Александр Матюхин

Виноватые

Листовки ещё висели на каждом столбе и дереве города, но тело уже было найдено, похороны назначены.

С листовок, распечатанных на чёрно-белом принтере, смотрело улыбающееся личико двенадцатилетней Иры — передних зубов не хватает, короткие волосы растрёпаны, ямочки на щёках и узкие щёлочки глаз, — а под фото текст: «ПРОПАЛ РЕБЁНОК! Пожалуйста, всем, кто видел эту девочку, просьба позвонить по телефону... Одета в... Особы приметы... Вышла из дома и не...»

Листовки были ненужным элементом, шелухой, потому что девочку отвезли в морг, произвели вскрытие, отмыли, одели и вывезли с заднего входа морга на автомобиле сразу на кладбище.

Лёвкин сидел в кабине, слева от хмурого молчаливого водителя, который непрерывно курил, одну за одной, и сплёвывал в окно сквозь щербатые зубы. Один раз, перед въездом в кладбище, когда грузовик подпрыгнул на кочке, водитель матернулся и процедил:

— Ну, неправильно это. Не должны родители, того самого, хоронить детей. Каждый день что-то такое происходит. Тошнит...

Лёвкин кивнул, потому что сказать ничего не мог. Слова застревали в горле.


На похоронах собралось человек двадцать. Несколько бабушек выли в голос. Гроб казался каким-то совсем уж маленьким, будто игрушечным. В какой-то момент Маша пошатнулась, цепко подхватила Лёвкина под локоть, дыхнула валерьянкой, запричитала:

— Господи, господи...

Помимо валерьянки, она наглоталась ещё таблеток, поэтому вряд ли соображала, что происходит. Под ногтями у Маши была грязь — с утра она возилась с цветами во дворе... не только с утра, а последние несколько дней, с того момента, как пропала Ира. Каждую свободную минуту.

Гроб опустили в яму, и несколько работяг в десять минут забросали яму землёй с холмиком. Сверху положили венки, воткнули деревянный крест с фотографией в центре. Бабки продолжали ныть, а Лёвкин смотрел то на этот холм чёрной свежей земли, то на серое небо без туч. Кольнула беглая мысль, что всё происходящее — неправда. Помутнение рассудка, страшная сказка, придуманная непонятно кем и непонятно для чего.

В кармане завибрировал телефон. Какой-то неизвестный номер.

— Да? — хмуро спросил Лёвкин, сквозь вязкость грустных мыслей соображая, что вряд ли кто ему вообще мог позвонить сегодня, в такой момент, в этот ужасный вечер.

— Я, это, по номеру звоню, — сказал в трубке мужской голос. — Я её видел.

— Кого?

— Ну. Девочку вашу. Вы же на листовках написали, мол, кто видел — отзовитесь. Ну, вот.

В груди у Лёвкина что-то звонко лопнуло.

— Опоздали, — сказал он дрогнувшим голосом. — Похороны у нас.

В трубке тяжело засопели, а потом спросили:

— Как же это? Я же полчаса назад видел. Как живую. Ямочки эти, глазёнки, причёска...

Лёвкин не дослушал, нажал на сброс и так крепко сжал телефон, что почувствовал, как скрипит тонкий пластик.

Маша смотрела на крест... сквозь крест... ей бы следовало отоспаться и прийти в себя; взгляд мутный и ничего не соображающий. Лёвкин повёл жену по узкой грязной тропинке, мимо других могил, к выходу. Следом потянулась безымянная вереница сопровождающих. Когда Лёвкин усадил Машу в такси, забрался сам и назвал адрес (хотя городок был таким маленьким, что, кажется, таксисты знали каждого пассажира в лицо), телефон зазвонил снова.

— Слушаю, — буркнул Лёвкин, на этот раз раздражённо.

— Я по поводу девочки, — затараторили в трубку, но уже другой голос, женский. — Слушайте, вам надо подъехать. Буквально час назад видела её в парке, ну, который возле кинотеатра. Где церквушка, знаете? Может, она где-то там прячется. Может, убежала просто? Вы, главное, не волнуйтесь. Надо поискать. Только листовок мало. Надо ещё по телевизору пустить, на местном нашем, и чтобы в интернете кто-нибудь написал...

— Послушайте, — перебил Лёвкин. — Послушайте, мать вашу. Какая девочка? Я её только что похоронил! Мертва она. Нет больше никакой девочки.

— А как же листовки? — спросили в трубке. — Не бывает такого. Пока ищут — есть надежда. Вы не отчаиваетесь, ладно? Отчаиваться ни в коем случае нельзя!..

Маша уснула, тяжело уронив голову ему на плечо. Лёвкин сбросил, а затем вовсе отключил телефон. Он никак не мог разобраться, что творится в душе. За окном мелькали серые многоэтажки старого района, столбы, деревья, парки, газоны, киоски, магазины, люди. Среди всего этого Лёвкин видел листовки с фотографией его дочери. Ямочки на щёках, все дела.


Доехали быстро. Лёвкин растолкал жену, повёл её, полусонную, через двор к дому. В коридоре разул, снял верхнее, уложил на диванчике в крохотной летней кухне. Маша что-то бормотала, царапала ногтями кожу на запястьях и наконец уснула.

Вечер подступал незаметно, небо чернело и расцветало звёздами. Лёвкин убрался в комнатах, приготовил ужин, сделал множество мелких, ненужных и необязательных дел, лишь бы не сидеть в тишине. Когда стемнело окончательно, вышел на крыльцо и, облокотившись о перила, нервно выкурил сигарету.

В мутном свете фонаря было видно, что с обратной стороны забора кто-то подошёл. Лёвкин подумал, что ведь никого тут толком не знает, на юге города, где многоэтажек днём с огнём не сыщешь, зато дома разной степени ухоженности расползлись на много километров. Даже соседей Лёвкин никогда не встречал — или не обращал на них внимания.

В ворота постучали. Лёвкин подошёл, на ходу закуривая вновь, открыл калитку и обнаружил за ней полноватую женщину лет сорока, в халате и в тапках. Женщина держала в руках сорванную листовку.

— Это ведь ваша дочь, да? — спросила женщина неприятным, каким-то хриплым голосом.

— Допустим.

— А вознаграждение положено?

— Какое вознаграждение? Вы о чем? — закипая, произнёс Лёвкин. — С ума все сошли, что ли? Где вы были три дня назад, когда она пропала? Куда вы все глядели?

Женщина неожиданно ловко схватила его за ладонь. Рука у неё была влажная и холодная.

— Послушайте, я правда её видела, — сказала она. — Тут недалеко. Три квартала по прямой. Где озеро с утками, знаете? Вам разве не интересно?

Лёвкин вздохнул и сказал:

— Она умерла. Её нашли вчера. А сегодня похоронили.

— Час назад. Кормила уток хлебушком, — серьёзно сказала женщина. — Вознаграждение будет?

— Какое, к чёрту... — он попытался вырваться, но женщина держала крепко. Трепыхнувшись, как муха в паутине, Лёвкин обречённо махнул рукой. — Вы что, показать мне хотите? Думаете, правда там моя девочка?

— Ваша, ваша, чья же ещё. Поторапливайтесь.

Лёвкин оглянулся на освещённый прямоугольник входной двери. Он знал, что Маша будет спать ещё час, может быть, два, потом проснётся и отправится во двор, возиться с розами. Придёт глубоко за полночь, грязная, с израненными в кровь руками, пахнущая грязыо, свалится на кровать и уснёт снова. Бесконечный цикл последних дней.

Женщина потянула:

— Торопитесь, говорю!

И Лёвкин подчинился.

Они шли по пустынной дороге. Лёвкин докурил, вышвырнул окурок в ночь. Женщина шлёпала тапками по асфальту. В её волосах торчали бигуди. До озера добрались минут за тридцать. Это было старое дикое озеро, с одной стороны густо заросшее камышами, а с другой расчищенное, с торчащими подмостками для ловли рыбы. Тут стояло несколько лавочек и горели фонари.

На одной из лавочек Лёвкин приметил крохотную фигурку, и сердце его заколотилось. Он бросился, опережая женщину, едва не закричал от нахлынувшего возбуждения, от надежды, но скоро понял, что никакая это не фигурка, а свёрток одежды, лишь издалека похожий на человеческий контур.

— Вон там я её видела, — сказал женщина, уверенно ткнув пальцем на подмостки. — Кидала уткам хлеб. Всё как на фотографии. Совпадение стопроцентное.

Лёвкин подошёл к берегу, ступил на деревянный мостик. Тихо было вокруг. Тихо и темно. Даже лягушки не квакали. Лёвкин попытался вспомнить, был ли он вообще когда-нибудь здесь, и не смог. А ведь они с Ирой любили гулять.

Он обогнул озеро, прошёл мимо склонённых ив, мимо камышей, а женщина, стоя под бледным светом фонаря, время от времени кричала ему:

— Точно вам говорю! Поищите хорошенько! Наверняка спряталась.

«Что я такое делаю? — подумал Лёвкин. — Я же был на похоронах утром. Зачем я здесь?»

Но он продолжал упорно шарить взглядом по кустам и среди веток, продолжал испытывать надежду на прочность.

В какой-то момент, когда Лёвкин отошёл очень далеко от дороги, женщина крикнула:

— Знаете, она, наверное, уже где-то далеко! Ищите сами! Не нужно мне ваше вознаграждение!

Она махнула рукой и растворилась в темноте.

Домой он вернулся в одиночестве и, конечно, застал Машу, пересаживающую розы. Сколько раз она пересадила их с места на место за последние три дня...

— Руки болят, — пожаловалась Маша, когда он присел на корточках неподалёку. — Все в царапинах. Отвезёшь меня с утра к доктору?

— Ты это уже говорила. Помнишь? Вчера. И позавчера.

— А ты что?

— С утра возвращаешься. Пересаживаешь и пересаживаешь. Сдались тебе эти розы.

— Запихни меня в такси и отвези в доктору, — сухо сказала Маша. — Не слушай, что я там говорю. Это всё из-за чувства вины. Без Ирочки в доме слишком тихо.

Это точно. Слишком.

Он вернулся в дом, принял душ, включил телефон, чтобы проверить почту. Пришло три сообщения о пропущенных звонках. Все с неизвестных номеров. Тут же телефон завибрировал. Разглядывая цифры, Лёвкин понял, насколько сильно устал.

— Алло?

— Я девочку вашу нашёл, — сказали в трубке. — Маяковский район, знаете? Где стадион.

— Какой, в жопу, стадион? Она мертва! Мертва, слышите?

— Я смотрю на неё сейчас, — сказали в трубке. — Светлые короткие волосы, улыбается, шортики такие, синего цвета, с корабликом на кармашке. Всё верно?

Лёвкин открыл рот, но промолчал. Про шортики никто не знал. На фото их не было видно, конечно.

— Приезжайте. Она тут голубей кормит хлебом. Не ручаюсь, что смогу её задержать.

Трубку повесили. Лёвкин тут же судорожно набрал такси, потом рванул к жене в огород, схватил её под локоть: «Живее!», и вдвоём они выскочили на улицу. Маша не успела даже помыть руки. Лёвкин чувствовал, как дико, импульсивно, с надрывом бьётся сердце. Через несколько минут подъехало такси. В салоне пахло огуречным лосьоном. Лёвкин назвал место, которое у стадиона, хотя ни разу там не был и даже не знал, сколько вообще стадионов в этом городке. Таксист вроде бы понял.

Маша крепко сжала Лёвкину ладонь.

«Этого не может быть, — думал Лёвкин, и тут же возражал себе: — Но ведь нужно же во что-то верить!»

Их домчали быстро. Площадь с фонтаном перед стадионом была пуста. Лёвкин набрал номер звонившего, но никто не ответил. Маша пробежала вокруг фонтана, потом поднялась по ступенькам к входу в стадион. Везде стояли металлические ограждения. Жёлтый свет фонарей освещал кабинки касс, пустые лавочки, узорную плитку. Лёвкин тоже бегал, не помня себя от волнения, заглядывал в каждую тёмную щель, кричал, не удержавшись: «Ирка! Ирка!», но сам же понимал, что никто ему не ответит.

В какой-то момент он увидел на столбе приклеенную листовку, сорвал её, смял, изорвал. Потом ещё одну, на соседнем столбе. Кто-то ведь успел обклеить проклятыми листовками весь город!

Телефон зазвонил. Лёвкин не обратил внимания. Он шёл от столба к столбу, срывал листы с фотографией дочери и швырял на землю. Ветер подхватывал их, кружил, уносил в темноту.

В отдалении, за углом стадиона, зашевелились тени. Кто-то выдвинулся навстречу Лёвкину — несколько человек, неприметные, серо одетые, похожие на призраков.

— Вы не там ищете, — сказал один.

— Вам надо в центр, к театру драмы, подхватил другой.

— Возможно, она просто ушла погулять, — добавил третий. В уголке его рта алел кончик зажжённой сигареты.

Лёвкин попятился, побежал обратно — и увидел, что отовсюду из темноты лезут люди. Они шли неторопливо, наполняя ночную тишину шорохом фраз.

— Я видел вашу девочку...

— Тут написано позвонить, вот и позвонил...

— У пруда. Тут недалеко...

— А вы опоздали, что ли?

Опоздал, конечно, опоздал! Лёвкин подбежал к жене, которая, склонившись над газоном у фонтана, рвала розы. Таксист посигналил коротко, привлекая внимание. Зазвонил телефон.

— Да! — рявкнул в трубку Лёвкин, но ему не ответили. Кажется, кто-то всхлипнул по-детски. — Ира? Ирочка! Это ты? Девочка моя! Ты где? Ты жива? Это же неправда, да? Неправда?

Он прокричал в трубку ещё что-то, потом сбросил, схватил Машу за локоть и потащил к такси. Людей вокруг становилось больше. Они напирали, подходили ближе, пытались дотронуться, обратить на себя внимание. Каждый из них видел Иру, разговаривал с ней, знал её. Каждый хотел помочь.

— У меня ладони болят! — вздохнула Маша. — Проклятые розы. Как же я устала с ними.

Лёвкин тоже устал. Он плюхнулся на переднее сиденье, махнул рукой:

— Гони отсюда, живее.

— Куда? — равнодушно спросил таксист.

— За город. Подальше. Давай туда, где людей нет.

Машина рванула прочь от стадиона, оставляя всё это ночное безумие позади. Лёвкин, наконец, смог отдышаться и прийти в себя. С заднего сиденья что-то бормотала Маша.

— Да, это большое горе, — сказал Лёвкин, не оборачиваясь. — Безалаберность и раздолбайство. Но мы должны теперь жить с этим, Маш. Понимаешь? Жить. Никто нам дочь не вернёт. Пройдёт пара дней, и мы свыкнемся с мыслью, что её больше нет.

— А вы уверены, — спросил водитель, — что ваша дочь действительно умерла?

— Я опускал гроб в землю утром.

— А мне кажется, — продолжил водитель, — что я видел её сегодня днём у магазина. Это же ваша дочь на листовках, верно? Такая, с ямочками на щеках, глазищи красивые, шортики с корабликом?..

Лёвкин бросился на водителя с кулаками, потому что больше не мог сдерживаться. Автомобиль вильнул в сторону, подпрыгнул, слетел с трассы и, нелепо кувырнувшись, ударился боком о дерево. Лёвкина швырнуло через салон, он вышиб головой стекло, покатился по земле, чувствуя, как сдирается кожа, рвутся мышцы, ломаются кости. Где-то визжал и тяжело скрипел металл, дыхнуло жаром, расцвело огнём. Лёвкин упал лицом в траву, хрипло дыша. Изо рта, между рваных губ, посыпались осколки зубов вперемешку с кровью. Боли не было. Позже будет. Лёвкин мимолётно подумал, что, наверное, так ему и надо, а потом отключился.


Он пришёл в себя на упругом теплом диване в гостиной. Босые ноги выглядывали из-под пледа и порядком замёрзли. Ночь выдалась холодной, а отопление никто не включал. По комнатам гулял сквозняк.

Лёвкин сел, поглядывая на мерцающий монитор ноутбука на столике. Рядом стояла чашка с какой-то недопитой бурдой. Сигарета в пепельница истлела до фильтра — хорошая, дорогая сигарета. Пощёлкивали датчики, прикреплённые к вискам.

Ещё болело, ныло, стонало тело, будто ночная авария случилась на самом деле. Будто он и правда оказался в лесу, среди густого тумана и хлипкой тишины, в искорёженном салоне разбитого в хлам автомобиля. Там, должно быть, удушливо пахло горелой резиной и плотью, а высохшие капли крови покрывали уцелевшее боковое стекло...

В животе болезненно покалывало. О чём-то вспомнив, Лёвкин провёл языком по губам. Зубы были целы. Да и губы тоже. Зазвонил телефон. Маша.

— Ты где? — спросил он.

— Господи, это ты где? — в ответ спросила она. Голос у Маши был вязкий, заторможенный, словно она снова с утра напилась таблеток. — Я ничего... н-ничего не помню. Только что проснулась. Эти датчики... О, г-господи, мои руки! Я снова рвала розы! Розы рвала, понимаешь?..

Закружилась голова. Маша заплакала. Лёвкин слышал её громкие всхлипы в реальности — жена находилась на втором этаже, прямо над его головой, в спальне. Она умудрялась спускаться к розам даже в таком состоянии...

Небрежным движением он содрал датчики, откинулся на спинку дивана, закрыв глаза. В темноте мелькали неприятные образы, остаточные явления виртуального мира.

— Так и должно быть? — спросила Маша сквозь плач. — Должно быть так тяжело? Я думала, скоро станет легче. Не вынесу. Скоро сдохну. Мне х-хуже.

Ему оставалось бормотать в трубку слова утешения. Он знал, что будет непомерно тяжело. Врач предупреждал. От чувства вины нельзя избавиться просто так. Это всепоглощающее, всепожирающее чудовище.

Единственный способ — выдавливать его по капле. Через боль и страдание, через потерянную и вновь обретённую надежду.

— Я не могу больше... — шептала Маша, и Лёвкин буквально видел, как её красивое, но заплаканное лицо изминается морщинами горечи. — Это твоя вина! Это ты опоздал! Ты!

Всё верно, он опоздал, и из-за этого Ирка умерла. Лёвкин попросту заработался, забыл о времени, а когда вспомнил и вызвал такси, было уже слишком поздно. Ирка забыла телефон дома, вышла из Дома культуры после занятия в музыкальной школе, не нашла папу и решила добраться до дома пешком. Она хотела срезать через район новостроек и провалилась в канализационный люк, прикрытый куском фанеры. Если бы она не ударилась затылком о кирпичный край, то смогла бы выбраться. Если бы Лёвкин быстрее уговорил Машу обратиться не просто в полицию, а ещё и к волонтёрам, был бы шанс её спасти. Так много «если бы».

— Всё будет хорошо, — говорил Лёвкин, не открывая глаз. — Когда-нибудь действительно будет хорошо.


На второй день после Иркиных похорон им позвонили из компании «Психосекьюр» и предложили бесплатную разовую консультацию «в связи с тяжёлой утратой».

Лёвкин сомневался, надо ли соглашаться, но Маша знала об этой компании — несколько её подруг обращались к её услугам. Компания занималась лечением психических болезней с помощью новейших технологий. Что-то экспериментальное, не шибко изученное, но и не запрещённое. Рекламный слоган гласил: «Мы обезопасим вас от любых психологических проблем». Так себе слоган.

Специалист приехал на дом. Это был лощёный молодой врач, похожий на модель с фотографии. Он сам попросил кофе, потом достал рекламные буклеты и разложил их на столе.

— Я знаю, что вы сейчас испытываете, — сообщил врач, и Лёвкину захотелось ударить его в переносицу, чтобы сломать очки. — Вы испытываете острое чувство вины. Это нормально. Я бы удивился, если бы вы чувствовали что-то другое. Сколько раз за ночь вы просыпаетесь, перебирая в мыслях причины, действия, последствия, которые привели к гибели дочери? Два, три, десять?

— Последние два дня я не сплю совсем, — сказала Маша.

Она ухаживала за розами. Маленькая клумба была её местом успокоения. В тот день, когда Лёвкин не успел забрать дочь из Дома культуры, Маша возилась с цветами, будто они были для неё центром вселенной. Руки у Маши всегда были покрыты множеством мелких порезов. Они приятно пахли.

— Мы вас вылечим, — сказал специалист и улыбнулся.

Он рассказал о сращивании науки и технологий, о разработке визуальных редакторов, погружающих пациентов в виртуальную реальность, неотличимую от настоящей, об алгоритмах, позволяющих вылечить любую, даже самую тяжёлую психологическую болезнь.

Специалист умел продавать свой товар. Он достал из кейса небольшое устройство с липучими датчиками и предложил попробовать — всего лишь на пару минут — погрузиться в другое состояние, почувствовать облегчение и комфорт.

— Наши люди, — говорил он, — готовы написать индивидуальный план лечения при помощи полного погружения в проблему. Чувство вины — это гнойный нарыв у вас в мозгу. Его надо выдавить. Да, будет больно и невыносимо. Но если вы преодолеете боль, то почувствуете облегчение. Поверьте.

Лёвкин попробовал поверить. А потом купил полный курс из двенадцати погружений по индивидуальной программе. Потому что ему это было нужно. Вина сжирала его изнутри.


— Вдруг у нас не получится? — спрашивала Маша, всхлипывая, а у него не было сил подняться с дивана и пойти к ней. Только голос из телефона. Реальный или выдуманный — не разобрать. — Вдруг нас водят за нос? Это восьмое занятие, но я не испытываю облегчения! Я вообще ничего не чувствую, кроме постоянного кошмара! Это слишком жестоко! Сделай же что-нибудь!

Он молчал, потому что не знал, что сказать.

Лёвкину тоже не становилось легче. Он выныривал из виртуальной реальности разбитый и подавленный. Ему казалось, что стоит выйти на улицу — и он снова увидит листовки, расклеенные на столбах. Их потрепал ветер и намочил дождь. Фотографии его дочери разбухли и покрылись волдырями. Но они всё ещё висели, их никто не снимал.

Может быть, думал Лёвкин, это и есть реальность — мир, где он гоняется за умершей дочерью?

Он вспомнил, как молодой специалист сказал:

— Гарантий мы не даём. Чувство вины может быть так глубоко в вашем сознании, что никакие технологии его не вытравят. Вы осознаёте это?

Тогда не осознавал. А сейчас — не был уверен.

— Маша, Машенька, давай продолжим, — попросил он, перебивая жену.

Во рту чудовищно пересохло, замёрзли босые ноги, воняло чем-то протухшим, и вообще этот мир был по-настоящему отвратительным, потому что это была реальность.

— Всего четыре занятия. Осталось немного. Надо идти вперёд. Двигаться. Ради Ирки.

Маша помолчала. Потом произнесла:

— Я не хочу видеть тебя, пока мы не закончим.

— Потом будет легче, — пообещал Лёвкин.

Он положил трубку и протянул руку к датчикам. Они были тёплыми и потрескивали. Пара движений мышкой. Ноутбук засветился голубоватой эмблемой «Психосекьюр».

Занятие #9. Индивидуальное занятие «Виноватые».

— Мы переживём, — пробормотал Лёвкин пересохшими губами.

Он несколько дней не вставал с дивана. Мочился здесь же. Не умывался и не причёсывался. Ел сухой хлеб и собирал колючие крошки с тарелки. Вода закончилась, но было не до неё. От сквозняка болела поясница. Лёвкин нажал «Старт», свернулся калачиком на вонючем диване и закрыл глаза.

Чувство вины не проходит просто так. Гарантий излечения нет. Но ведь каждый пытается от неё избавиться, верно?

Телефон зазвонил. Неизвестный номер. Голос в труб-е, суховатый, старческий, спросил:

— Это ваш ребёнок пропал? Девочка такая, в шортиках? Каково вознаграждение, не подскажете?


Выбрать рассказ для чтения

43000 бесплатных электронных книг