Андрей Кокоулин

Раб

— Ты будешь моим рабом, — сказал Генка.

Ромка согласился.

Во-первых, он не знал, что это такое. Ему было всего четыре. Во-вторых, Генка был старше, ему было пять, он носил серые колготки и возил за собой красно-жёлтый пластиковый самосвал. В-третьих, Ромке почему-то казалось, что это такая игра.

Как в фашистов.

— Иди сюда, — сказал ему Генка.

Рыжеватый, толстощёкий, он послюнявил палец и приложил его к Ромкиному лбу.

— Всё, ты теперь мой раб.

— Дурак!

Ромка захныкал, стирая чужие слюни.

— Рёва-корова! — сказал Генка. — Рабы не плачут.

— Почему это?

— Потому что они исполняют приказания.

— Какие приказания?

— Всякие. Мои.

— А если я не захочу? — спросил Ромка.

Генка задумался.

— Нет, — сказал он, — так нельзя. Ты — мой раб.


С тех пор Ромка в детском саду всегда был при Генке. Он не сказал дома, что стал рабом. Как-то так получилось, что не сказал никому. Воспитательница Анна Игоревна считала, что они с Генкой — лучшие друзья.

Желания у Генки были самые разные.

По его приказанию Ромка отнимал игрушки, плевался, говорил плохие слова, отдавал свой компот, дольше всех сидел на горшке или крутился на месте, пока всё вокруг не расплывалось перед глазами и качалось потом так, что невозможно было устоять на ногах.

Ещё он помогал Генке одеваться, сидел с ним на качелях, собирал стёклышки и гонялся за голубями. В тихий час он охранял Генкин сон.

Потом Генка пошёл в школу, но их странная связь не прервалась, а претерпела трансформацию — она стала телефонной.

Ромка таскал для него из дома сгущённое молоко, бросал с балкона бумажные пакеты, наполненные водой, подбил себе глаз, учил таблицу умножения, не моргал и лежал в ванне без дыхания тридцать секунд.

Генка контролировал.

— Ты сделал? — спрашивал он.

— Да, — шептал Ромка.

— Молодец, раб.


Странно, но Ромка был уверен, что Генка имеет право ему приказывать. А он должен исполнять. Чувство зависимости было болезненным, но вместе с тем наделяло его какой-то неуязвимостью, ментальной защитой и спокойно умещалось в голове вместе с действительностью, где рабство упоминалось только в параграфах учебника истории.

В школе он с первых дней завоевал репутацию сумасшедшего.

По желанию Генки он ел мел и бумагу, врывался к девчонкам в раздевалку, чтобы у Генки была возможность позырить на нравящуюся ему Эльку Поникарову, прогуливал уроки и делал домашние задания за двоих.

Но дрался всё же больше всего.

С одноклассниками, третьеклассниками и даже с пятиклассником один раз. Отец дома одобрительно хмыкал, когда он приходил со свежими ссадинами и синяками.

А как же! Сын отвоёвывает себе жизненное пространство! Отец сам помнил себя таким же задиристым и бесстрашным.

Мама вздыхала и тянулась за йодом или стрептоцидом.

О причинах драк его спрашивали несерьёзно, без пристрастия и считали вполне достаточным ответ: «Потому что!» — списывали на детство.

Год за годом, день за днём.

Одно время Генка приспособил Ромку под коня — появлялся в школе на Ромке верхом, и казалось, что, проносясь коридорами к классу, они составляют единое целое. Ромка ржал и жевал траву. Генке было весело.

— Ты хорошо мне служишь, раб.


Когда Генка уехал на каникулы на всё лето с родителями куда-то на юг, Ромка погрузился в странное оцепенелое состояние. Нет, он гулял, он играл с одноклассниками и соседскими мальчишками и в футбол, и в «крышки», и в «ножички», но всё это было словно не по-настоящему. Будто какую-то важную часть его, умеющую радоваться, смеяться и просто жить, Генка, как всякий рачительный хозяин, увёз с собой.

Чтобы без него не испортилась.

Потом Ромку на две недели отвезли к бабушке в деревню под Псковом, за Порхов, в район Дедовичей. Там были поля, полные васильков и медуницы, магазин в трёх километрах, до которого по вторникам и четвергам ходил трактор с прицепом, набирая покупателей с окрестных деревень, и холодная речка с омутом.

Ромка не то чтобы ожил — скорее расстояние критично ослабило связь с Генкой.

Целыми днями он валялся в сене на чердаке, остро чувствуя, как где-то внутри него провисает ранее натянутая струна. Это было очень странно. Словно у него, как у собаки на цепи, появлялся свободный ход.

Этот свободный ход вывел его в деревню.

Деревенские ребята были старше его на два-три года и в свою компанию не приняли, но Ромку это не остановило. Он подсматривал, как они играют в карты на щелбаны в заброшенной избе сельского клуба и пьют портвейн. Он ходил с ними на речку, только устраивался в отдалении, на камнях, наблюдая, как они ныряют и загорают на узком песчаном языке перед шумным перекатом. Он следовал за ними по пятам, ныряя в канавы, в лопухи и крапиву при малейшей угрозе раскрытия.

Возможно, ему надо было за кем-то следовать. Это создавало иллюзию причастности, подчинённости и гасило мысли о Генке. Он даже не удивлялся необходимости этого — дышать тоже необходимо.

Потом его, конечно, подловили.

Окружённый, прижатый к забору у чужого огорода, Ромка понял, что, когда он следил за ребятами, те следили за ним. Партизанство кончилось, не начавшись.

— Ты чё ходишь за нами, шкет? — недружелюбно спросили его.

У самого рослого и крепкого в руках была палка.

— Хожу, — сказал Ромка.

— Следишь?

На этот вопрос вышло только пожать плечами.

— Умственно отсталый?

Ромка мотнул головой.

— Не ходи, понял?

Палка предостерегающе брякнула по забору.

— Я должен, — сказал Ромка.

— Чё?

Его повалили и отмутузили. Порвали рубаху на груди, раскровенили губы и подбили глаз. Как ни странно, Ромка воспринял избиение с облегчением и совсем не сопротивлялся. Драться самостоятельно? Нет, вот если бы Генка приказал...

Ходить за деревенскими он упрямо продолжил.

Его сначала гоняли, один раз даже притопили в речке, и он, наглотавшись воды, два дня страдал поносом. Но затем как-то вошёл в компанию и прижился в клубе, тем более что безотказно исполнял всё, что его просили сделать. И в сад бабки Семёнихи за яблоками лазил, и по хозяйству помогал, и подставлял свой лоб щелбанам за любого проигравшего.

Прощались с ним уже как со своим.

Леха, самый рослый мальчишка, подарил ему собственноручно выструганный пистолет. Рукоять его была зачищена наждачкой. На боку расправляла кривые лучи пятиконечная звезда, закрашенная красным фломастером.

— Бери.

Ромка взял.

А в городе выкинул. Подарок для него ничего не значил.


Генка приехал коричневый, как индиец или папуас.

— Привет, раб! — хлопнул он Ромку по плечу, едва они встретились. — Скучал без меня?

Ромка кивнул.

— Это приятно, — заулыбался Генка. — Ну-ка, поймай для меня трёх зелёных мух.

Мух было много. Они обсиживали дощатые заборы и нагретые солнцем железные ворота гаражей. Ромка наловил их даже больше — достаточно было лишь осторожно поднести сложенную ковшиком ладонь, как муха срывалась с места прямо в ловушку. Успел сжать пальцы, и вот она — испуганно жужжит в кулаке, щекочет крыльями кожу.

Пойманным насекомым Ромка оборвал крылья и сложил в коробок.

— Так, — сказал Генка, задрав голову к полуденному солнцу, — теперь их нужно убить. Ты сможешь убить их для меня, раб?

— Наверное, — сказал Ромка.

— На, — Генка передал ему тяжёлый кругляш лупы. — Ты будешь их жечь.

Для экзекуции была выбрана поваленная набок колода. В ней имелась удобная выемка, когда-то оставленная зубилом.

Генка сел в стороне наблюдателем, хозяином, высоким судом. Ромка исполнял роль палача. Он устроился верхом на колоде.

Чтобы муха не избежала казни, её приходилось придерживать пальцем, поскольку, даже лишённая крыльев и большинства ног, она откуда-то находила силы сдвинуться от направленного лупой луча.

Ослепительное пятнышко фокуса убивало муху за десять, а то и меньше секунд. Лёгкий дымок — и всё.

— Жги всех, — сказал Генка.

Ромка принялся исполнять. Он был сосредоточен и методичен. Движения его казались механическими — прижал, навёл лупу, смахнул трупик. Мысли повторяли движения.

Генка смотрел на него со скрытым восхищением.

— Молодец!


Замечать связь Генки и Ромки учителя и родные стали где-то классе в четвёртом. Но опять-таки они совершенно неправильно её интерпретировали. То есть не могли сообразить, что Ромка — Генкин раб. Светлана Алексеевна, их классный руководитель, была убеждена, что Ромка просто слабохарактерный ребёнок, попавший под влияние более сильной личности. Господи, да такое сплошь и рядом творится в семейной жизни!

И после того как Ромка, не по своему, конечно, желанию, выкосил росшие на подоконниках в классе гибискус, бегонию и монстеру, Светлана Алексеевна не Ромку, а Генку оставила для серьёзного разговора.

— Гена, — сказала она, — ты должен повлиять на своего друга. Он слушается только тебя. Покажи ему пример, пожалуйста. Ты меня слышишь?

Генка нехотя кивнул.

— Ты умный, прилежный мальчик, — сказала Светлана Алексеевна.

Она вышла из-за стола и присела на его краешек. Её юбка была нескромно коротка и, чуть сбившись, открывала взгляду мальчика тайную, соблазнительную темноту под тканью, за границей чулок телесного цвета.

— Вы же друзья?

Генка, промолчав, лёг на парту — так было лучше видно. Впрочем, Светлана Алексеевна через секунду встала.

— В конце концов, — сказала она, — это может плохо кончиться для Ромы.

— Как это? — спросил Генка.

— Его возьмёт на учёт милиция. Возможно, ему придётся перейти в другую школу, более специализированную, для трудных детей.

Генка посмотрел на Светлану Алексеевну. Классный руководитель ободряюще ему улыбнулась. Высокая, стройная. Очень-очень взрослая. Сквозь тонкую блузку проступали контуры лифчика.

Красивая, подумал Генка.

— Ты понял, Геннадий? Если Рома тебя не послушается, я вообще не знаю, что с ним делать. Мне не хотелось бы жаловаться его родителям.

Генка шмыгнул носом.

— Я поговорю, Светлана Алексеевна. Ромка больше не будет.

Так рабство перешло на новый, скрытый этап.


Генка был умный мальчик.

Он посчитал, что если откроет, как он всецело и беззастенчиво распоряжается приятелем, ему припомнят и свежие, и давние дела, которые Ромка совершал по его наущению. А отец всыплет ремнём так, что неделю садиться на пятую точку точно не получится.

Рука у отца — ух! — тяжёлая.

И, конечно, отдых на море попрощается с Генкой на год, а то и на два. Сошлют в какой-нибудь концлагерь трудовой. И Ромку уже не возьмёшь, чтобы он за тебя грядки полол или горох собирал.

Всё! Капут!

Сначала, на испуге, Генка хотел от Ромки даже избавиться.

Через квартал ни шатко ни валко шла стройка — возводили панельный дом. Строители то кишели на недостроенных этажах, будто муравьи, то пропадали на несколько дней напрочь, словно их, как тех же Муравьёв, выводили газом или отравой.

Забор был с дырами.

Генка думал приказать Ромке забраться на открытую площадку четвёртого этажа и спрыгнуть оттуда вниз. Ромка, понятно, исполнил бы беспрекословно. Проверено. Он уже и ладонь резал, и предплечье, когда Генке было интересно.

Только это значило лишиться раба навсегда. Где ещё нового найдёшь?

Поэтому Генка вызвал Ромку по телефону и, когда тот явился на их тайное место за гаражами, сказал:

— Вот что. Я тебе пока не буду приказывать. Какое-то время.

— Почему? — огорчился Ромка.

— Потому что нельзя, придурок. И ходим мы теперь не вместе.

Ромка вздохнул и попинал землю.

— Ну, раз ты говоришь.

Он всхлипнул.

— Блин! Ты же всё равно остаёшься моим рабом, понял? — сказал Генка. — В любой момент я могу что-нибудь приказать, и ты должен будешь это сделать.

— А как я узнаю, приказ это или нет?

— Ты тупой раб или сообразительный?

— Не знаю.

— Вот и соображай!

— Это уже приказ?

— Да!

Ромка сел на колоду. Губы его сосредоточенно сжались. Какое-то время он выщипывал из колоды щепки, древесный мусор. Генка ждал, глядя на работу чужих пальцев. На мгновение он почувствовал крепость дерева, остренький занозистый край выемки так, словно это были его пальцы.

— Наверное, — поднял взгляд Ромка, — это будет зависеть от ситуации.

Генка ухмыльнулся.

— Ну ты тупой! Это будет зависеть от меня.


Собственно, в жизни Ромки мало что изменилось.

Генку он видел так же часто, связь их никуда не делась. Просто где-то в глубине росло, копилось томительное ожидание. Когда же, когда?

Редкие Генкины приказы, оброненные на улице, нашёптанные в телефон, полученные в скомканной записке, дарили Ромке минуты блаженства. Он словно именно в эти минуты и существовал, ярче чувствовал, чётче мыслил и воспринимал мир, летел, парил.

Пробуждался.

Оборотной стороной этого состояния служила ложь. Ромка научился врать всем. Одноклассникам, учителям, незнакомым людям. Научился выпрашивать и жаловаться, размазывая фальшивые слёзы по щекам. Научился драматическим паузам и трагическим поворотам. Научился подпускать в ложь правду, щепотку достоверности, оттеняющую вкус. Научился сам верить своим словам.

Как ни странно, родители ловились на ложь проще всего.

Они его любили. Особенно мама. Отец чаще устранялся от проблем сына, предпочитая, чтобы тот, взрослый парень, разбирался с ними сам. Наука жизни! Мама переживала.

Впрочем, у Ромки хватало ума лгать разнообразно и так, чтобы неприятности не принимали масштабов бедствий и катастроф, за которыми следует деятельное родительское участие. Он думал, что он вовсе не тупой раб.


В восьмом классе с Эльки Поникаровой Генка переключился на Натку Сведомскую, высокую, с развившейся уже грудью одноклассницу. Они целовались за зданием школы и сбегали с уроков в кафе или в кинотеатр.

Любовь эта у Генки была второй.

Ромке пришлось доставать цветы, деньги, пиво, вино и сигареты «Вог», которые Натка смолила как не в себя. Она красила губы алой помадой матери, подводила глаза сиреневым карандашом, а между средним и указательным пальцами на левой руке у неё таилась выпуклая коричневая родинка.

Каким-то образом, женским чутьём Натка сразу поняла, что Ромка — человек всецело от Генки зависимый, и стала относиться к нему как к прислуге, вещи, предмету мебели, забавной и одновременно жалкой безделице.

— Прогони его, — просила она.

И Ромка по Генкиному кивку убирался прочь, проламывался сквозь кусты сирени, растворялся во тьме вечера или сумраке лестничного пролёта.

— Пусть он смотрит, — говорила она в другой раз.

И Ромка становился свидетелем жадных, влажных поцелуев на подоконниках, неловких движений рук, лезущих под юбку.

— Он может щёлкнуть себя по носу?

Возможно, она думала, что исполнительность Ромки как-то связана с тем, что он испытывает к ней какие-то чувства. Однажды Натка, заглядывая ему в глаза, спросила:

— Хочешь посмотреть на мою грудь?

Ромка не ответил.

Тогда Натка расстегнула кофточку, а за ней — короткую рубашку. Медленно стянула тонкую лямку лифчика.

— Дай руку!

Ромка стоял неподвижно, и Натке пришлось взять его вялую, неотзывчивую кисть и направить ладонь самой.

— Чувствуешь? Что чувствуешь?

— Мягкое, — ответил Ромка.

— Сожми пальцы.

Ромка посмотрел Натке в глаза.

— Ты не можешь мне приказывать.

— Сожми!

Наложив свою ладонь поверх Ромкиной, она силой заставила его пальцы сжаться. Что-то упругое, выпуклое, похожее на пупырышек щекотнуло кожу.

— Приятно?

Ромка мотнул головой.

— А сейчас? — Натка переложила его ладонь на другую грудь.

— Ты же не моя девушка, — сказал Ромка. — Ты Генкина девушка.

— Дебил! — обозлилась Натка.

Она шлёпнула его по руке. Потом, желая сделать больнее, закричала:

— Гена-а!

— Что?

Генка выскочил из кухни, где расставлял для романтического ужина тарелки, бокалы и свечи, и, мгновенно оценив расстёгнутую рубашку на Натке, с размаху залепил Ромке в челюсть. Удар вышел так себе, скользящий, но Ромка с готовностью шлёпнулся на задницу.

— Пошёл вон! — закричал Генка.

Как всякий хозяин провинившемуся рабу.


После этого Генка стал злей и жёстче.

— Будешь отзываться на пёсика, понял? — сказал он как-то Ромке.

Тот кивнул.

До выпуска из школы оставался год. Поздний сентябрь сыпал листьями, у баскетбольной площадки на одной из скамеек для болельщиков Генка устроил представление для трёх одноклассников.

— Эй, пёсик! — позвал он стоящего в отдалении Ромку.

Тот подбежал.

— Это мой раб, — сказал Генка.

— В натуре? — спросил рослый, плечистый Лешка Проворов. — А чё он может?

Ромка стоял, спокойно глядя перед собой.

Он знал, что разговаривают о нём, но это нисколько его не волновало. Он был раб. Он служил. Даже злой Генка оставался ему хозяином.

— Ну, чё может, — пожал плечами Генка. — Что человек может, то и он. В сущности, что скажу, то и сделает.

— А пива достать? — предложил Макс Лошковский.

— Без проблем, — сказал Генка.

— Чё, без денег?

— Вообще-то лучше скинуться. Он вам раб, а не супермен.

Одноклассники полезли по карманам.

— А чё, вот прямо и достанет пива? Без паспорта? — поинтересовался невысокий, въедливый Андрюха Шкамысло.

— В ларьке на Промысловой не спрашивают, — сказал Макс.

— До неё знаешь сколько? — скривился Андрюха.

Деньги передали Генке.

— Тут на «сиську» полуторалитровую.

— Пёсик! — позвал Генка. — Беги за пивом.

Ромка сжал в кулаке мятые купюры и кивнул.

— Голос!

— Гав!


Странно получается: иногда ты не осознаёшь, что счастлив, а иногда осознаёшь с непереносимой ясностью, и это ощущение хочется длить и длить, растягивать во времени, как молочный коктейль с мороженым из тонкой трубочки.

Выполняя Генкины приказы, Ромка был счастлив.

Он обнаружил это, несясь с купюрами в кулаке. Падали листья. Мелькали люди и просветы между домами. Улицы перетекали одна в другую, сигналя растяжками и дорожными знаками. Ромке казалось, что он летит. Правильно это или не правильно — такие вопросы не помещались у него в голове. Так было. Так есть. С того самого времени, как на лоб ему упал послюнявленный палец.

В магазине он ещё не примелькался и наврал про злого отца, который посылает его за пивом, потому что сам не может ходить. «Сиську» ему выдали без разговоров. Дородная продавщица, повздыхав, спросила:

— Не бьёт хоть?

— Не, — сказал Ромка, — с пивом он тихий.

— Попадаются, знаешь, буйные. Ты, если что...

— Ага!

И назад, назад! Со звенящей сдачей в кармане и пластиковой бутылью в руке. Пиво внутри пенится от бега. Быстрей!

Счастье.


— А в стену с разбега может?

— Может, — сказал Генка.

— А трассу перебежать?

— Да пофиг-нефиг.

— А мопед угнать?

— А сто раз отжаться?

— Что я прикажу, то и сделает, — ответил Генка.

Парни передавали «сиську» по кругу. Ромка стоял в стороне, изучая, как в изогнутом осколке стекла у ноги отражается солнце. Смотреть можно было почти не щурясь.

— А голым вокруг стадиона, когда наши девчонки бегают? — спросил Андрюха.

— Зачем?

— Ну, прикольно же!

— Это уж ты сам, — сказал Генка.

— Почему это?

— Ну, твоя ж мечта.

— Вовсе нет, — надулся Андрюха.

— Слышь, а ты его в аренду сдаёшь? — спросил Макс.

— Зачем?

— Да меня тут родаки на дачу припахать хотят. Я твоего электроника выставлю, а тебе потом пятихатку отбашляю.

— И чё ты им скажешь?

— Ну, типа, позвал друга помочь.

Генка задумался.

— Не, — сказал он, — такая скотина нужна самому. Пёсик, эй, пёсик!

Ромка с готовностью обернулся.

— Лови!

Он брызнул из «сиськи».

— Ртом лови!

Под общий хохот Ромка закрутился, хватая капли губами.

— Собачий вальс!


Лешка Проворов, улучив момент, оттеснил Ромку в тень.

— Ты чё перед ним скачешь? — спросил, надвинулся он, когда Генка отошёл переговорить с кем-то по телефону. — Совсем дурак?

Ромка промолчал.

— Чё, должен ему? Или проспорил?

Ответа снова не последовало, и Лёшка мучительно сморщил лоб.

— Чё ты как говно? Я же помочь хочу.

— Не надо.

— Смотреть противно. Чё, вообще гордости нет?

Ромка улыбнулся.

— Нет.

— Придурок!


А через неделю Генка уехал в Москву.

Сборы были поспешными, отца его перевели в министерство. Кем был Генкин отец, что была за срочность, Ромка не знал и не хотел знать. Ощущение катастрофы подступило к горлу и ледяным ужом свернулось в животе. Он помогал грузить вещи («Как мило, — сказала надушенная мать Генки, — что твой друг решил нам помочь»), выносил тюки с одеждой и картонные коробки с вещами, бечёвка врезалась в пальцы, пыль летела в нос, косяки и углы ставили синяки. Он улыбался, отдувался, изображал, что всё в порядке.

— Шевелись! — торопил Генка.

— Геннадий, так нельзя, — замечал пролётом выше его отец, волоча кадку с каким-то растением. — Что за потребительские нотки! Это всё-таки твой друг.

— Я же в шутку, — смеялся Генка. — Ромка, подтверди.

— Он в шутку, — подтверждал Ромка.

И тоже смеялся.

Потом Генка уехал. Укатил с родителями на вызванном такси. Даже прощание вышло скомканным. Тычок в живот. Лёгкая улыбка.

— Не грусти, раб!


Катастрофы не произошло.

Уж развернулся, ком в горле пропал. Вместо катастрофы случилась контузия. Бум! Нет Генки, нет Генки, нет Генки.

Всё плывет. Всё мерещится. Всё кажется ненастоящим.

Это было ощущение какого-то искривлённого, неполноценного мира. Мира, в котором недостаёт важной детали. Изображения. Голоса. Команд. Генка больше не объявлял о своём существовании ни звонком, ни письмом, не всплывал в разговорах ни в школе, ни дома.

Словно умер.

Одно время Ромка даже собирался в Москву, чтобы найти его там. Но безотчётное это желание быстро сменилось апатией.

Спасли его, сами того не сознавая, родители.

Их просьбы, их желания, их обращения к взрослому, уже в десятом классе Ромке вытащили, выволокли его из вакуума, в котором он оказался. Потому что это тоже были приказы. Умойся! Сходи в магазин. Сделай уроки. Заправь кровать. Приготовь себе что-нибудь поесть и вымой за собой посуду.

В жизни забрезжил не смысл, нет, — тень смысла.

— Сынок, сходи купи картошки, — просила мама.

— Да! — отвечал Ромка, охваченный внезапной радостью, и выскакивал на лестничную площадку, как помилованный перед смертной казнью.

— Сумасшедший! — смеялась мама.

— Всё-таки странный у нас сын, — замечал отец.


Он окончил школу.

Видимо, потому что и отец, и мать настаивали, что учиться их сын должен хорошо, годовые оценки оказались на удивление высокими. А выпускной балл позволял даже без экзаменов поступить в местный филиал московского института чего-то там и права. За это особенно ратовала «химичка» Антонина Игоревна, которая класса с пятого полагала, что Ромка — ученик «мёртвый».

— Ты, похоже, взялся за ум, Роман, — сказала она в конце учебного года. — Это отрадно.

— Я просто выполняю задания, — ответил Ромка.

— Раньше я за тобой такого не замечала.

— У меня много свободного времени, — сквозь ком в горле ответил Ромка. — Поэтому всегда есть чем заняться.

— Тогда обязательно поступай в институт, — свела брови над очками Антонина Игоревна. — Слышишь? У тебя способности, Роман. Не убивай год в армии.

— Почему?

— Единственное, чему учит армия, — бездумно исполнять приказы.


Долгое время у Ромки не было никаких желаний. Собственно, он и не испытывал никакого дискомфорта от их отсутствия. Родители заботились о том, чтобы он был сыт, одет и обут. Школа набивала его голову знаниями, проверяла тестами, контрольными и домашними заданиями.

Ничего другого Ромка не знал.

Потом у раба, по большому счёту, и не должно быть никаких желаний, кроме желаний его хозяина. А хозяин пропал, испарился, ни разу не напомнил о себе. Возможно, так же, как Ромка, чувствовали себя самураи, когда теряли своего сюзерена. Он читал об этом. Или, кажется, об этом рассказывали в школе. Самураи кончали с собой, выбирая смерть, делая харакири, а кто-то становился ронином, неприкаянно слоняясь по своим японским островам.

Ромка мог часами сидеть неподвижно, слушая пустоту в себе. Её звук походил на шелест далёкого прилива или шуршание песка под пустынной змеёй. Иногда в пустоте чудились голоса, тихий шёпот. Он не интересовался музыкой, не играл в компьютер, купленный ему на день рождения, не тусил с одноклассниками и не бегал за девчонками.

Хотя нет. Когда мама говорила: «Не сиди сиднем, посмотри хотя бы телевизор, хороший же фильм», Ромка приходил и покладисто замирал рядом с ней на диване, следя за перипетиями сюжета. Там всё было просто. Люди совершали бестолковые поступки, чего-то хотели друг от друга, ссорились и мирились, расставались, чтобы встретиться в конце, страдали и пытались забыться в выпивке.

Никто никому не хотел подчиняться.

Если мама спрашивала, понравился ли ему фильм, Ромка мог сказать и «да», и «нет». Оба ответа для него были равнозначны.

Отец, бывало, брал его с собой на рыбалку, и там тоже от Ромки не требовалось никакой самостоятельности — сиди с удочкой в надувной лодке или на берегу и жди, когда поплавок уйдёт под воду. Если у него получалось поймать щучку или сига, отец радовался, наверное, больше Ромки.

— Ах, какая красавица, сын! — поднимал отец пятнистую, ещё трепыхающуюся на крючке зубастую хищницу. — Ты смотри, смотри!

Ромка смотрел.

— Знаешь, какую уху забацаем? Замечательную! Пальчики оближешь! Ну, скажи что-нибудь, сын! Нравится?

Ромка обычно отвечал:

— Нормально.

Или говорил:

— В прошлый раз хуже клевала.

Иногда, чтобы порадовать отца, добавлял:

— Это во мне от тебя задатки.

Иного не требовалось.


Слова Антонины Игоревны помимо её воли послужили для Ромки целью. Кажется, это было его первое самостоятельное решение.

Армия.

Отец одобрил. Мама устроила скандал.

— Ты туда не пойдёшь! — сказала она. — Ты не знаешь, что такое армия! Тебя там могут убить! Как ты там будешь без нас?

— Мам...

— Нет!

Ромка насупился.

— Ты мне не хозяйка, — твёрдо сказал он.

— Что?

— А я не твой раб.

— Вадим!

Отец, явившийся на крик, рассудил просто: Ромке — подзатыльник («Не обижай мать!»), жене — строгое внушение («Ромка уже не мальчик, хватит ему свою титьку совать»). Вопрос с армией таким образом решился окончательно.

Осенью был призыв.


Его направили за Урал.

Двое суток в поезде. Погрузка в грузовики и три часа тряского бездорожья. Длинное здание казармы. Курс молодого бойца. Через полтора месяца — присяга. «Я, Роман Вадимович Пантеев, присягаю на верность своему отечеству...»

Ромка именно так то время и запомнил. Обрывками, статичными картинками, которые и подписать-то можно было, как фотографии, всего двумя-тремя словами. «Я в поезде». «Я в грузовике». «Я в части».

Дальше был сон. Сладкий, с едва заметной горчинкой. Каких в жизни, наверное, и не бывает.

Ромка никогда не чувствовал себя настолько счастливым. Армия знала, что он должен делать, как он должен делать и зачем. Он вставал по сигналу, одевался по нормативу, завтракал по времени, шагал в строю, учил уставы, стирал форму, подшивал воротнички, занимался боевой подготовкой, отжимался и «качал железо» в спортзале, ходил в караул, стрелял по ростовым и движущимся мишеням, бегал в полной выкладке, ориентировался на местности и выезжал на учения.

И всё не просто так. По приказу. По команде. По уставу.

Ромка служил как самый преданный, самый добросовестный раб. Ребята из мотострелкового взвода, в который он попал, считали его заторможенным и туповатым. Он не ездил в увольнение в город, ничем не интересовался и в общих мероприятиях почти не участвовал.

Зато на теоретических занятиях, учениях и стрельбах на него можно было положиться. Его даже прозвали терминатором за упорство в достижении боевой задачи.

Он бы вовсе не звонил домой, но в свободное время полагалось общаться с родными.

— Мам, — говорил он в телефонную трубку, — у меня всё хорошо.

— Ты уверен? — спрашивала мама.

— Да.

— Тебя не бьют там?

— Только в спарринге.

— Где? — с надрывом уточняла мама, готовая уже бежать и спасать.

Спарринг у неё ассоциировался с помещением вроде душевой или котельной.

— Так положено, — успокаивал Ромка. — Это как рукопашная, ближний бой.

— Вам что там, оружия не дают?

— Дают.

— Я к тебе приеду, Ромочка, — рвалась мама. — Ты здоров?

— Да, — отвечал он.

— Ты мне скажи, не обманывай, я чувствую по голосу, что ты хрипишь. Ты простыл? У вас нет отопления?

— Мам, это связь плохая.

Скоро Ромке присвоили звание младшего сержанта и назначили командиром отделения. Два человека в подчинении. У него, у раба. Странно. Но, в сущности, ничего страшного, если следовать Уставу внутренней службы. Там всё было расписано. «Командир отделения в мирное и военное время отвечает...» Раз. «Командир отделения обязан...» Два.

Ромка исполнял по пунктам.

Из терминатора он превратился в ходячий устав, урода, задницу и банный лист. Командир взвода лейтенант Тряпочкин приказал ему быть гибче. «Люди у тебя, младший сержант, в подчинении всё-таки, а не оковалки, не виси ты над ними всё время, не доводи их».

Ромка принял к исполнению.

Он и сам не понял, как к концу срока службы вдруг сдружился со всеми. Это было непонятное, звенящее, прыгающее в груди чувство, едва ли доступное рабу. Близкий человек Салаватов. Близкий человек Жансоев. Близкий человек Иванов. Близкий человек лейтенант Тряпочкин. Рабы, хозяева — всё перепуталось, переплелось. Где рабы, где хозяева? Нет ни тех, ни других. Армия.

«Командир отделения обязан заботиться о подчинённых и вникать в их нужды». Не в этом ли было дело? Когда вникаешь и заботишься, как-то упускаешь из виду, кто кому кто. Неважно становится.


Через год Ромка пошёл на контракт. Подписался на два года службы. Стал заместителем Тряпочкина. Съездил в короткий отпуск домой.

Мама встречала его — плакала, провожала — плакала. Похорошел. Завидный жених. Военный! Отец уважительно хмыкал, ощупывал бицепсы, интересовался: как там, в войсках, бардак или порядок?

— Пап, — гудел Ромка, — там же всё по уставу. Какой бардак?

— А боеготовность?

— Хорошая, — подтверждал Ромка.

— Ты смотри там! — грозил пальцем отец.

Ромка улыбался.

Генка не объявлялся, пропал где-то в своей Москве, и в этом точно не было ничего плохого, только всё равно слегка посасывало под ложечкой. Ромка думал, было бы интересно встретиться, поговорить. Тоненькая зависимость будто бы осталась, звенела струной чуть слышно, не хотела рваться. Казалось, возникни Генка, позови к себе, она запоёт, и всё закрутится по новой. От этого становилось и страшно, и сладко. Но больше всё же страшно.

Нет у него власти надо мной, шептал Ромка самому себе. Кончилась. И тёр лоб. Лоб был давно уже сухой.

А через полгода Ромка женился.

Вышел в увольнение и встретил на улице девушку Асю, которая неожиданно обратилась к нему с просьбой проводить её до дома. Она боялась какого-то неадекватного Димы, который жил по соседству.

Ася оказалась болтушкой. Она рассказала Ромке, что семья её живёт здесь с сороковых, прабабушку сюда эвакуировали, что квартира у них двухкомнатная, а до этого была коммуналка.

У них есть участок, севернее, у реки, картошка своя, яйца, капуста, ехать отсюда некуда, да и к чему? Иногда, конечно, кажется, что вся жизнь проходит где-то не здесь, где-то в другом месте, иногда — до слёз из глаз — хочется бросить всё и уехать, но потом думаешь: как же бросить здесь всё?

А тут красота, особенно по осени и летом, грибы, рыбалка, воздух замечательный. Отец уже на пенсии, у него инвалидность. Вместе с мамой он круглый год проводит на участке, там дом, хозяйство, все в делах, сама она бы так не смогла.

Подружки все за военных из части повыскакивали. Две, правда, уже развелись. А у некоторых — дети. Тут только часть рядышком, а до райцентра сорок километров дорог, которыми в распутицу не проехать.

Ромка был заворожён.

А ещё ему нравилось, что Ася никогда не старалась им командовать. Вроде учительница, сама профессия обязывает, но он не слышал от неё ни слова в повелительном тоне. Она будто предлагала: «Давай подумаем, стоит ли тебя знакомить с родителями». Или спрашивала: «Ромчик, как ты смотришь на то, чтобы сводить меня в кино?» Или дышала, привстав на цыпочки: «Ты можешь остаться на ночь, если хочешь».

И каждый раз получалось, что решение принимал Ромка. Или они вырабатывали его совместно. Это была какая-то незнакомая раньше степень свободы и зависимости одновременно. Новые, необычные отношения.

Любовь?

Ромка не знал. Ромка просто дышал и жил этим, удивляясь про себя, как, оказывается, можно просто обходиться без того, кто должен подавлять тебя своей волей. Он не раб и не хозяин, и возникшая связь не поддаётся определению, слишком она волнующая, огромная, путающая мысли, какое-то добровольное подчинение, но не человеку, а общему, совместному с ним существованию, продлённому во времени.


Ромке вдруг стало тесно в армии.

Два года он честно отслужил пулемётчиком мотострелкового взвода, его даже планировали отправить в школу прапорщиков, но он отказался. Беременную Асю увёз к себе домой. Сборы были недолгими, сомневаться они тоже не сомневались. В конце концов, это Ромка так решил — уехать. Сам. Ася была согласна.

Они поселились в маленькой Ромкиной комнате. Переклеили обои, в рассрочку купили мебель и детскую коляску. Ромка устроился в фирму по ремонту телефонов и компьютерной техники, с парнем с работы, сговорившись, за смешные деньги арендовал пустырь на окраине и открыл там пейнтбольный клуб.

Ася жутко понравилась маме. Характером, улыбкой, профессией, отношением к жизни. Всем. Они часто рукодельничали вдвоём, вязали, готовили, смотрели телевизор и обсуждали мужскую половину.

Отец фыркал на женские посиделки.

— Всё, спелись.

— Сынок, я за тебя спокойна, — сказала как-то мама, отведя его в уголок. — Асенька — замечательная девушка. Даже удивительно, что она согласилась выйти замуж за такого оболтуса.

— Я не оболтус, — сказал Ромка.

— Да я шучу, — успокоила мама.

Она изменилась, покрасилась, пополнела, у глаз, у губ и на щеках резче обычного обозначились морщинки, поредели волосы. Глядя на неё, Ромка с болью понял, что все люди, какими бы они ни были, рабы времени.

А оно — дурной хозяин.


Ася родила крепкого, здорового, горластого мальчишку. Над именем не спорили. Мишка. Михаил Романович. Мама радовалась больше всех. Ау, кто тут у нас? Кто? Михаи-ил Рома-анович тут у нас.

Поговорив, решили купить квартиру в ипотеку.

— Это ж в рабство на десять лет, — сказала мама. — Чуть ли не две цены выходит с процентами.

Ромка, впрочем, о рабстве думал другое.

— Да ладно, поможем, — сказал отец. — Руки есть, ноги есть, головы, слава богу, тоже не дырявые, выдюжим.

— И я через полгода могу взять надомную, — сказала Ася. — Буду двоечников натаскивать. Или отличников.

В общем, подписались.

Квартиру взяли в новостройке, совсем недалеко, через парк. Светлую «однушку» с большой кухней. Красота!

Ромка перешёл в фирму побольше, стал начальником целого отдела, работал честно и добросовестно, правда, не любил, когда от него чего-то ультимативно требовали, иногда даже в бешенство приходил.

— Я вам не раб, — говорил он прямо в глаза.

Взгляд мало кто выдерживал, отступались.


Потихоньку забывалось детство. Становилось словно чужим, далёким, как однажды увиденное и запавшее в душу кино. Скоро Ромка уже искренне удивлялся, когда родители или кто-то ещё вспоминали его детские выверты. Это не со мной, говорил он. Не было такого! Я мало что помню.

— Драчун был, — рассказывала Асе мама, — чуть ли не каждый день с синяками приходил. Усядется за стол и сопит.

— Мужик! — подтверждал отец.

— Всё с другом своим ходил, который потом в Москву уехал. Просто не разлей вода были. Ром, как его звали-то?

— Не знаю. Сашка вроде бы, — сомневался Ромка.

— Сашка? — озадачивалась мама. — Кажется, не Сашка.

— Мам, когда это было-то?

— И то верно, — кивала мама. — Время бежит...

Мишка лопотал у Аси на коленях.


Потом Михаилу Романовичу исполнилось три года. Они отмечали это событие с родителями в небольшом ресторанчике. За окнами ложились осенние сумерки. Сын подрёмывал у Ромки на коленях, объевшийся торта и шоколада, чумазый, как негритёнок. Разговоры текли негромкие, неспешные, о планах, о последних взносах на ипотеку, о желании съездить на курорт, куда-нибудь в Египет или, на худой конец, в Болгарию, с Мишкой, конечно, с Мишкой, а ещё Асиных родителей навестить надо бы, посмотреть, как там они, может быть, в середине следующего лета и получится вырваться. Перезваниваться — это одно, а вживую увидеться — другое.

Отец подбивал Ромку купить участок рядом с их дачей. Садоводческое товарищество продаёт, речка рядом, лес, красота.

Мобильник зазвонил не вовремя, разбудив сына. Ромка передал его Асе. Цой, поставленный на звонок, пел о детях проходных дворов.

Номер был незнакомый.

— Да? — Ромка приложил ухо к телефону.

Казалось, там кто-то набрал воздуха и затаил дыхание.

— Алло?

Тишина шелестела и пощёлкивала в динамике. Ася вопросительно приподняла брови, Ромка в ответ пожал плечами.

— Алло!

— Помнишь меня? — раздался вдруг мужской голос. — Скажи, что помнишь.

— Что?

Человек расхохотался.

— Не узнал!

— Извините...

— А я, между прочим, с большим трудом достал твой номер. Ну, кумекай быстрее, Ромчик. Раз, два, три...

— Я...

Ромка вдруг осип. В груди шевельнулась склизкая, холодная жуть.

— Кто там? — спросила Ася.

Ромка сморщился.

— Так.

Он что-то неопределённое изобразил лицом и выбрался из-за стола. Мелькнула подсвеченная огнями барная стойка.

— Ну так что? Узнал меня? — спросил голос в телефоне.

Ромка вышел в стеклянную дверь, слепо нащупав ручку. Ветер дёрнул за полу пиджака, протащил мимо мелкие листья. Ромка сощурился на близкий неоновый свет.

— Честно говоря, я с трудом...

Человек снова расхохотался.

— Это же я, Генка! — сказал он. — Генка Лемчуткин. Детский сад, школа, всё такое, помнишь?

Ромка заледенел.

— Помню, — прошептал он.

— Ну! — Генка помолчал. И осторожно спросил: — Ты всё ещё мой раб?

— Да, — сказал Ромка. — Да.

Лёгкие, горло, губы сами выдавили согласие.

— Жди меня, и я приду-у, — пропел Генка и отключился.

С неба закапало.


За время своего небытия Генка прибавил десяток сантиметров в росте, раздобрел, округлился лицом и обзавёлся пышной шевелюрой.

Ромка арендовал лимузин и встретил Генку на вокзале. Генка вышел из вагона — плащ, костюм, кожаные штиблеты, — потянулся, окинул окружающее пространство пресыщенным, мутным, нетрезвым взглядом.

— Значит, вот и я.

Ромка взял чемодан.

Не обнимались. Кто же будет обнимать раба? Сумасшедших нет.

— Хочу прошвырнуться по памятным местам, вспомнить юность, — сказал Генка, забираясь на заднее сиденье. — Ты со мной?

Ромка кивнул.

— Да.

Генка, дохнув перегаром, захохотал.

— Ничего не меняется! Здесь мой пёсик! Здесь! Гавкни.

— Гав!

— Ну, поехали, поехали! — Генка заколотил по подголовнику переднего сиденья. — У меня мало времени, а хочется столько всего успеть! Ну-ка, гавкни ещё раз!

— Гав!

— Хорошая собачка!

Ромка выжал сцепление.


Они приехали в гостиницу, где был снят одноместный люкс.

— Красота! — оценил Генка, заглядывая в мини-бар. — Стараешься. Я вот ехал, всё думал, будешь служить, не будешь. А оно, оказывается, никуда и не девалось! Чудно, да?

— Не знаю, — сказал Ромка.

— Скажи: чудно.

— Чудно.

— Во-от, — Генка, качнувшись, встал перед Ромкой. — Вызвонить бы тебя лет пять назад, стольких проблем удалось бы избежать. Уйму бабок сохранил бы. Голова дырявая! Но чего уж о прошлом. Сведомскую давно видел? Как она?

Ромка пожал плечами.

— Кажется, развелась.

— Я ведь её так и не трахнул тогда, — вздохнул Генка. — Переезд этот, будь он неладен. Москва и москвичи. А ты, смотрю, в плечах раздался, бицепсы накачал. Мужик мужиком. Вообще не понимаю, как это работает, — он посмотрел на свою ладонь, словно ожидал увидеть на ней инструкцию. — Ты ведь точно раб мой?

— Я... я не знаю.

— А детский сад помнишь? — Генка послюнявил палец. — Я тогда — р-раз... — Он вдавил палец в Ромкин лоб. — Кстати, ты как, женат?

Ромка кивнул.

— Замечательно, — пьяно улыбнулся Генка. — Небось жена верёвки из тебя вьёт. Мы её навестим, как думаешь?

— Не надо, — выдавил Ромка.

— О-о! — удивился Генка. — Раб заговорил! Ладно, не кипишуй, не будет семейной трагедии. Мы с тобой сейчас поедем отрываться по полной! Значит, по всем более-менее злачным местам, понял?

Он достал из мини-бара бутылку водки, налил в стаканчики, составленные с подноса.

— Пей!

Ромка выпил поданную водку. Генка, кивнув, одним махом опрокинул в рот свою порцию.

— Молодец! — сказал он. — Может, мне тебя с собой взять? Мне верные люди во как нужны! Построим империю. Я, знаешь, такими суммами ворочал, что тебе и не снилось. Всё ушло, всё рассыпалось. А почему?

Генка налил себе ещё водки.

— Ну-ка, скажи! — потребовал он от Ромки.

— Не знаю, — ответил тот.

— Пу-у! — выдул губами Генка. — Глупый ты раб. Но верный, да. Это самое первое. Потому что кругом предатели. Всё из-за них. Пре-да-те-ли! Повтори.

— Предатели.

— Если я прикажу, ты же убьёшь их?

Ромка промолчал. Несколько секунд Генка смотрел на него непонимающе, потом ткнул того в живот кулаком.

— Чё? Ссышь? Грязная работа?

Он помрачнел.

— Ты должен меня слушаться. Ты кто? Ты — мой раб. Значит, во всём. Скажу убить — убиваешь. Скажу прыгнуть в окно — прыгаешь. Понял? И никаких! У тебя бабки есть?

— Есть, — сказал Ромка.

— Тогда поехали!

Генка глотнул из стаканчика, запутался в рукавах снятого пиджака и боком повалился на кровать. Это его неприятно удивило.

— Не-не-не, — сказал он, мотнул головой и попытался встать.

Ромка не пошевелился.

— Ты! — сфокусировав взгляд, указал на него пальцем Генка, но в следующее мгновение, икнув, опрокинулся навзничь и захрапел.

Когда, беспокоясь, Ромке позвонила Ася, он ответил коротко:

— Извини, сейчас не могу говорить.


Раб.

Ромка смотрел на лежащего на кровати Генку. Генка похрапывал. Пиджак упал на пол. Рубашка выбилась из-под ремня, демонстрируя розовый живот.

Он был неопрятен, этот гость из прошлого. На груди рубашки темнело пятно, в спутанных волосах поблёскивала рыбья чешуйка, брючная «молния» наполовину разошлась, белела ткань трусов.

Раб.

Ромка вздрогнул, словно кто-то, подобравшись, шепнул это слово ему на ухо. Он усиленно потёр лоб. Глупо. Глупо. Почему он здесь? Что за власть имеет над ним Генка? А дальше... Что дальше? Мы вышли из детского возраста, и желания наши сделались взрослыми. Но у него нет желания подчиняться Генке.

— Нет желания, — повторил Ромка. — Я просто не могу...

Его взгляд переместился на Генкино лицо.

Он ведь проснётся, с отчаянием подумалось ему. Он проснётся, и всё начнётся по новой. Вся моя прошлая жизнь, семья...

Ромка зажмурился.

Там, в темноте, он увидел самодовольного Генку. «Забудь всё, мой раб, — сказал тот, пританцовывая. — Ничего не было». Вспыхнули огни, пронеслись весёлые, раскрасневшиеся лица. «Гавкай! Гавкай!» — закричали отовсюду. «Ну, гавкай уже! — сказал Генка, обиженно выпячивая губы. — Приказываю!» Гав! Темнота качнулась, обернулась светлой спальней. В спальне, с ногами забравшись на кровать, в одной сорочке испуганно смотрела на мужа Ася. «Держи её! — подскакивал Генка, на ходу расстёгивая штаны. — Раб должен делиться со своим господином всем своим имуществом».

Ромка словно со стороны наблюдал, как его собственные руки поворачивают жену, зажшмают ей рот, видел её глаза, наполняющиеся ужасом.

Парусом вздулась сорочка.

«Ещё квартиру на меня перепишешь, — тяжело дыша и нависая над Асей, строил планы Генка. — А то деньги нужны. Потом, значит, кредит возьмёшь...»

«Ромка!» — вскрикнула Ася.

Ромка очнулся. Его школьный приятель, его хозяин, пузатое воплощение судьбы, её усмешка — Генка — лежал, слегка подвернув голову.

Раб?

Ромка не понял, как подушка оказалась в его руках. Маленькая, пухлая, в цветастой и плотной наволочке.

Осторожно подсев к лежащему, он подождал несколько секунд, а затем, оседлав, перекинул через него ногу. Пережав чужие руки коленями, Ромка опустил подушку на Генкино лицо. Надавил.

— Раб.

Тело взбрыкнуло всего раз. Подлетел к потолку кожаный штиблет. Стукнуло в спину колено. На левой руке скрючились пальцы.

Ромка держал подушку, чувствуя, как прощупываются под пуховой основой Генкины нос, глазницы и скулы. Минут пять не убирал руки. Сидел на груди приятеля и давил, давил, словно выжимал из себя то никчёмное, послушное и исполнительное существо с отметкой слюны над бровями, что жило в нём все это время, заталкивал его в Генку.

Потом отвалился.


Вот и всё. Вот и всё. Ромка смотрел в потолок, пока не почувствовал, как радом начинает вяло шевелиться Генка.

— Ты это... Ты чего?

— Ничего, — сказал Ромка.

Генка смахнул подушку.

— Ты это... убить меня... Ты же раб. Ты...

Он неуверенно хлопнул Ромку ладонью по плечу, по шее.

— Ну-ка, гавкни!

— Нет, — сказал Ромка.

— Что?

— Не гавкну.

— Ты не мо...

И тогда Ромка, не дожидаясь окончания фразы, зарядил Генке в нос.

— Могу.


Выбрать рассказ для чтения

43000 бесплатных электронных книг