Дмитрий Сошников

Чистое небо

В это время дня в клинике тишь. Лишь лёгкие звуки заметны в наступившем покое: как после щелчка реле начинает жужжать холодильник в сестринской, как на кухне кто-то роняет ложку, как быстрым шагом проходит медсестра или кто-то из врачей. Если сидишь у окна, то можно услышать, как за ним дует ветер. Он пытается ворваться, свистит сквозь старые деревянные рамы, которые почему-то никто не меняет, он словно призрак из потустороннего мира — зовёт куда-то, пытается что-то сказать, вот только что?

Иногда за окном расхаживает голубь. Он клюёт что-то на грязном снегу — совершенно бесшумно.

Сидевшего у окна человека старались не трогать. Иногда к нему приходил врач: он рассказывал о чём-то, показывал картинки и спрашивал, спрашивал... Реже это были другие врачи. Молодые, серьёзные, они приносили какие-то приборы, тыкали ими человеку в голову, затем, озадаченные и злые, уходили. Его возили в другое здание, где засовывали в белую трубу со смешным названием «томограф». Он так и не понял, зачем. И тут же забыл об этом.

А человек в белом халате что-то говорил другому, стоявшему рядом:

— Что характерно, нет органических поражений. Неустранимых, скажем так.

— Если бы их не было, память бы работала. Нарушена проводимость нейронов и фиксация их состояния...

— Вот именно об этом я и говорю. Сигнал есть, но не доходит. Можно попробовать усилить!

Они вышли на улицу. В лицо человеку в коляске ударил холодный ветер, белые крупинки снега. Он прищурился и вдруг засмеялся, сам не зная чему. Просто это было так необычно, странно и в то же время знакомо... Он зажмурился от удовольствия, пока санитары грузили его в машину.

— Буду просить Павла Дмитриевича, — раздался голос. — Ему будет интересно проверить гипотезу об электростимуляции, мы сможем отладить свои алгоритмы.

— Его одного мало, — сказали в ответ. — Ещё нужно решать с отделом опеки. Там, знаете, душу вынут...

— Юристы чёртовы, — недовольно пробурчал первый. — Буквоеды. Ладно, я поговорю со своим руководством, но мне нужно принципиальное согласие...

В накинутой куртке было тепло, хорошо. Ветер утих, отрезанный дверями машины, снег больше не кусал его за щёки и нос, как... Как... Человек попытался вспомнить что-то очень яркое, близкое, промелькнувшее вспышкой, но это было слишком трудно, слишком тяжело, а он так устал... Он не заметил, как уснул.

А когда проснулся, то и вспомнить было нечего.

За окном темнело. Включали свет. Нянечка разносила ужин.

Мытьё. Шутки медсестёр. Ночь. Утро. Еда. Уколы. Массаж. Голубь.

Мытьё. Бритьё. Короткая боль в руке и тьма с голосами издалека. И яркие вспышки...

У неё чуть приплюснутый нос и ямочки на щёчках. И ресницы такие длинные, что завораживают. Как в той песне, где «хлопай и взлетай». Сказать бы ей об этом...

Или не стоит? Она что, напугана?

— И не вздумай надо мной шутить! — говорит она. И выбрасывается из люка самолёта в связке с мужиком-инструктором, бородатым и суровым, прямо в ослепительно синее небо. Догнать бы — но тоже к кому-то привязан, и всё, что остаётся, — орать в лицо ветру, когда он пытается затолкнуть тебе в глотку твои слова и твой крик. Мы летим, боже, мы летим...

А потом она будет радоваться, что при приземлении не переломали кости. Так и скажет:

— Я думала, Иван меня насмерть придавит. Он же тяжелючий просто!

Инструктор только хмыкнет. Бородатый, тяжёлый — настоящий мужик. Не то что ботаник-компьютерщик — лёгкий, тощий и совсем не умеет прыгать с парашютом...

Свет. Звон посуды. Утренний обход...

Утро. Утро-утро-утро...

Он ошарашенно крутил головой. Слово засело в голове занозой и не выходило, а звенело, било, кричало ему в уши. «Утро!» Он выглянул в окно, в самую серую хмарь — утро! — и увидел, как на доли секунды перед глазами проскочили красные сполохи летнего рассвета над домами, морозные уши солнца над запорошённой тайгой, белый пылающий шар посреди черноты космоса... Утро, это всё — утро.

Он встал из кресла и на шатающихся ногах, хватаясь то за столы, то за стену, добрёл до поста, где медсестра писала что-то в толстой тетради.

— Утро? — спросил он её. Слово не вылетело — вытолкнулось.

— Да, — машинально ответила она, — сейчас завтрак разнесут, — и тут же, увидев говорившего, со всей силы хватила ладонью по притаившейся на столе кнопке.

Слова кружились водоворотом снежинок, и вдруг он увидел в их беспорядочном мельтешении что-то своё, неподсказанное.

— Я... В больнице.

— Вот, вы уже понимаете, — сказал рядом чей-то голос — низкий, мужской, знакомый. — А имя своё назовёте?

— Я... Не помню.

— Ну, на это у вас ещё будет время. Если, конечно, получится подтянуть ваши собственные воспоминания. Но на это и расчёт, да.

Вот эта чёрная вещь — телефон. Белый халат, на нём карточка с зажимом, на карточке — буквы. Они складываются в слова, которых не помнишь, но кто-то подсказывает: «Павел... Дмитриевич...» Это — имя.

Пока его везли через полгорода на трясущейся машине, он вспомнил своё имя. Григорий. Северцев.

А потом он вспомнил, где он живёт. И как открыть машину изнутри.

И он рванул, в чём был — в куртке санитара поверх больничной одежды, в нелепой обуви не по сезону, — сквозь снег и лужи грязного мартовского города. Бежал, удивляясь тому, что может бежать, — помогал, видать, тот массаж. Бежал улицами, бежал дворами, путал следы, словно чуял за собой погоню. И вдруг понял, что стоит у своего дома.

Дверь в подъезд была приоткрыта. Он прошёл пешком до своего этажа, наслаждаясь воспоминаниями, как запахом. Осмотрел отметину, оставленную на стене педалью от велосипеда — он помнил, как тащил его, ругаясь на сломавшийся лифт. Оглядел дверь — старую, железную, крашенную в серый цвет. Наследие девяностых, настолько тяжелое, что жаль грузчиков, которые когда-нибудь потащат это на помойку.

Он позвонил, с радостью слыша за дверью знакомый колокольчик.

У неё были всё те же серые глаза. И всё тот же носик, и ямочки, разве что стала чуть старше. Уже не сумасбродная девчонка, а красавица-женщина с тонкими чертами лица и едва заметными морщинками в уголках глаз. И всё той же счастливой улыбкой.

— Таня!..

— Простите?

Улыбка слетела с лица, словно ветром сдуло.

— Таня, это я, Григорий!

— Я вас не знаю, — она рванулась домой, со всей силы стараясь захлопнуть дверь, и он, конечно, схватился за створку — и получил по пальцам. Он тут же выпустил дверь и закричал от боли, а за дверью раздался лязг засова. Того самого, который надо смазывать каждый месяц, а то скрипит и туго ходит, а если подставить палец не туда, то можно невзначай прищемить.

— Таня! — отчаянно кричал он в глухую дверь. — Ну вспомни меня! Помнишь, мы с тобой прыгали на годовщину нашей встречи? С парашютами? Помнишь, что ты сказала мне вечером? Что ты всегда мечтала прыгнуть, но самое страшное — жить после того, как мечта сбывается. А я что ответил, помнишь?

За дверью молчали. Пальцы болели, но гнулись — дай бог, обойдётся синяками.

— А я сказал, — продолжал Григорий, — что страшнее всего сделать шаг навстречу мечте. Что вдруг это совсем не та мечта, которая настоящая. А потом ты просто летишь и понимаешь, что ничего лучше и главнее нет.

Он шмыгнул носом. Мужчины не плачут, конечно, просто больно, когда вот так твоей дверью по пальцам. Так и скажет, если что. Так и скажет.

— А потом помнишь? Я сказал, что хочу прыгнуть ещё раз и лететь всю оставшуюся жизнь, а когда подлетим к земле, ты дёрни за это кольцо. И достал его, помнишь? Я ещё так нервничал, что коробочка запуталась в кармане...

Дверь открылась, и женский голос с грустью ответил:

— А я сказала, что не умею укладывать парашют и мы всё равно разобьёмся. Но Сергей, какого чёрта?

Таня выглянула из-за двери, но смотрела она не на Григория, сидящего на полу, а на мужчину, который тихо подошёл сзади него. Григорий взглянул и неожиданно узнал одного из людей, которые когда-то возили его на...

«Томограф».

— Откуда он это знает? — спросила женщина. — И кто это вообще?

— Реципиент, — с тоской ответил Сергей. — Если назвал себя Григорием Северцевым, то точно он, никаких сомнений.

Он повернулся к Григорию, подал ему руку, помогая встать.

— Пошли, Гриша, чай пить. Разговор есть.

На кухне пахло лимоном. Григорий отказался от чая, достал френч-пресс и принялся делать кофе: две ложки с верхом, имбирь с верхней полки, щепотка красного перца из пакетика в углу шкафа. Ещё неплохо бы мускатный орех, но он закончился.

— Конечно, надо было брать личность из разных кусочков, — объяснял Сергей, пока Таня с оторопью смотрела, как Григорий хозяйничает на её кухне. — Мы так и делали, пока нам внезапно не объявили, что прошивка нужна срочно в течение буквально нескольких часов. Хотя по факту она должна была понадобиться дай бог через пол года. Тогда я...

— Дальше не рассказывай. Всё понятно, — зло буркнула Таня. — Неужели больше никого не было?

— Ну вообще, мы смикшировали то, что уже было, с тем... Короче, я просто наложил одно на другое и не проверил, что первично, что вторично. Некогда было. И это было бы плохо, если бы человек получил жизнь по кусочкам, а не целиком. Ну и потом, я был свято уверен, что это просто этап отладки оборудования. Бета-версию кто в своём уме поставит?

— Значит, бета, — задумчиво сказал Григорий. Он отжал кофе в две кружки и машинально взял себе одну с рисунком в виде волчьей морды.

— Так, кружку отдал, — заметил ему Сергей. — Это моя.

Григорий вздохнул и взял другую, без рисунка.

— Что делать-то? — спросил он. Кофе горчил, был слишком прян, голова убеждала в том, что это не его, — и тут же смаковала вкус: хороший кофе, правильный, его бы на молоке сварить...

— Назад, в больницу, — ответил Сергей. — Я всё понимаю, но моя жена — это моя жена, и тебе кажется, что ты её знаешь, но на самом деле это моя память. Я сам не врач, поэтому расскажу, как смогу. Тебе в голову поставили компьютер. Он стимулирует твою нервную систему током и при этом подставляет себя взамен твоей памяти — как бы замещает синтетической личностью в тех местах, где пусто. А если остаются островки родной памяти, то они копируются в цельную личность и потом закрепляются. Опять же, без модели личности некуда будет раскладывать образную память, категорийный аппарат... Останется только гиперстимуляция нейронов, но тут хватило бы и более простых устройств.

— С этим я как-нибудь разберусь, — ответил Григорий. — Может, вспомню. Ты мне другое скажи: как мне теперь жить? Я ведь себя-то не помню!

— Отключим личностный блок. Оставим словари, обновление... Скорее всего, память опять будет угасать. Но, по крайней мере, это будет медленно. Может, мозг нормально заработает — это уже у врача надо спросить.

— Довези меня на транспорте, — вдруг попросил Григорий. — Я не хочу на машине. Если вы отключите компьютер, и я опять... я... я хочу помнить хоть что-то своё.

В троллейбусе было грязно и просторно. Григорий почему-то пропустил первые два, новые, и выбрал старый, высокопольный, с облезлой зелёной краской. Уселся на обшарпанное сиденье у центрального входа, задумчиво провёл по разрезу в дермантине, оставленному каким-то хулиганом...

— Миша?

Он поднял голову. Что-то знакомое показалось ему в этой женщине — в немолодом, но красивом лице с чуть выступающими скулами, в тронутых сединой волосах, выбившихся из-под платка, в не новом уже, но опрятном драповом пальто. Выглянуло — и улетело, унесённое ветром.

— Простите, я вас не помню, — ответил он и отвернулся.

— Миша, но это же я! Неужели ты меня забыл? Я же потеряла тебя, ты пропал — где ты был? Миша?!

— Я правда не помню! — крикнул он. — Я... Меня зовут...

И он осёкся.

— Нам выходить, — Сергей поднял его за локоть и потащил к выходу. — Извините, — бросил он напоследок, — он болен и... — И, не договорив, потащил Григория за собой, когда троллейбус, лязгнув дверями, поехал дальше. Женщина так и осталась внутри: она прижалась к стеклу и то ли плакала, то ли бежал по стёклам конденсат в тёплом вагоне. Сергей вздохнул и потащил Григория к корпусам больницы.

— Слушай, ты ведь не случайно выбрал этот троллейбус и это время? — спросил он невзначай. Тот не ответил.

Утро. Уколы. Массаж. Завтрак.

За окном прохаживался голубь. Человек у окна ещё помнил, как он называется, но это не радовало. В голове то и дело раздавались подсказки: стол, стул, врач, окно, голубь. Глупые, дурацкие картинки.

От отвернулся от окна.

Зашёл врач, ещё один мужчина, при виде которого в сознании почему-то всплыло имя «Таня», они показали на него кому-то третьему. Женщина. Седые волосы, усталое лицо... Он не помнил.

Он опять всё забыл!

Женщина плакала и спрашивала его о чём-то.

— Я не помню, — отвечал он ей. И показал на окно: — Голубь.

— Что?

— Голубь. Го-лубь, — он улыбнулся.

Ну как ей объяснить?

— Голубь... Склевал... Мою... Память.

По её лицу текли слёзы. Ему захотелось что-то сделать, но он забыл, что. В его справочнике не было таких определений.

— Помнишь, Миша, — сказала она, — как мы с тобой впервые встретились? В парке у фонтана, помнишь? Я гуляла с булочкой, и на меня налетели голуби, а я испугалась, и тут прибежал парень с зонтом и разогнал всех птиц, и потом провожал меня. Это был ты. Помнишь, как мы катались на троллейбусе и ты сказал, что зелёный — это будет наш троллейбус, и даже договорился с кем-то из друзей в депо, чтобы они прокатили нас вдвоём по ночному городу? Мы тогда встали посреди моста, и ты мне тогда сказал... сказал...

— Это конечная, — вдруг услышал он свой голос. — А на конечной все... всегда... выходят. Вот и ты выходи... за меня.

Двери троллейбуса открылись, и яркий свет залил его изнутри. Он вновь увидел её — черноволосую, с чуть выпирающими скулами девчонку в простом платье, — обнял и выпрыгнул вниз, прямо в ослепительно синее небо.

— Я обязательно...

Воздух закрывал ему рот, слова разлетались под напором ветра, словно стая голубей, но он ловил их, упрямо, настойчиво.

Он улыбнулся и вытер её слёзы рукой.

— Я... обязательно... вспомню.


Выбрать рассказ для чтения

43000 бесплатных электронных книг