Андрей Кокоулин

Конец Андрея Ильича

Позавтракав на английский манер поджаристыми хлебцами, варёным яйцом и селёдкой, Андрей Ильич отпил из бокала (до половины!) чёрного чая с рафинадом и наконец почувствовал необходимый прилив сил. Сдвинув блюдце со скорлупой в сторону, он достал из ящика стола бронзовое пресс-папье в виде вставшего на дыбы медведя с заглаженной до желтизны лапой, выудил за цепочку из кармана халата хронометр и расположил оба предмета перед собой на зелёном сукне.

Красота!

— Что ж, приступим, — сказал себе Андрей Ильич и, отклонившись, зычно крикнул в сторону скрытых за выгородкой дверей: — Дунька! Зови по очереди!

Он успел промокнуть губы салфеткой и отпить ещё глоток чаю, прежде чем в кабинете с движением воздуха появился первый клиент — худощавый, коротко стриженный юноша в тёмной гимназической шинели. Крупный кадык. Уши. Губы прыгают. Усики такие, как стрекозиные крылышки.

— Здравствуйте.

Андрей Ильич молча кивнул.

— Ой, извините.

Юноша, покраснев, выложил на сукно синенькую банкноту.

— Мать дала? — благосклонно спросил Андрей Ильич.

— Сам. Копил, — надулся гимназист.

— Бери бумагу.

— Спасибо.

Юноша присел на край стула, подвинул к себе чернильницу. Андрей Ильич несколько секунд наблюдал, как молодые тонкие пальцы подкручивают перо.

— Значит, пиши, — сказал он, уперев глаза в потолок. — «Жиль называл её Котиком. Они встретились в ресторане „Англетера“, где в тот вечер выступала мадемуазель Дюплон. Собственно, на мадемуазель Дюплон его и затащили друзья. Столик, что они сняли на четверых, стоял чуть ли не вплотную к полукруглой сцене и окуривался свечами, будто дурное место. Жилю пообещали потрясение и разрыв сердца. Он был снисходителен к обещаниям. А за соседним столиком...»

Доскрипев пером, гимназист поднял голову.

— А дальше?

— Чего ж вы хотели за пять рублей, молодой человек? — Андрей Ильич отхлебнул чаю. — Это всё. Но зачин верный. Приложите усилия, напишите остальное, и тот же Бенетонов за сию мелодраму ста рублей вам не пожалеет.

— Но что я напишу?

— Что угодно. Но я бы посоветовал вам историю о несчастной любви. Измена, браунинг. Такое сейчас в ходу.

Гимназист сложил листок, спрятал его за пазуху и встал.

— Я могу идти?

— Конечно, — улыбнулся Андрей Ильич.

Следующим визитёром оказался плотный, невысокого роста господин в коричневом костюме. Нафабренные усы, сильный, но слегка оплывший подбородок, живые глаза. Ни слова не говоря, он выложил из пухлого портмоне «красненькую» — банкноту в десять рублей — и только затем представился:

— Игнат Маршанский.

— Имён не надо.

Андрей Ильич, привстав, показал на стул, сам уселся в кресле поудобнее, запахнул полу халата. Гость, видимо, знакомый с процедурой, сразу потянул чистый листок из стопки на краю стола. Весь вид его, поза говорили о внимании. Андрей Ильич одобрил такой серьёзный подход.

— Пожелания? — спросил он.

— Я, честно говоря, охотник... — произнёс гость.

— Замечательно! — Андрей Ильич провёл пальцем по бронзовой медвежьей лапе вдохновился и склонил голову набок: — Пишите. «Звал он себя просто — Охотник».

Заскрипело перо.

— «В предрассветный чае полный в этих местах серой зяби, сырости и тумана, загустевшего в низинах, он любил войти в лес. Делал это всегда крадучись, с предосторожностями, чуть ли не на цыпочках, потому что раскинувшийся на десятки вёрст дикий Кумыкинский край представлялся ему живым существом. Забраться как можно дальше, к сердцу, к Опсуй-озеру, и не разбудить его — вот что он пробовал раз за разом. Бывало, ему случалось бесшумно пройти аж до Елманинского скита, прежде чем лес начинал просыпаться под солнечными лучами, но особой заслуги он в том не видел: до озера ну как не в половину пройденного оставалось.

Ба-бах!»

Клиент вздрогнул.

— Как ба-бах?

— Не знаю, — ответил Андрей Ильич. — Вам решать. Может, на утку кто позарился. Может, ещё что. Интрига!

— Ах, ну да, ну да, — мужчина задумчиво кивнул, потом взгляд его прояснился, и он протянул через стол руку. — Очень, очень вам благодарен.

— Это моя работа.

Андрей Ильич, встав, дал гостю энергично потрясти ладонь.

— Куда?

Сердитый голос Дуньки как не спешил, а не угнался за высоким молодым человеком в плохоньком пальто. Ворвавшись в кабинет, тот проводил предыдущего посетителя долгим, едва ли не ревнивым взглядом и шагнул к столу.

— Мне срочно!

Он стукнул по сукну костяшками пальцев.

— Кропотов, — Андрей Ильич с укоризной посмотрел на вошедшего, одновременно показывая заглянувшей Дуньке, что всё в порядке, — вы же давеча, помнится мне, грозились, что ноги вашей здесь больше не будет.

Молодой человек смутился.

— Я был не прав, — проговорил он. — Я был не совсем в порядке, бредил, у меня ситуация...

— И вы опять без денег? — мягко спросил Андрей Ильич.

— Творчество есть свобода, не отягощённая денежными отношениями, — неуверенно произнёс молодой человек.

— Я не занимаюсь творчеством, — строго сказал Андрей Ильич. — Я продаю ходовой товар. С моими зачинами треть столичных беллетристов выпускается! Шаргородский! Мызянкин! Кузьмин-Пропавший!

— У меня есть рубль!

Покопавшись в подкладке пальто, молодой человек выложил на стол мятую коричневую бумажку и прихлопнул её ладонью.

— Этого мало.

— Хорошо, — тряхнул головой гость, — я добавлю пятьдесят копеек. Но знайте, вы оставляете меня без обеда.

На сукно упало несколько монет.

— Может, бросить вам это дело, Кропотов? — спросил Андрей Ильич.

Молодой человек пошевелил небритой челюстью.

— А если жжёт? — он пронзительно глянул на собеседника. Глаза у него были светлые и слегка косили. — Если это моё? Люди! Характеры! Мысли!

— Так и я вам тогда не нужен.

— Не могу, нет, теряюсь. Без зачина никак.

— Что же с вами делать? — вздохнул Андрей Ильич. — На курсы вам надо, а то вы уж как бы не в седьмой раз приходите, а толку нет.

— Издатели, они ничего не понимают! — горько воскликнул молодой человек. — У меня стиль, у меня — образы, внутренний мир, я, бывало, ночь пишу, как в бездну, листов тридцать-сорок, меленько, строк по тридцать на каждом...

— Хорошо-хорошо, — остановил его Андрей Ильич, — мне объяснений не надо. Пишите.

— Ага.

Молодой человек с готовностью сложился перед столом, занёс руку с пером. Андрей Ильич бросил взгляд на хронометр.

— Итак, пишите. «Мрак был в душе. Мрак был и снаружи. Но, едва чиркнув спичкой, чтобы зажечь керосиновую лампу, Севостьянов подумал, что, должно быть, такой огонёк горит сейчас и внутри него. Значит, ничего не потеряно...»

Молодой человек записал.

— Всё?

— Куда уж больше!

Гость перечитал текст, потом свернул лист в трубку и, кивнув на прощание, со свирепым выражением лица вышел.

— Дуня! — крикнул Андрей Ильич. — Следующего!

— Так нету больше! — отозвалась Дунька.

— А и хорошо, — прошептал Андрей Ильич, поднимаясь из кресла.

Три посетителя, а он не то чтобы устал, но как-то затёк, словно просидел без движения не полчаса, а полсуток. Уж не старость ли? Андрей Ильич походил перед столом, делая гимнастику для рук, занавесил окно от прошмыгнувшего внутрь солнца, оставив единственным источником света электрическую лампочку под потолком, и подумал: может, сейчас?

В последнее время его всё больше влекло к финалам. Он понимал, что это не его стезя, что против Тулейникова или Кныша он, по сути, никто, им и Желузин, и Граббо, и соавторы из «Дидериха» свои концовки доверяют. А он? Из зачина в финал — где это видано? Что за прыжки? Каприз? Прихоть?

Андрей Ильич подтянул пояс и, не совладав с собой, вернулся к столу и взял чистый лист. Пожевав губами, он вывел на бумаге: «Открылось ему вдруг, что весь его путь длиной в десять лет, когда он только осмыслил, осознал себя, и до этой ночи, которую ему, пожалуй, и не пережить, есть упрямое стремление к одному. Узнать, что же он за человек».

Остановив руку, Андрей Ильич скомкал лист, бросил его в корзину и гаркнул:

— Дунька! Обедать неси!

Никуда конец не годился.


Выбрать рассказ для чтения

47000 бесплатных электронных книг