях, что якобы всю Москву перечертили своими жуткими векторами.

Ее сбил абсолютно трезвый водитель недалеко от нашего дома, когда она шла из продуктового магазина. То ли занесло, то ли что-то отказало — я не помню, маленький был, а потом никого не расспрашивал.

Когда мамы не стало, отцу и подавно стало незачем возвращаться в Академгородок. Он с головой ушел в работу. Нами занимались няня с домашними киберпомощниками, потом Тимур пошел в школу, потом перевелся в другую, полицейскую... А потом и вовсе исчез, потому что с пятого класса будущих полицейских переводили на полный пансион, и домой он приезжал раз в месяц, хотя имел право и чаще.

Отцу дали все, что обещали. Он сделал все, что собирался. Афишировать госпрограмму (точнее, изначально муниципальную подпрограмму развития Москвы), которая строилась на его разработках, не стали — и правильно сделали, иначе не удалось бы ее так тихо и спокойно запустить. Потом все привыкли, привык и отец, который — это я уже помнил — часто кому-то звонил, ссорился, ругался, угрожал, кричал, что он хочет повернуть все обратно, что это ужасно... Что именно ужасно — я не понимал, да и не знал еще толком, чем отец занимается и в чем суть его разработки.

А когда узнал, ни в какой ужас не пришел.

Может, именно потому отец больше общался с Тимуром — хотя купил мне квартиру, машину, устроил на работу. Так что я до сих пор ничего толком не знал, а Тимур не рассказывал. Настало время задать вопросы.

Но черта с два он мне что-то ответил и объяснил.

— Слушай, тут уже проще показать, чем рассказывать, — ответил он. — Тем более ехать осталось километров сорок, правда, большую часть по лесной дороге. А хочешь, высажу тебя по пути? Пособираешь грибов, я сам все обстряпаю, вернусь, подберу тебя.

— Тимур, нет. Хватит ко мне уже вот так относиться!

— Как — вот так?

Он явно издевался.

— Ты мне уже говорил, чтобы я не ехал! Я поехал. Я сказал, что без вариантов. Теперь ты со своими грибами... Я их с детства в руки не брал, я поганку от подсосенника...

Тимур заржал.

— От подосиновика, может?

— От подосиновика, да. От подосиновика не отличу. Давай уже честно, вместе так вместе. Хоть я и не знаю, что вы с отцом затеяли.

— Догадаться, кстати, легко, — заметил он. — Просто ты всегда был такой нелюбопытный. И нет в тебе, Витя, умения выстраивать логические цепочки.

Солнце стояло уже высоко, о стекло бились бабочки и прочие мухи, оставляя жирные с виду пятна, которые быстро засекал и удалял омыватель. Лес вокруг был красивый, живой и... позитивный, что ли. В Подмосковье такого леса давно нет, да там никакого леса уже практически нет, убогие лесопарки вроде нашего, что в микрорайоне, не в счет.

— Кончай меня гнобить.

— Нужен ты мне. Я бы тебя вообще не брал, если бы не сложившиеся обстоятельства и договоренность с отцом, которую я просто не имею права нарушить. Пользы от тебя никакой, погрузить помог — и ладно, и ауфвидерзеен. Трясся тут только... А всего два поста по пути и было, никаких обысков, теперь и подавно ничего не будет.

— Уж потерпи. Сам сказал, скоро приедем.

— Не в этом дело, Витя, — неожиданно дружелюбно сказал брат. — Ты просто слишком много ненужной тебе информации сегодня получишь. И кто знает, что ты с ней рано или поздно решишь сделать.

— Я не стукач! — обиделся я.

— Почти все стукачи не стукачи, уж поверь капитану полиции. Мало у кого есть врожденное желание выдавать секреты или сдавать кого-то органам. А вот ситуации... Всякие в жизни случаются ситуации, когда думаешь: о, а я вон чего знаю, и если я им расскажу...

— Фигня.

— Не фигня, Вить, — покачал он головой. — Та-ак... здесь должен быть поворот, вот он, на месте...

«Лада» свернула на едва приметную дорогу, поросшую травой. Судя по всему, тут ездили крайне редко, через пару десятков метров нам пришлось вылезать и убирать с колеи упавшее деревце. Воздух был непривычно чистый, пахло цветами, немного сыростью и чем-то еще непривычным, то ли незнакомым, то ли давно забытым.

Я завозился, вертя головой, и когда Тимур сел за руль, кинулся к машине, боясь, что он уедет без меня. Но брат подождал, хотя и заметил ехидно:

— Зря боялся.

Дальше дорога стала хуже. «Лада» форсировала несколько луж, покрытых ряской, а одну пришлось объезжать по лесу, плутая между стволами и кустарником. Про грибы, кстати, брат был прав, их полно вокруг. Хотя, может, дрянь ядовитая. Последний раз грибы — шампиньоны и прочие шиитаке не в счет — на рынке покупал, очень давно. Помню, суп из них сварить пытался, получилась горьковатая бурда. То ли с грибами надули, то ли готовить не умею. А скорее всего и то, и другое. Это Тимур в отца пошел — до сих пор пироги всякие печет, салаты крошит, каши варит. Даром что вегетарианец.

Лес вокруг расступился, дорога сделала небольшой пируэт, и перед нами появился дом.

Домишко, я бы даже сказал.

Такие показывали в старых сказках, советских еще. Отец мне ставил диски и записи. Одноэтажный, приземистый, сложенный из толстых бревен. Крыша поросла мхом, окна со ставнями (ставни, кстати, все закрыты), частокол, на котором висит рваный резиновый сапог и две кастрюли. Под окнами — неряшливая клумба, среди травы выглядывают несколько блеклых цветов.

Сказочное впечатление портил стоявший возле дома допотопный российский джип «Патриот», весь ржавый, с треснувшим лобовым стеклом. Под капотом джипа возился человек, который при нашем появлении тут же его захлопнул и взял в руки прислоненное к колесу ружье. Охотничью двустволку, насколько я в этом разбирался. Егерь, что ли? Иначе откуда бы у него ружье, давным-давно запретили. Да и охотиться все равно мало где можно.

Тимур остановил «Ладу» и выбрался наружу.

— Доброе утро, Михаил Маркович, — сказал он. Брат был слегка напряжен, я это видел. Старик, напротив, вел себя спокойно, ружье на нас не направлял, просто держал в руках.

— И тебе не хворать.

— Меня Тимур зовут. Тимур Калитвинцев.

Я тоже вылез из машины, встал с другой стороны. Это, стало быть, конечная точка нашего путешествия, а Михаил Маркович здешний хозяин. Дальше-то что?

Старик прищурился, наклонил голову набок.

— Это, что ли, Константина Денисовича сын?

— Сын. А это брат мой, Виктор. — Тимур, не глядя, махнул рукой в мою сторону. Старик учтиво кивнул.

— Слово надо сказать.

— Что? — растерялся на мгновение Тимур. — А... да, простите... слово, точно. Это... Булли.

Старик невесело улыбнулся.

— Булли, — повторил он. — Правильно, булли. Хотя такого животного не существовало в природе... Значит, пришло время, — пробормотал он и поставил ружье на место. — Что же, привезли?

— Привезли. В багажнике. Сейчас открою.

Тимур двинулся было с места, но старик опередил:

— Погоди, Тимур Константиныч, куда спешить теперь. Идем, покажу все, как полагается. И ты, Виктор Константиныч, с нами. Тут совсем недалеко.

Мы с братом пошли вслед за стариком по тропинке, огибающей дом с левой стороны. Она петляла среди высоких зарослей крапивы; я зашипел, обжегшись рукой о зубчатые листья. Слава богу, идти и впрямь оказалось близко — метров через тридцать-сорок мы выбрались из крапивных дебрей на опушку.

На опушке находилось кладбище.


5


Могил здесь было не так уж и много. Я помнил Новодевичье, на котором хоронили маму — одно из самых ранних моих воспоминаний, кладбище казалось просто огромным, пугающим, с узкими дорожками между металлических оград и памятников, с которых на меня смотрели чужие и строгие люди. Потом Новодевичье застроили, как и остальные московские кладбища, это случилось уже не так давно. Но с маминых похорон я в таких местах вообще ни разу не был — не случалось необходимости.

Невысокие могильные холмики и простенькие деревянные кресты имели весьма скромный вид. Ни цветов, ни надгробий, кое-где прикреплены таблички с надписями — отсюда я прочесть не мог, далековато.

На краю кладбища стоял сарайчик, обшитый листами жести. Маленький, под стать кладбищу — размером с мою ванную. Дверь его была приоткрыта.

— Вот, — коротко сказал Михаил Маркович.

Тимур пошел вперед, остановился у крайних могил, зачем-то потрогал крест.

— Лопаты в сарайке, место сами выбирайте, — велел старик, повернулся и ушел. Тимур обернулся.

— Теперь понял?

— Понял.

— Не жалеешь?

— Нет.

— Тогда давай, небось долго провозимся. Землекопы из нас печальные, есть такое подозрение.

Брат оказался прав. Несмотря на остро заточенные новые лопаты, взятые нами в «сарайке», возились мы долго. Яма, по словам Тимура, требовалась два метра на метр, глубина — полтора.

— Там еще про грунтовые воды было, — пыхтя и отбрасывая жирные комья земли, объяснял он. — Не меньше полуметра до их уровня. Но хрен его знает, сколько тут до грунтовых вод.

Я устал куда быстрее Тимура. Он все-таки проходил в полиции подготовку, постоянно сдавал нормативы. А у меня работа сидячая, вон пузцо болтается уже, руками ничего делать и подавно не привык. Несмотря на грязные рукавицы, которые Тимур нашел в той же «сарайке», на ладонях появились мозоли.

Еще и солнце жарило, поэтому я исходил потом и жалел об оставленной в машине бутылке воды.

— Почему ты сразу-то мне все не рассказал, Тимур? — спросил я, опершись о лопату. Кажется, половину работы сделали, надо еще столько же. Черт, ведь не выдержу...

А надо.

— Отец просил. Думал, что ты не одобришь, но взять тебя с собой обязательно велел.

— Меня он всегда любил меньше...

— Есть такое дело. Да я тебя все равно не взял бы. — Тимур с силой воткнул штык лопаты в дно могилы и посмотрел мне прямо в глаза. — Просто выхода не было.

Да, выхода у него не было, потому что отец умер в моей квартире.

Я видел его редко, раз в пару недель. Навещал его в огромной квартире, где он сидел затворником. Отвечал на стандартные вопросы про здоровье, задавал такие же стандартные вопросы про здоровье, обсуждал столичную погоду, которую отец давно видел в основном из окна. Пару раз — международные события. Приносил отцу дорогие, настоящие овощи и фрукты, не безвкусную гидропонику — доставал по знакомству, хотя и законно. Не знаю, ел ли он их. При мне — ни разу, хоть и был вегетарианцем, как Тимур.

А в тот вечер он неожиданно заявился ко мне, приехав на такси. Если бы меня по какой-то причине не оказалось дома, он, наверное, укатил бы восвояси и умер там. Или вообще в другой день. Но я сидел дома, смотрел новости про референдум о независимости Баварии, и отец постучал в окно.

Да-да, именно в окно. Я уже говорил, что живу на первом этаже.

Ничего особенного он мне говорить не собирался, нет. Ни семейных тайн, ни вопросов наследства, ни даже «я чувствую, что скоро умру, и решил повидать тебя, мало ли что случится». Напротив, отец выглядел очень бодрым, даже немного веселым. Пошутил про успехи программы, стартовавшей с его разработок (вот уж не думал, что он может про это шутить), потом сказал, что с нового года она станет общегосударственной, хотя и так почти во всех больших и средних городах уже вовсю работает. Выпил со мной рюмку коньяка. А потом я банально вышел в туалет, вернулся — и отец был мертв. Лежал на полу, раскинув руки и глядя в потолок.

Я связался с Тимуром, а тот сказал, что отец оставил ему детальные указания, что делать в подобном случае.

— Сядь, сиди и не суетись там, Витька. Я сейчас приеду.

Он приехал, мы упаковали тело в пару покрывал, через окно (я живу на первом этаже, да) перенесли в багажник Тимуровой «Лады». И вот сейчас мы здесь, в гостях у радушного Михаила Марковича. Хороним отца. Хороним, нарушив целый ряд административных актов, положений, указаний, а с некоторых пор — даже статей уголовного кодекса. Которые были разработаны на фоне и в поддержку той самой программы, которую начал своими исследованиями наш отец, академик Константин Денисович Калитвинцев.

— Этот дед, Михаил Маркович, он с отцом работал. — Тимур продолжил копать. Я тоже вернулся к делу. Из стен могилы лезли толстые земляные черви, попался ржавый гвоздь.

— Ученый?

— Нет, лаборант, что ли. Пробирки мыл, короче. А потом вот здесь осел. Я про него толком ничего и не знаю, отец мимоходом сказал... И завещал в любом случае его тут, у Марковича, похоронить. По-человечески, как положено.

— А что такое булли? — спросил я. — Ну, пароль, который ты назвал Михаилу Марковичу?

— Был такой писатель — Энтони Берджесс. Написал помимо прочего роман «Вожделеющее семя», в котором помимо прочего... тьфу, короче, в котором из-за перенаселения и нехватки жратвы люди стали жрать друг друга. Делая притом вид, что не знают этого. Так вот, там британские солдаты называли «булли» мясные консервы, якобы сделанные из какой-то скотины, хотя таких животных на самом деле не существовало. Что за мясо на самом деле было в консервах, объяснять не надо, а, Вить?

Тимур ответа не ждал, но я ответил.

— Чушь. Я же математик, статистик. Это не работает, даже если представить, что человеческое поголовье воспроизводить искусственно, как скот... Его же надо выращивать до определенных... э-э, кондиций... иначе чисто экономически...

— Ты, наверное, классный математик и статистик, брат, — перебил Тимур. — И отец тоже был классный ученый, хотя с его основными специальностями — генетикой и цитологией — его открытие было связано косвенно. Кстати, между собой он и коллеги как раз и называли этот проект «Булли». Молодость и цинизм, потом он часто об этом жалел, как и об остальном...

— Можешь не напоминать.

— Отчего же, с тобой он как раз об этом почти не разговаривал.

— И вегетарианцем я не стал.

— Не стал, извини.

Разработка академика Калитвинцева была остроумна и неожиданна.

«Тут недалеко, агрофирма „Зеленое поле“, двести литров первичной биомассы сперли. Переработанной», — сказал нам инспектор ГИБДД. Эту самую первичную биомассу наш отец и придумал.

Попытки производить искусственную мышечную ткань, а проще говоря, мясо в промышленных масштабах предпринимались многократно и безуспешно. Обычная свинья или корова требовала много возни и кормов, а мясо из пробирки получалось совсем уж безумно дорогим, притом по своим качествам отличаясь в худшую сторону.

Лаборатория отца много экспериментировала, пытаясь формировать несвязанные мышечные клетки и структурированные мышцы коров, свиней, овец, кроликов, кур, даже страусов и кенгуру. Ничего не получалось, финансирование неуклонно снижали, пока отец не решился на совершенную авантюру.

В результате и получился проект «Булли». В так называемую вторичную биомассу, состав которой держался под огромным секретом и которую, к слову, тоже разработал отец, добавлялась биомасса первичная. А проще — человеческая мышечная ткань с обязательным наличием энного количества нервной, жировой и соединительной. Еще проще — любое человеческое тело, причем никого не требовалось убивать, нет-нет. Задумка была удивительно гуманной: в качестве первичной биомассы годился любой покойник четырехчасовой сохранности. Разумеется, не целиком: ненужные ткани удалялись, остальное размалывалось в кашу, потому инспектор ГИБДД и говорил о литрах. Я не знаю, почему сохранность была именно четырехчасовой (я всего лишь математик и статистик, хоть и работаю в мэрии именно с этой программой), и я тем более не знаю, где отец взял необходимый материал для своего первого эксперимента. Где брал потом — тоже не знаю, хотя государство мощная штука, она и не такое может предоставить.

Тем более академик Калитвинцев почти сразу нашел способ элементарной консервации тела, удлиняющий «срок годности» первичной биомассы до двух суток.

Но самое главное — соотношение первичной и вторичной биомасс составляло примерно один к десяти. То есть на пятьдесят кило первичной — полтонны вторичной, а вызревало в результате что-то около двух тонн. И никто не мог отличить результат от натурального свежего медальона из свинины...

Дальше главным было передать это в руки опытных чиновников. Составить нужные документы, разъяснения, придумать льготы и выплаты тем, кто готов пожертвовать себя и свои останки, то есть первичную биомассу, на благое дело. Этический вопрос тоже решили — в конце концов, каннибализмом в чистом виде тут не пахло, практически то же, что «ушло в землю — пришло из земли».

Нет, программу скрывали очень долго и тщательно готовили ее грядущее раскрытие. Тела официально забирали для «утилизации» или «на органы». В откровенно желтые средства массовой информации вбрасывали откровенно идиотские истории о «фабриках, где из мертвецов колбасу делают» с последующими безоговорочными опровержениями.

Параллельно закрывались и сносились кладбища — так, что человеку поневоле приходилось задумываться, стоит ли добавлять хлопот родным и близким? Ведь в случае чего за телом быстро приедут приятные люди со скорбными лицами, переведут на счет оговоренную заранее сумму, а потом утилизируют и даже пришлют взамен красивую вазочку с прахом?

Так или иначе, почти все московские мертвецы со временем стали попадать в первичную биомассу, а за сокрытие смертей и попытки самовольного погребения появились серьезные уголовные статьи. Есть московская регистрация по чипу — и никуда ты, голубчик, не денешься.

У отца регистрации по чипу не было. Это являлось своего рода привилегией, но к моменту его смерти на привилегии особенного внимания не обращали. Кроме узкого круга избранных, конечно, в который старый академик, да притом активно выступивший против своего же изобретения, входить давно перестал.

Потому о смерти отца я должен был сообщить незамедлительно. Прибыла бы спецбригада, ему бы вкололи необходимые консерванты... Я бы получил деньги. Но я позвонил Тимуру и таким образом попал под статью. Хотя мы не попались по дороге, и теперь отца запишут в безвестно пропавшие.

А мы роем ему могилу.

Точнее, вырыли уже. Чтобы похоронить отца, как он завещал — как положено, по-человечески. Судя по могилкам, мало кому так повезло. Даже в дальних деревнях своих уже не хоронят, да и сколько тех деревень осталось после программы укрупнения.

— На самом деле неправильно это, — сказал я, прикидывая глубину могилы. Кажется, в самом деле полтора метра.

— Что? — воззрился на меня Тимур.

— Кресты вон стоят. Значит, надо священника, отец же просил, чтобы как положено. Или он по этому поводу ничего не говорил?

— Священник тоже не дурак под статью идти за соучастие. Я так понял, Маркович в курсе, сам все сделает.

Я пожал плечами.

— Тогда вроде все.

— Вроде все, — согласился брат, ловко выбрался из могилы и помог выбраться мне.

За то время, пока мы копали, старик уже успел разгрузить машину, вытащить из багажника тело отца и уложить его в дощатый гроб. Простенький, без всяких обивок и вензелей ящик стоял во дворе домика, на двух табуретках. Под головой у отца лежала подушка из белой ткани в цветочек, руки сложены на груди, глаза закрыты.

— Не думал, Константин Денисыч, что тебя вот так черт знает где будут закапывать, — тихо произнес Михаил Маркович. — Думал небось, что на лафете повезут, впереди ордена на подушечках... И памятник мраморный.

Бюст.

Старик не ехидничал, он сопереживал, потому что отец именно так и думал. До некоторого момента, когда все надломилось и поехало.

— У других и этого нет, — буркнул Тимур.

— Ой, да... С другими страшно, что делают. Прощайтесь, ребята, да буду я крышку прибивать.

Тимур подошел к отцу, взял за руку, помолчал. Потом наклонился и поцеловал в лоб.

Я проделал за ним то же самое, в последний момент почему-то побоявшись, что от тела запахнет разложением. Но нет, запах был сухой и чистый.

— Простились? — деловито спросил старик. — Кладите крышку.

Он сноровисто приколотил крышку гвоздями. Гроб на кладбище мы несли вдвоем с Тимуром. В одном месте я поскользнулся и едва не завалился в крапиву, но поддержал Маркович.

Дальше было проще. Продев под гроб веревки, опустили его в могилу, причем старик высказал, что мелковато вырыли. Забросали землей, установили крест, который, как выяснилось, давно был заготовлен и стоял за сарайкой. Обхлопали холмик лопатами.

Я ничего не чувствовал. Тимур, кажется, тоже. Когда умерла мама, все было иначе, даром что я совсем маленький был. Плакал, не понимал, куда она подевалась и почему больше не приходит... Нет, я не помню, Тимур с отцом рассказывали. А тут — привезли, закопали...

— А молитва?! — опомнился я.

Старик почесал в затылке.

— Раньше надо было. Ну да ладно, если бог есть, какая ему разница, а Данилычу и подавно все равно.

Он сбегал в дом — мы молча ждали, — принес пухлую старую книжку, раскрыл на заложенной странице и принялся читать над могилой:

— Со духи праведных скончавшихся душу раба Твоего, Спасе, упокой, сохраняя ю во блаженной жизни, яже у Тебе, Человеколюбче. В покоищи Твоем, Господи: идеже вси святии Твои упокоеваются, упокой и душу раба Твоего, яко Един еси Человеколюбец. Слава Отцу и Сыну и Святому Духу. Ты еси Бог, сошедый во ад и узы окованных разрешивый, Сам и душу раба Твоего упокой. И ныне и присно и во веки веков.

Аминь.

Михаил Маркович посмотрел на нас, и мы с Тимуром дружно повторили:

— Аминь.

— А теперь пошли, что ли, помянем, — сказал старик, захлопнув свою книжку.

Поминали мы с Марковичем, потому что Тимур был за рулем. Теоретически он мог доехать на автопилоте, но я не удивлюсь, если он вообще не пил спиртного, а машину использовал как повод. Выпив по рюмке красного кислого вина, мы закусили еще более кислой капустой и хлебом, после чего принялись прощаться.

Старик проводил нас до машины. Тимур сразу полез за руль, а я остановился и спросил у Марковича:

— Михаил Маркович, так вы с самого начала с отцом работали?

— Да. И в Москву с ним переехал из Академгородка, а потом уволился.

— Почему?

— Паскудство это, — просто сказал старик. Только сейчас я разглядел, какое у него морщинистое лицо, покрытое черными и коричневыми пятнами, какие желтые и кривые зубы. Первичная биомасса.

— Едем уже, — крикнул Тимур. — Спасибо вам, Михаил Маркович.

— Не за что. Вздумаете отца навестить — приезжайте, только аккуратно.

Я сильно сомневался, что мы приедем.

Всю обратную дорогу почти до самого выезда на шоссе я молчал. Во рту держался противный вкус вина и капусты, и я съел половину энергетического батончика. Тимур покосился, но ничего не сказал, зато заговорил я.

— Ты, конечно, тоже считаешь, что отец выпустил джинна из бутылки. Нет, не так — вызвал в этот мир дьявола?

— Тебе-то какая разница. Последнюю волю исполнили, едем домой.

— Да, исполнили... Интересно, он правда считает, что вот так гнить в земле, с червями — видел, сколько там червей? — лучше, чем...

— Чем первичная биомасса?! — перебил Тимур. — Слушай, Витька, у меня к тебе одна просьба.

«Лада» повернула с поросшей травой лесной дороги на второстепенное тверское шоссе.

— Когда умрешь, отвезти тебя сюда и похоронить рядом с отцом?

— Хотелось бы, но эту просьбу ты не выполнишь.

— Да, Тимур. Угадал.

— Вот-вот, поэтому я о другом хотел попросить. Не появляйся больше в моей жизни. Мы разные люди...

— Ты митинги разгоняешь, я циферки считаю и бумажки перекладываю...

— ... И это тоже, хотя не главное. Будь разница только в этом, я бы тебя не только терпел, я бы тебя любил. Дело в другом, Витька.

Тимур остановил машину прямо на шоссе, посередине. Я ему был за это благодарен.

— Дело в другом, — повторил он. — Страшно мне. Я людей вокруг перестал видеть. Я вижу первичную биомассу, а не детей, женщин, стариков.

— Я тоже, брат, — попытался я успокоить Тимура. — Да вот только что...

Но он меня не слушал:

— Я присягу давал, я буду делать, что делал, я не собираюсь стреляться, не собираюсь делать никаких глупостей. Просто я не хочу тебя видеть.

— Я тоже... — попытался повторить я, но Тимур сильно толкнул меня кулаком в плечо, так, что я ударился головой о стойку.

— Тихо! Ты не такой. Для тебя это нормально, Витька. Циферки, тонны, решение продовольственной проблемы и перенаселения, у вас вся страна под это будет закатана, я же знаю, с нового года. Всех в биореактор.

— Нет там никакого биореактора... — встрял было я снова, но Тимур меня ударил в нос. Больно. По верхней губе потекла в рот соленая кровь, Тимур встряхнул головой.

— Извини. У тебя я воду в бутылке видел, умойся... И поедем. А когда приедем, я тебя больше никогда не увижу. Ладно, Витька?!

Я сидел, кровь капала на грудь.

— Один вопрос в ответ на твою просьбу, Тимур. Ты говорил, что сжег датчик в своей машине.

Тимур непонимающе смотрел на меня.

— Что за чушь... Ну да... Нас никто и не отследил, да и с какой стати? Я же обещал, что все будет в порядке, я свое обещание выполнил. Умойся, и поехали, мне завтра на службу!

— Тебе не надо завтра на службу, брат, — сказал я, нашарив кнопку открытия двери и спиной выбираясь из машины. Тимур продолжал смотреть. Кажется, он все понял. — Датчик ты сжег, зато я...

Я расстегнул молнию на кармане и издали показал Тимуру маленький маячок, выданный мне Контрольной службой. Справа и слева, блокируя шоссе, уже садились летающие платформы, с которых спрыгивали оперативники КС.

— Я тоже свое обещание выполнил. Отца мы похоронили. Его никто не тронет, могила останется на месте, хотя кладбище зальют бетоном. Но программа отца будет работать.

А вот про пистолет в машине я забыл, каюсь. И честно сказал это командиру группы КС, когда они несли тело Тимура к платформе.

Но это не беда — стране ведь нужна первичная биомасса.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг