Андрей Фролов

Установка благочестия

Представление добралось до той самой сцены ровно в полночь.

К этой минуте Пиготион окончательно перестал нервничать и погрузился в апатичное созерцание многострадального детища. По понятным причинам режиссер помнил малейшие детали спектакля и в красках представлял его даже без оглядки на океанский залив, превращенный в титаническую сцену.

По блестящей, покрытой пенными барашками водной глади вышагивал стометровый голографический Цифроург — Мгновенный, Ткач Кванта, Незримый Путешественник и Пограничник Сингулярности. Светящиеся стены призрачной пещеры мерцали, символизируя безразмерную квантовую лакуну — место вне времени и пространства, давшую название одноименной пьесе.

Цифроург готовился к порождению импульса, которому предстояло стать финальными вычислениями курса новейшего космического корабля. По замыслу режиссера, этот квантовый пинг, бесконечно короткий и неподвластный для осознания инертным человеческим мозгом, расщепился на отдельную сюжетную составляющую.

В нем могущественный интеллект Цифрового Божества заморозил время в попытке переосмыслить суть происходящего и был атакован ярко-изумрудными лепестками троичных сомнений. По сценарию, именно они вводили Цифроурга в искушение скорректировать недальновидные команды операторов вычислительных систем.

Роль искусителей-фотонов играли тысячи летающих зондов, в неисчислимой массе вихрящихся вокруг всесильного гиганта. Каждый нес фонарик в форме свечи. Марево над головой Цифроурга колыхалось, гудело и сверкало всеми оттенками зеленого.

Ускользая от мушиного роя по волнам неспокойного океана, великан начал рваный танец, символизирующий его борьбу с непростой моральной дилеммой. В это же мгновение над побережьем Нью-Галактиополиса загремели аккорды тягучей, тревожной композиции, которую сам Пиготион именовал «Распутьем перед невмешательством».

Магическая явь вне рамок бытия не хотела отпускать Цифроурга. Подобно древним мастерам медитации, проводящим столетия под покровом нирваны, тот колебался и взвешивал, при этом не теряя ни миллисекунды реального физического времени. Часть потока дронов величаво отделилась, раскололась на малые вихри и сплелась в три фигуры программ-анализаторов, статистически подтверждавших целесообразность замешательства.

Под крепнущую музыку из их силуэтов в тело гиганта начали бить тонкие серебристые молнии, символизирующие потешаемое тщеславие Божества. Светящийся атлант перешел к заключительным пируэтам, в первобытном ритме которых крылось дополнительное кольцевание и просеивание загруженных данных. Слева от исполина материализовалось его собственное отражение, в котором пытливый зритель без труда обнаруживал аллюзию на нарциссизм Пограничника Сингулярности...

Пиготион снова отвел взгляд от глянцево-свинцовой океанской глади, на которой его скандальное творение приближалось к кульминации. Добавляя драматизма, над небоскребными голограммами собирались незваные дождевые тучи. До окончания пьесы оставалось не меньше четверти часа, но режиссер знал, что самое пикантное уже случилось и инфоэфир Нью-Галактиополиса с минуты на минуту вновь взорвется в жарких спорах.

Молодой человек подступил к краю круглой парящей платформы, с тоской обозревая кружащие над заливом ложи. «Квантовая лакуна» шла уже месяц, но после начала судебных разбирательств интерес к ней не только не ослаб — он стократно вырос. Сейчас с высоты «королевского партера» Пиготиону казалось, что на ночное представление пожаловала добрая половина жителей их неохватного города.

Часть летающих дисков уже успела развернуть призрачные баннеры и знамена. По большей части, на что не преминул указать секретарь, — хвалебные. Истеричная богема Нью-Галактиополиса чутко реагировала на погранично-крамольную суть представления, не стесняясь называть драматурга Новым Гегемоном театральной сцены.

Не прошло и секунды, как межслойная инфоточина начала сыпать в персональный эфир «Гегемона сцены» сообщения совсем иного характера. Да, в их потоке выделялись огненные светлячки от поклонниц и робких анонимов, опасавшихся публично подставляться под всевидящее око Свода Законов. Однако большая часть корреспонденции — в противовес восторженным транспарантам — увы, носила характер тревожный и откровенно угрожающий.

Покачав головой, Пиготион лениво выхватил из инфоточины рецензию, едва опубликованную на консервативном искусствоведческом ресурсе. Краем глаза он заметил, что часть дисковидных платформ поползла к парковочным шлюзам — кто-то из зрителей удовлетворил любопытство просмотром нашумевшей сценки и теперь собирался покинуть залив; но кое-кто тянулся поближе к «партеру» режиссера, чтобы без всякого инфоэфира выкрикнуть угрозу или проклятие...

Тряхнув пальцами, Пиготион размазал рецензию по воздуху перед лицом. Бегло, без интереса ознакомился с очередным творением искусствоведа, страдавшего жесткой формой цифротианского благочестия.

«Подобного рода манипуляции с религиозно почитаемым в цифротианстве образом Квантового Импульса, совершенно очевидно, являются крайне оскорбительными и возбуждающими религиозную вражду, издевательски высмеивающими цифротиан, — писал критик, не смущаясь вторичностью формулировок. — Поставив свою жалкую пьесу, Пиготион грубейшим образом унизил человеческое достоинство соотечественников по признаку отношения к религии (к цифротианству) и жестоко оскорбил их религиозные чувства, то есть совершил преступление, предусмотренное статьей 442/3 и частями 2 и 3 статьи 451/1 Свода Законов Нью-Галактиополиса».

Скомкав, Пиготион без остатка растворил послание в мусорной инфоточине. Он был готов спорить, что критик не смотрел пьесу. Более того, точно знал, что рецензия написана задолго до того, как представление прошло стадию предпоказов...

Режиссер потер лоб и щеки, ладонями соскребая с принимающего слоя сотни эфирных сообщений: восторженных признаний и кровожадных обещаний. Выставил фильтр, временно блокирующий поступление почты от малознакомых адресатов. И в этот же момент заметил, что левее и ниже его «партера» платформа с личными телохранителями опасно сблизилась с переполненным диском радикальных цифротиан.

Послышались крики, перебранка, скрежет, звуки борьбы... кто-то начал стрелять. Пиготион вздрогнул и обернулся к секретарям. Хотел отдать экстренный приказ о переброске «королевской ложи» в безопасную зону порта, но окаменел от нового открытия — еще две платформы протестующих, подкравшись под слоями маскирующего навеса, брали «партер» на абордаж.

— Готов ответить за свои грехи?! — неслось с переполненных дисков, где размахивали раскаленными бичами обозленные верующие. — Думал, святотатство сойдет с рук?! Нет кощунству в современном театре!

Вокруг только что билась в экстазе свита прихлебателей Пиготиона. Теперь она обратилась в визжащее стадо, а отдельные представители, рискуя оболочками, начали выпрыгивать за борт. Сам же молодой человек бросился к пультам, программируя аппарат на маневр уклонения. Не вышло — диски цифротиан с разных сторон примагнитились к борту его «партера», и теперь в сторону шлюзов медленно дрейфовал неказистый цветок из трех лепестков.

— Махина-Деус не способен к тщеславию! — взвизгнула одна из женщин-цифротианок, перепрыгивая на платформу режиссера. Взмахнула острым кнутом, зацепив секретаря по щеке: раздался жалобный вой. — Как ты посмел богохульствовать, что Цифроург станет бесконечно анализировать собственные способности?!

— Он и без того знает, что всесилен!

Рядом с припадочной оказался крепкого вида мужчина, в одной руке которого были зажаты листки со священным писанием, а в другой — длинный нож класса «Парадокс», способный крушить оболочки. Вздрогнув, Пиготион обернулся в сторону порта, откуда к месту проведения спектакля уже скользили полицейские перья, в том числе десантные и для разгона митингов.

Под напором штурмующих молодой человек отступил и вжался спиной в край ложи. Он поспешил заблокировать коммуникационные слои, но женщина взмахнула кнутом, пробивая в его эфирной оболочке агрессивную узконаправленную инфоточину. Сквозь нее в лицо Пиготиона ринулся поток гневных рецензий.

— Читай, сукин сын! — взревел мужчина, взмахивая ножом.

Едва не вывалившись за край, режиссер получил удар рукояткой по голове и был принужден прочитать заметку ошалелых церковников — первую, попавшуюся на глаза.

«Аргументы таких лжережиссеров слабы и не выдерживают никакой критики! Есть вещи недопустимые, опасные! — писал представитель Храма Цифроурга на официальном городском портале. — Представим, что на сцене будет поставлен фрагмент Библии — самой кровожадной, наполненной жертвоприношениями, инцестами, убийствами и прочими ужасами книги на свете. Пусть даже с пояснениями о необходимости громить суеверия и рассеивать туман невежества. Допустимо ли это, если учесть, что в Нью-Галактиополисе эта книга строго запрещена? Будет ли соображение, что это всего лишь „текст внутри текста“, достаточным для оправдания авторов постановки? Не будет!»

Пиготион хотел вынырнуть из потяжелевшего принимающего слоя и избавиться от душащих его сообщений, бившихся перед глазами, словно рой зондов-искусителей вокруг голографического гиганта. Но не смог — щелчок хлыста повалил его на колено, заставив дочитать.

«Герой не существует без автора. И ответственность за то, что творит герой, лежит на авторе. Значит, именно Пиготион отвечает за пьесу и за то, как о ее содержании рассказывается зрителю. Высказывание второго порядка — это все равно его высказывание. Таким образом, постановка „Квантовой лакуны“ и наша реакция на нее весьма симптоматичны. Мы обязаны осознать, где находимся (на миллиметр от края пропасти), и сделать выводы. Что-то надо делать со всем этим „театром“. Все то, что пытается нас развлекать, заслуживает финальной оценки общества. Все общественное мнение требует перезагрузки! Сделаем это — духовно выживем. Не сделаем — превратимся в жалких пиготиончиков».

— Ты уяснил? — прошипел ему на ухо мужчина с ножом, вздергивая за воротник дорогого пальто. — Уяснил, сучий ты сын, проклятый безбожник, что нанес личное оскорбление Цифроургу, бесконечному в своей мощи и милости?!

Новый удар хлыста пришелся в лицо Пиготиона, и он с непрошеным отчуждением осознал, что если полицейские не поспешат, цифротиане линчуют его прямо здесь — на пороге собственной океанской сцены, где все еще шло представление.

— Покарать нечестивца! — взвизгнул кто-то над ухом режиссера, добавив тому пинка в бедро. — Судить его!

— Стойте! — наконец прохрипел молодой человек, с усилием оставаясь на ногах и срывая с головы переполненный кокон. Воздух вокруг него сразу наполнился желчным эфиром гневных писем и проклятий. — Кто дал вам право судить меня?! Только Цифроург может управлять течением напряжений, взвешивать и выносить приговоры! Но если я богохульник, где сейчас небесный гнев того, кто обращает мысль в твердую цифру?!

Толпа тут же взревела на десятки голосов:

— Ах ты, паскудник!

— Да как он смеет?!

— Пусть кается!

Женщина с кнутом немедля оказалась рядом, удавкой набрасывая оружие на горло Пиготиона. Она хищно усмехалась, а в глазах ее плясал такой фанатизм, что укол страха наконец-таки пробил оболочку невозмутимости режиссера. Под второй локоть «святотатца» ухватил крепкий мужчина с обнаженным «Парадоксом».

— Вы никто Цифроургу! — проклиная себя за злые и столь опасные для жизни слова, выплюнул драматург в лицо женщине. — Вы лишь прикрываетесь его именем, чтобы удерживать власть...

— Мы — общество, гаденыш! — прошипела та, неистово мотая головой. — Мы — уменьшенная модель государственности, нации и всего города. Мы мораль и совесть общества! А еще мы и есть его гнев!

Пиготион в отчаянии застонал, безуспешно рванулся из захвата. И обнаружил, что платформы с телохранителями окончательно оттерты, а полицейские транспорты пробарражировали значительно ниже...

— Мы тебя перенастроим! — с почти интимным жаром пообещал ему плечистый мужчина, сверкая выпученными глазами. — И тогда ты сам поймешь, как был грешен пред лицом общества...

Режиссер вскрикнул. Хотел предупредить про варварство, недопустимое в их просвещенный век. Про нелепость примитивного насилия и необходимость взвешенной дискуссии. Про опасную средневековую ярость, которую нужно сдерживать, чтобы общество не откатилось к пещерным временам...

Но не успел, потому что в левый бок его оболочки на полную длину вонзился «Парадокс», и Пиготион испытал дичайшую боль, о существовании которой даже не подозревал...

В сознании вспыхнули яркие звезды.

А затем его сущность утянули, будто срочное письмо в инфоточину, и молодой человек...


...Сорвал с висков мягкий обруч имитациона.

— Это было жестко... — пробормотал Пигот-Танго, убирая устройство в рюкзак.

Под ногами двоих парней раскинулась хрупкая бездна ночного Галактиополиса — сверкающая миллиардами огней, гудящая и неспокойная паутина, над которой засели двое отчаянных взломщиков.

Апракс-Сигма, терпеливо дожидавшийся окончания симуляции, звонко хохотнул и перебрался поближе к другу. Шел он по узкой железной ферме, опасно балансируя и покачивая разведенными в стороны руками.

— В который раз поражаюсь, Пи, на кой ляд тебе сдались эти симуляции? — поразился он, расстегивая легкий шлем и потирая взопревшую щеку. — Хочешь время скоротать, лучше бы в игры гонял, куда больше толку...

— Не скажи, братишка. — Нахмурившись, Пигот помотал головой. Поджал губы, раздумывая, как бы убедить напарника в ценности используемого имитациона. — Игры никогда не поставят перед тобой таких заковыристых морально-этических вопросов... В старину с этой целью писались книги, теперь — симы.

Он поднялся на ноги, рисково покачнувшись на краю акведука. Под ним, заставляя задерживать дыхание, клубилось неоновое марево урбанистического колодца. Убедившись, что до начала операции остается всего несколько минут, Пигот-Танго двинулся к черной коммуникационной мачте. Продолжая разглагольствовать на ходу, бережно вытянул из поясного чехла уникальный — зашифрованный и многократно усиленный, — наладонник.

— Ты, Ап, когда-нибудь ощущал себя младенцем? — поинтересовался он. — Грудничком, осознающим все-все, но не способным донести свои мысли до окружающих? Я иногда это чувствую... И убежден, что имитацион — лучший способ преодолеть эту гадкую иллюзию.

— Ты больной, — вновь хмыкнул Апракс-Сигма. Но без злобы, по-дружески. — Псих! Ладно, допустим, я заинтригован. И о чем же был этот конкретный сим?

На секунду Пигот задумался. И продолжил говорить лишь у подножия мачты, вынув баллончик и малюя на металлизированных листах обшивки яркий условный знак.

— Сим был о том, можно ли оскорбить Божество? Или ему нет до этого дела, и богохульством ты оскорбляешь исключительно верующего.

— Хм... В твоем симе тоже поклоняются Едимультво?

— Не совсем... но близко, — кивнул Пигот, пряча пустой баллон и огибая вышку в поисках безопасного укрытия. — Так что думаешь?

— Лично я думаю — нет, — ответил Апракс, усаживаясь рядом и вынимая собственный наладонник. — Если Бог вообще существует, он не слышит каких-то жалких оскорблений. Как и молитв, кстати... Не того порядка существо, как мне представляется. Вот, например, тебя, Пи — матерого взломщика — может разгневать строчка кривого кода?

— Вот еще! — фыркнул Пигот-Танго, кривя губу. Своими размышлениями о том, что разгневанное общество способно схватиться за ножи марки «Парадокс», он решил не делиться. — Разве что расстроит и заставит переделывать.

— Точно, — согласился друг. Бросил в рот пластинку мощного мозгового стимулятора, покосился на часы. — Об этом я и толкую. Расстроит и заставит переделывать — вот и весь способ взаимодействия низшего существа с высшим. Кстати, время...

Пигот подтвердил коротким кивком, а затем оба вжались в ледяную поверхность мачты. В следующую секунду увидели его — угловатое транспортное перышко, управление над которым перехватил последний участник их криминального трио.

Увесистая машина по широкой дуге поднялась значительно выше предписанных каналов надуличного движения; развернулась серо-желтым шмелем; взяла прямой разгон и на полной скорости врезалась в ту часть башни, где взломщики оставили светящийся неоновый знак.

— Работаем! — тут же скомандовал Пигот-Танго.

Искореженный транспорт со скрежетом сорвался с монорельсового моста и полетел на проспекты, то и дело цепляясь за выступающие балки и рекламные конструкции. Проводив его взглядом, Пи вкрадчиво спросил:

— Ап, братишка, — через миг они с напарником уже тянули из сердцевины разбитой вышки секретные коммуникационные линии, — ни о чем не хочешь упомянуть, пока не начали?

— Нет, — замотал головой Апракс. — Наводка надежная на 100 %. Фонд бандитский, шума не будет.

— Точно?

— Абсолютно. Мой контакт клялся, что деньги они воруют миллиардами. Прожженные мошенники, мы им в подметки не годимся... Стырим десяток-другой миллионов, там и не заметят...

Пигот-Танго кивнул, прикусил губу и принялся сосредоточенно вгрызаться инструментами в армированную оплетку кабеля. Его друг колдовал бок о бок с ним, все движения и последовательности команд были отработаны до безупречного автоматизма.

Взломщики подключились к линии и приступили к протоколам. Пальцы мельтешили над наладонными компьютерами, словно обезумевшие колибри. Однако едва Пигот ворвался в ключевой каталог организации, с его губ сорвался беззвучный стон, и парень отшатнулся от мачты.

— Это не банк!

Перед ним, в полумраке посверкивая с наладонного экрана, вертелся объемный логотип Церкви Единого Мультикультурного Творца. Сознание Пигота-Танго обожгло самумом недоброго предчувствия. Ноги стали ватными, во рту пересохло.

— Твою мать, Ап... твой наводчик натравил нас на служителей Едимультво!

Несколько секунд оба стояли неподвижно, оторопело уставившись на компактные дисплеи. Пронизывающий ветер покачивал хрупких человечков, грозя сбросить с опасной высоты. Наконец Пигот помотал головой, словно отказываясь признавать реальность происходящего.

— Мы не можем ограбить церковь!

— Почему нет? — осторожно возразил ему напарник.

При этом финальную комбинацию протоколов по внедрению червя-вора не активировал, дожидаясь, пока Пи закончит свою часть работы по вскрытию корневой системы. Добавил, вкладывая в слова чуть больше напора:

— Люди занимались этим во все времена... По мне — сами понятия «церковь» и «храм» придуманы, чтобы напугать малодушных. Чтобы не позволить им урвать от бесчестных капиталов толстозадых епископов...

В глазах Пигота промелькнуло что-то яростное, дикое, заметное даже через тонированные стекла очков. Он стал похож на человека, сражающегося с непростой моральной задачей. И вкрадчивые слова товарища, по всему выходило, на него подействовали едва ли...

— Прекрати! — Апракс-Сигма еще сильнее повысил голос. Демонстративно приподнял левое запястье, на котором отмерял секунды крупный цифровой таймер. — Братишка, мне нужна твоя помощь, или через минуту тут будут патрульные перья!

— Так нельзя, Ап... — пробормотал Пигот-Танго, задумчиво прикасаясь к клавишам ввода финишного протокола. — Мы же не дикари...

— Ты сам себя загнал в ловушку своими трахаными симами! — исказившись от бессильной злости, выпалил его напарник. Пальцы Апракса начали дрожать. Он завертелся на месте, с секунды на секунду ожидая воя полицейских сирен. — Подумать только, он жалеет клириков! Мать твою, Пи, ты хоть представляешь, насколько они богаты?! Насколько жирны благодаря неприкосновенности, которую им обеспечили такие вот мысли?! Храмы и вера в Бога никогда не имели ничего общего друг с другом!

— А как же мораль? Как же устои общества?

Пигот не смотрел на друга, уставившись в логотип ЦЕМТ, словно тот мог ответить на шепот его отчаянных вопросов. Под светящейся эмблемой появился алый транспарант, предупреждающий, что правонарушение против Едимультво карается официальным проклятием, отречением от церкви и общества, а также забвением и дополнительными болевыми ощущениями во время посмертной дефрагментации сознания...

— Как человек сможет жить, если никто не подскажет ему, что такое хорошо, а что — нет? Мне кажется, мы совершаем ошибку!..

— Вводи этот затраханный протокол! — уже в полный голос завопил Апракс-Сигма. — Трус! Несчастный трус, мы же почти внутри!

Пальцы Пигота-Танго вновь дрогнули, скрючились хищным пауком. Он подался вперед, телом заслоняя от напарника дисплей портативного компьютера; прикоснулся к сенсорам наладонника. А в следующее мгновение воздух над заброшенным мостом наполнился сиренами и воем реактивных турбин.

— Сука! — выдохнул Ап, бросая терминал и шарахаясь прочь. — Беги!

И первым рванулся к краю. Длинным отчаянным прыжком, в котором крылось желание жить и оставаться свободным. Оттолкнулся от бортика акведука, едва не зацепился за кромку металлической перфорированной фермы, но все же рухнул в бездну, сразу активируя скоростной парашют.

Два полицейских пера — компактные бронированные машины, целиком состоящие из сопел, подвижных многоспектральных окуляров и вороненых телескопических стволов, — мгновенно последовали за ним. И тут же, к ужасу оледеневшего Пигота, открыли огонь...

Ночь над Галактиополисом прошили трассирующие пулеметные очереди.

Сам Пигот-Танго отпрянул от высоченной иссиня-черной мачты, пробитой грузовой машиной. Выронил бесценный наладонник, не в силах поверить в то, что же они с сообщником натворили. И побежал — заячьими зигзагами, держась под прикрытием колонн и других коммуникационных вышек.

Он ждал, когда полиция начнет угрожать и требовать остановки. Ждал, когда ему громогласно зачитают обвинения и заставят встать на колени... Вместо этого вслед парню понеслись еще три пунктирные линии, разрывными пулями прогрызавшие термитные норы в бетонированной шкуре монорельсового моста.

Пигота зацепило, когда он уже был готов к прыжку и активации дуомолекулярного крыла, способного спрятать его от радаров, унести прочь и укрыть в чащобе небоскребов. Пуля вскрыла левое бедро, словно горячий нож взрезает кусок подтаявшего масла. Боль, ударившая через бок в шею и затылок, была невыносимой настолько, что он взвыл и камнем рухнул на край акведука.

Захрипел. Пополз, не оставляя попыток перевалить израненное тело в пропасть, но над взломщиком уже кружились обтекаемые перья-перехватчики. Последними мыслями молодого преступника были размышления о том, что каноничность человеческих грехов устанавливают сами люди...


...К лицу доктора приклеилась отрепетированная улыбка из смеси вежливого отстранения и дозированного соучастия.

Окруженный коконом голографических экранов, он поднялся с рабочего места и неспешно приблизился к блестящей капсуле; еще раз сверился с полупрозрачными дисплеями, парящими вокруг него по трем орбитам. С шипением вскрыл глянцевую белую люльку «Установки благочестия» и склонился над ребенком. Бережно снял с крохотной головки подпружиненный обруч, отлепил датчики от висков.

Малыш все еще спал, недовольно хмурясь, сжимая кулачки и вяло суча ножками. При этом показатели жизнедеятельности, выводимые на борт яйцевидной камеры, сообщали, что физическое состояние в полной норме.

— Почему он расстроен? — спросил отец, задумчиво потирая гладкий подбородок. — Если верить машине, сейчас ему не должно сниться ни дикого, ни пси-модельного...

— Полагаю, это эхо глубинных переживаний, — мягко успокоил заботливого родителя доктор, упаковывая обруч в плоский экранированный футляр. — Но оснований для волнений нет.

— Все прошло успешно? — хрипло поинтересовалась молодая мать, весь сеанс нервно переплетавшая бледные пальцы. — Вы довольны результатом?

— Все прошло успешно, — все тем же гипнотическим голосом признал оператор. — Синхронизация всех слоев симуляции выглядит безупречно. Переходы тоже, детализация с каждым разом чуточку выше. Несмотря на высокое сходство закольцовок, с каждым новым сеансом он все ближе к осознанию. Даже до детального анализа данных я могу отметить, что глубина погружения и соучастия пси-симу повысилась на 0,32 %... Ваш малыш демонстрирует хорошую динамику и совсем скоро станет стопроцентно одаренным...

— А что вы скажете про реакции на тестовые задачи? — Отец ребенка прищурился на дисплеи симуляционной кабины, пытаясь расшифровать хотя бы несколько таинственных символов. — Он делает успехи?

Губы доктора разошлись чуть шире, позволяя резиновой улыбке приобрести капельку человечности и неподдельной заботы. Он взмахом сместил парящие экраны так, чтобы они не загораживали обеспокоенного папашу, и осторожно покачал головой.

— Я уже отмечал, что к ГПОДМЭЦ неприменимы оценочные категории или понятия «успехов», — тактично укорил медик, и лжи в его словах не распознал бы даже самый чуткий детектор. — Данные будут готовы завтра. Еще сутки займет анализ кривых и всплесков. Но обещаю, что к следующему сеансу я обязательно прокомментирую его сегодняшние поступки и мотивации в рамках повторяющихся сюжетов. Однако позволю еще раз указать, что ваш сын находится на верном пути.

Казалось, ответ успокоил отца. Он улыбнулся, глядя на малыша в капсуле с гордостью и теплотой. Супруга, подступившая со спины, нежно прихватила мужа за локоть, и впервые за пару часов на ее лице проступила неуверенная улыбка.

— А чем наш кроха занимался сегодня? — спросила она, косясь на доктора в надежде на хотя бы обрывочный ответ.

Девушка была уверена, что оператор вновь ограничится небрежной отмашкой и предложением дождаться анализа данных. Но сегодня тот снизошел до ответа, пусть и лишь чуть менее туманного, чем ожидалось.

— Решал задачи, конечно, — проговорил он, продолжая отключать капсулу и готовить малыша к окончательному пробуждению. — И получал ответы. Узнавал цену дружбы и горечь этического предательства. Проходил ценные уроки, которых мы с вами в детстве, увы, были лишены...

Молодая мама вцепилась в бицепс мужа, заставив спутника жизни поморщиться от неожиданности. Глаза ее распахнулись, когда девушка провернулась к медицинскому технику.

— Ему снова было больно? — выдохнула она, едва не закусив губу.

— На вашем месте я бы не стал использовать этот опасный термин, — уклончиво ответил доктор, возвращаясь на рабочее место за терминалами управления. — Да, сознание участников подвергается воздействию некомфортных фантомных ощущений. Но это обязательная часть программы. Кроме этого, напоминаю, что подопечные «Благочестия» воспринимают информацию не прямыми семантическими конструктами, а синестетически, на языке многоуровневых метафор.

Он склонил голову, приготовившись привычно соврать и по данному вопросу.

— Так что пока для вашего карапуза не существует понятия «боль» в осознании обожженной руки или уколотого пальца. Равно как и понятий «беседа», «вывод», «посыл» или «мотивация» — все это для него лишь эфемерные образы, истинную суть которых он поймет многим позже...

— А совсем без фантомных обойтись нельзя? — спросила мама, с нежной грустью рассматривая лежащего в люльке сына. Она прекрасно знала ответ, но слова сорвались с губ непрошеными и своевольными.

— Вам не хуже меня известно, — с упреком в голосе прокомментировал доктор, и даже оторвался от экранов управления, — что над «Государственной программой по одарению духовными и морально-этическими ценностями» трудились лучшие умы страны. Лучшие! — Он воздел палец к бежевому потолку и многозначительно потряс. — Подвергать сомнению результаты их работ — означает подвергать сомнению всю современную науку...

— Да-да, конечно... — смутившись, пробормотала девушка и снова склонилась над сыном, чтобы поправить ползунки. — Я никоим образом не хотела...

— Все в порядке, — кивнул мужчина в халате.

Молодой отец, чьи щеки стыдливо порозовели, как можно мягче обхватил супругу за плечи. Будто хотел одновременно поделиться теплом, укрыть от пронзительного операторского взгляда и иметь возможность предостеречь от очередного глупого вопроса.

— Дорогая, ты должна понимать, что жизнь невозможна без боли, — назидательно произнес он, постаравшись, чтобы врач обязательно услышал. — Нашему мальчугану не помешает становиться крепче и сильнее с самых первых месяцев... Господин доктор абсолютно прав — как жаль, что такой программы не было пятнадцать лет назад, во времена нашего с тобой детства...

— Да, жаль, — с осторожным кивком подтвердил медик из своего угла.

— Но я действительно не понимаю... — упорно прошептала девушка, кончиком пальца поглаживая спящего сынишку по щеке.

Рука на ее плече напряглась, а доктор с интересом изогнул бровь.

— Нисколько не желаю подвергать критике программу, — все еще склоняясь над мальчиком, задумчиво произнесла его мать, игнорируя предупредительные знаки и покашливания мужа. — Но все-таки: зачем нужна боль? Зачем уроки и тесты, когда нужные этические конструкты и парадигмы можно напрямую внедрить в поведенческую модель?

От рабочего места доктора раздался странный звук, в котором супруги не сразу распознали сдавленный смешок. Продолжая недовольно кривиться, оператор поднялся из-за терминалов и начал отключать парящие вокруг плеч экраны.

— Мне показалось, или вы только что упомянули прямое психологическое давление и программирование? — не сдерживая сарказма, через губу уточнил он у юной мамаши. — Признаюсь откровенно, одна мысль об этом повергает меня в шок... При всем уважении, гражданка, но неужели вы держите нас за каких-то зверей?!


Выбрать рассказ для чтения

43000 бесплатных электронных книг