Дмитрий Тихонов

Убийцы и дураки

I


День выдался солнечный с начала и до конца, чему, безусловно, следовало радоваться. Но не получалось. За полтора часа до заката поэт и детский писатель Александр Иванович Введенский явился на Надеждинскую, к своему старому другу, поэту и детскому писателю Даниилу Ивановичу Хармсу. Четыре месяца назад улицу переименовали в честь Маяковского, но Введенского это волновало мало. Нервничал он, переминался с ноги на ногу возле парадного, тревожно озираясь по сторонам, и курил одну папиросу за другой совсем по иной причине.

— За мной идет охота! — с порога заявил Введенский, стоило Хармсу открыть дверь. — Меня пытаются убить.

Хармс сделал страшное лицо, прижал палец к губам и, схватив товарища за лацкан пиджака, втащил его в квартиру.

— Тссс! — прошипел он. — Марина спит.

Введенский заморгал и замолк. Будить жену друга в его планы не входило. Признаться, он совсем позабыл о ее существовании и теперь лихорадочно пытался сообразить, что сказать в свое оправдание. В конце концов решил вообще ничего не говорить — и правильно сделал, потому что хозяин никаких оправданий не ждал, а только смотрел пристально недобрыми голубыми глазами. В тишине, пахнущей затхлой старостью, было слышно, как где-то за стенкой мерно тикают часы. В конце концов Хармс снова прижал палец к губам и ушел в свою с супругой комнату, оставив гостя наедине с коридором.

Что-то происходит, подумал Введенский, здесь тоже происходит что-то неправильное и неестественное. Что-то косолапое и голодное, хрустящее ветками в темноте. Додумать он не успел, потому что Хармс вернулся одетый для выхода в свет: в твидовом пиджаке, бриджах, жокейской кепке, с тростью, трубкой и спичками в руках.

— Несомненно, — сказал он. — Проветримся.

Через десять минут приятели уже сидели в валютном баре на Литейном. Хармс дымил трубкой, глядя в потолок, и его грубое лицо с тяжелыми чертами казалось исполненным возвышенных мыслей, недосягаемых для простых смертных. На самом деле он размышлял о том, стоит ли налегать на водку, графинчик которой стоял перед ним на столе, или лучше ограничиться пивом. Введенский мрачно молчал.

В конце концов Хармс налил себе стакан водки, вынул из-за пазухи крупный сине-розовый аметист на цепочке и, погрузив его в жидкость, пробормотал несколько еле слышных слов. Этот ритуал помогал избегать чрезмерного опьянения. Хармс протянул камень Введенскому, но тот покачал головой:

— Не хочу оставаться трезвым.

Хармс пожал плечами, спрятал аметист во внутренний карман пиджака и одним махом выпил весь стакан. Введенский последовал его примеру. Водка была теплой и противной, пахла прелым хлебом. От нее в голову сразу полезли нелепые образы. Закусив хрустящим соленым огурцом, Хармс сказал:

— Теперь можно и о твоих бедах послушать.

Введенский хмурился, разглядывая зажатую в пальцах папиросу. Он был красив и высок, хорошо сложен, небогато, но со вкусом одет и напоминал средневекового менестреля неизменно трагическим выражением лица. Его любили женщины, уважали мужчины, подозревала в неблагонадежности власть — идеальное сочетание для непризнанного гения. А в том, что Введенский — гений, Хармс не сомневался с их самой первой встречи.

Молчание затягивалось. Даниил Иванович вытряхнул содержимое трубки прямо на стол и, вынув из кармана кисет, принялся набивать ее заново. Снаружи шумел шагами, голосами и женским смехом многолюдный майский вечер, ревели автомобили. Снаружи жизнь казалась почти выносимой.

— Ладно, к делу, — сказал Введенский, наливая себе еще один стакан. — А дело плохо, Даня. Дело плохо. Меня хотят убить.

— Кто?

— Странные люди. Слепые убийцы из Отдела Безвременных Смертей.

— Давай сразу определимся, — Хармс понизил голос. — Этот Отдел имеет отношение к ГПУ?

Пауза. Потом:

— Не думаю. По-моему, там их тоже побаиваются.

— А откуда знаешь название?

Введенский взглянул на собеседника разочарованно:

— Ну как-то же их надо именовать, верно?

— Допустим.

— Они приходят по ночам. Выбираются из шкафа, встают в изголовье кровати, состригают мне волосы на висках, обрезают ногти, сбривают щетину, пудрят лицо. Готовят к похоронам. Если просыпаюсь, рассыпаются по углам, замирают в тенях, а когда я пытаюсь, но не могу встать, принимаются бродить вокруг, обсуждая, как поступить дальше. Им нужно план выполнять, а я лежу да пялюсь. Слушаю пристально, но сколько ни прислушивался, так и не смог разобрать ни одного слова.

— Говорят не по-нашему?

— А черт их пойми! Может, на иностранном, а может, специальный секретный язык — не знаю. Нужен как минимум полиглот вроде тебя, Даня, чтобы ответить на этот вопрос. Как минимум! — с этими словами Введенский опрокинул в себя стакан и замолчал.

Хармс тоже сидел, не произнося ни звука, обдумывая сказанное другом. Табачный дым поднимался над столом, вился вокруг мутного, засиженного мухами плафона.

— А Анна Семеновна? — спросил Хармс, когда танец дыма стал невыносимо вульгарным.

— Аня смеется, — сказал Введенский, зачем-то разглядывая огурец на просвет, как рассматривают бокал с хорошим вином. — Аня считает, что я придаю этому слишком много значения.

— Она видела их?

— Откуда мне знать? Каждый раз, когда я пытаюсь завести с ней разговор, она принимается хохотать. Как умалишенная. Сперва, знаешь, хихикает, будто ее щекочут, потом заливается все громче и громче — и вот ее уже не остановить. Просто покатывается со смеху, животик надрывает. — Он откусил половину огурца. — Полторы недели назад я уехал от нее и вернулся к отцу.

Хармс кивал с задумчивым видом. Аметист почему-то сработал плохо, и выпитая водка уже принялась ломать прозрачную стену благопристойности, с таким трудом выстроенную вокруг мятущегося, беснующегося сознания. Перстень на безымянном пальце левой руки жег кожу, пылал белым огнем. Перстни на среднем пальце и мизинце правой пока только нагревались. Пожалуй, еще один стакан будет не лишним.

— У отца стало только хуже. Я просиживал ночи напролет в ресторанах, играя в карты, — продолжал Введенский. — Лишь бы не ночевать дома. Но теперь я замечаю их и днем. На улице, в лавках, в Летнем саду. Краем глаза, боковым зрением. Как мыши: едва ты обернешься — тут же исчезнут. Они пытаются довести меня до самоубийства. Это их основная задача.

— Именно самоубийства?

— Непременно самоубийства. Им нужно, чтобы я наложил на себя руки. Чтобы застрелился, как Владимир Владимирович, или утопился, как Леонид Иванович, или повесился, как Сергей Александрович, или... неважно. Они подбрасывают мне предметы, напоминающие о тщетности бытия: свежие газеты, пустые бутылки из-под молока или хереса, галоши, якобы забытые кем-то на трамвайной остановке. Они пускают мне навстречу хорошеньких женщин, не допускающих и мысли о связи с женатым мужчиной, и расклеивают по пути моего следования афиши с зашифрованными посланиями.

— Ты разгадал шифр?

— Конечно, нет. Но раз он есть, нетрудно догадаться, о чем идет речь: меня хотят видеть в гробу. Ждут, что я сломаюсь и поддамся, и пущу себе пулю в лоб.

— Из чего?

— Да из чего угодно! Какая разница. Пусть не пулю, пусть из окна выброшусь или мышьяком отравлюсь. Впрочем, нет, мышьяк для них — худший из вариантов. Им непременно нужно, просто-таки необходимо, чтобы с лицом моим в момент гибели что-то случилось, чтобы его перекосило, изуродовало до неузнаваемости, чтобы они могли потом с ним работать, восстанавливать по кусочкам, соединять, подкрашивать, подмазывать.

— Ты нужен им в качестве холста?

— Да, можно и так сказать. Или в качестве листа, на котором напишут они жуткую свою поэму о смерти, времени и Боге, которую хотел сочинить я, но до сих пор не сумел.

Хармс выпил. Пламя внутри кипело, выжигало слова на изнанке черепа, слова складывались в созвездия, сияющие посреди небосвода забытья. В парке подыхали собаки. В подвалах крысы строили утопические города. В Фонтанке Николай Игнатьевич Марьинский издавал информационный листок о жизни Максима Горького «На дне».

— Однажды они добьются своего! — озвучил Введенский угрюмое пророчество, и Хармсу стоило немалых усилий понять, что речь по-прежнему идет о слепых убийцах из Отдела Безвременных Смертей. — Однажды добьются, потому что я не железный. Я ведь не железный, Даня. Ты и сам это прекрасно знаешь, ты не раз проверял. Однажды я просто-напросто забудусь и сделаю какую-нибудь глупость, попадусь в сети, приму их махинации за чистую монету.

— Думаю, вот что нам следует предпринять... — вкрадчиво проговорил Хармс, не отрывая взгляда от пустого графина.

— Выкладывай.

— Нам следует прямо сейчас, не теряя ни секунды, отправиться к тебе и устроить засаду.

— Зачем?

— Подстеречь этих мерзавцев, застать их на месте преступления и вывести на чистую воду.

— А мы справимся?

Хармс потряс у него под носом набалдашником трости:

— Не смей сомневаться. Тем более, что другого выхода просто нет. Обратиться не к кому, на неблагонадежных всем начхать, ни одному человеку в городе мы не можем доверять. Разве что Самуилу Яковлевичу, но у него сейчас и без наших проблем забот по горло.

Введенский потушил сигарету в пепельнице и сказал:

— Умно ли идти на лобовое столкновение? Их много, Даня. Они повсюду, а нас только двое. Что мы сможем им противопоставить?

Вместо ответа Хармс снял кепку и вынул из нее потрепанную колоду карт Таро. Повертел ее в пальцах, достал из середины три, положил перед собой рубашками вверх. Щелкнул ногтем по горлышку графинчика, зажмурился, шумно выдохнул и одним движением перевернул все три карты разом. Выпали Смерть, Дурак и Дьявол.

— Пожалуйста, — сказал Хармс, внимательно вглядываясь в символы и рисунки на потертом картоне. — Понимай это, как душе угодно, ты человек вольный. Но я, если хочешь знать, вижу здесь неминуемую победу.

— Где именно?

— Дурак может трактоваться разнообразно, — сказал Хармс. — Особенно учитывая нынешнее положение Венеры и Урана, а также Дьявола и Смерть. Просто вдумайся: Смерть!

— Раз так, в путь, — кивнул Введенский. — Не будем терять времени.

Они поднялись, переглянулись и вышли. Город встретил их цоканьем копыт по мостовой, далекими пьяными выкриками и шумом влажного ветра. Небо громоздилось над ними аметистовой вечностью, и только слева, на западе, его освещало багровое пламя Преисподней, пробивающееся из-за горизонта. Приятели не спеша двинулись по Литейному строго на север, свернули на улицу Пестеля, которую Хармс настойчиво называл Пантелеймоновской, перешли реку по одноименному мосту и очутились в Летнем саду.

— Вот здесь, — уверенно сказал Введенский, не сбавляя шага и указывая куда-то в темноту между тропинками. — Вот здесь я видел их последний раз. Сегодня в три пополудни. Один стоял с зонтиком в руках и постоянно смотрел то на меня, то на часы. А другой сидел у его ног, подобно собаке, и скалил клыки.

— Как они были одеты? — спросил Хармс, вглядываясь во мрак.

— Серые шинели. Галифе. Сапоги. Без шляп. Головы и лица бриты наголо. Стоило мне подняться со скамьи, оба мгновенно ретировались.

— Куда?

— Не имею ни малейшего понятия. Возможно, ко мне в шкаф. Возможно, прямиком в Отдел, чтобы доложить о провале наружного наблюдения или как это там у них называется.

— Ничего, Александр Иванович, не падай духом, — сказал Хармс. — В квартире им точно некуда деться будет. У тебя, надо признать, солидная жилплощадь, но уж с Летним садом ее не сравнить. А кстати, слышал ли ты, что приключилось на днях с Пентопасовым?

— С Абрамом Демьяновичем?

— С ним самым. Ну так слышал или нет?

— Нет. Да и зачем? Неинтересно.

— Откуда тебе знать, что неинтересно! Сперва послушай...

Непринужденно беседуя, друзья прошли насквозь Летний сад, пересекли по Кировскому мосту дышащую зимним холодом Неву. На проспекте Максима Горького, возле Петропавловки, они зашли в пивную, пропустили по кружечке, и только затем направились в сторону Съезжинской улицы, на пересечении с которой и стоял дом, где жил с отцом Введенский.

О, что это был за дом! Пятиэтажная гора, бугрящаяся массивными мускулами эркеров, увенчанная, словно короной, трехглавым аттиком, откуда с вечным ужасом наблюдали за мельтешащими внизу людскими жизнями бессмертные каменные женщины. Только в таком доме, похожем на переросший свою сказку замок людоеда, и должен обитать настоящий поэт. Каждый раз, приходя в гости, Хармс чувствовал, как в сердце мерзко ухмыляется зависть, и ничего не мог с ней поделать — ни угрозы, ни увещевания, ни обещания не действовали на нее.

В первом этаже располагался магазинчик — покосившаяся скрипучая дверь под нечитаемой вывеской. Несмотря на поздний час, он еще работал, и Хармс купил пол-литра водки.

— У тебя же найдется закуска? — спросил он Введенского.

— Не знаю, — ответил тот, с подозрением разглядывая свои окна в третьем этаже. — Будем надеяться.

Они поднялись в квартиру. Отец уже спал. Стараясь не скрипеть половицами, прошли в комнату Александра Ивановича, уселись на продавленном диване перед окном, не зажигая света. Хармс тут же принялся раскуривать трубку.

— Я оставлю тебе свой архив, — сказал Введенский. — Все, что написано. Видит Бог, даже роман оставлю, хотя он и отвратительный.

Хармс не отвечал, сосредоточившись на трубке.

— Когда соберусь уезжать, — сказал Введенский. — Когда не останется другого выхода. Ни черного, ни пожарного, ни запасного.

— Куда поедешь?

— В теплые края. Туда, где под ласковым солнцем бродят босиком красавицы со смоляными волосами и кувшинами домашнего вина на головах.

— Неплохо.

— Недурно.

Введенский сходил на кухню за кастрюлей, полной холодных макарон, и двумя рюмками. Стали пить водку, разговаривая вполголоса о разложении времени, о Гамсуне и Майринке, об идеальных женских фигурах. Закусывали не торопясь, курили, наблюдая как в крохотном мире за окном тьма безжалостно давит последние воспоминания о минувшем дне. Все казалось правильным и возможным.

Но вот бутылка опустела, а следом за ней — и кастрюля. Введенский зевал, глаза его слипались.

— Пора мне на боковую, Даня, — сказал он. — Дальше тянуть бессмысленно. У нас есть план?

— Ложись, как ни в чем не бывало. Я спрячусь, — Хармс обвел комнату осоловелым взглядом. — Ну хоть бы и вон там, за комодом. Обещаю сохранять бдительность. Не волнуйся, я встал сегодня только после обеда, так что меня еще долго не начнет клонить в сон.

Сказано — сделано. Введенский принялся раздеваться, а Хармс бродил по комнате, внимательно разглядывая все ее немногочисленное убранство: часы, письменный стол, комод, покрытый кружевной скатертью. К шкафу он подошел в последнюю очередь.

— Отсюда, значит, выбираются твои убийцы?

— Скоро сам в этом убедишься.

Хармс распахнул дверцы. В шкафу висел пиджак, стояла пара тщательно начищенных ботинок, на полке были сложены выглаженные сорочки. Он пару раз стукнул тростью в заднюю стенку, пожал плечами:

— Не похоже, чтобы тут был потайной ход.

— Его там нет, — устраиваясь на диване, сказал Введенский. — Я точно знаю, потому что всю неделю двигаю шкаф туда-сюда вдоль стены едва ли не каждое утро. Ход до сих пор не появился.

Он укрылся шерстяным пледом и закрыл глаза. Хармс опустился на пол возле комода, в дальнем от окна углу, в густых тенях. Отсюда ему прекрасно были видны и диван, и Введенский, и шкаф, растекшийся у стены чернильным пятном зловеще-правильной формы. Пустую трубку Хармс положил в карман. Наступила мягкая ночная тишина, состоящая из тиканья часов, запаха сирени и отзвуков шагов припозднившихся прохожих.

Он, разумеется, не кривил душой, когда говорил, что встал за полдень, но выпитое и съеденное действовало умиротворяюще, наполняло желудок ласковым теплом, расползающимся по всему телу, смежающим веки. Спустя всего несколько минут Хармс задремал, уронив голову на грудь, и ему приснился Карл Иванович Шустерлинг, вооруженный винтовкой и топором на длинной рукояти. Карл Иванович Шустерлинг стоял посреди соснового леса, напряженно оглядываясь по сторонам.

— За деревьями их не сразу различишь, — сказал Карл Иванович Шустерлинг, доставая из кармана складной перочинный ножик. — За не сразу различишь их деревьями.

— Пррры, — сказал Даниил Иванович Ювачев, пританцовывая вокруг. — Мюн! Твигга!

— Вьями чишь их сра, — сказал Карл Иванович Шустерлинг. — Зу не за, разли дере.

— Солдухей!

— Дерезачишь разливьями, — неодобрительно покачал головой Карл Иванович Шустерлинг, убирая перочинный ножик в карман. — Ихнезусра.

Хармс проснулся. Пальцы под перстнями жгло невыносимо.

Комната была полна людей.


II


Или не людей.


III


Спустя некоторое время на проспекте 25 Октября, который большинство горожан упорно продолжали именовать Невским, появились двое странного вида мужчин. В столь поздний — или ранний — час проспект был практически пуст, однако эта пара привлекла к себе внимание всех немногочисленных прохожих и собак, а кто-то особенно сознательный даже вызвал наряд милиции.

Впрочем, служители порядка не успели причинить вреда, потому что стоило им показаться из-за угла, как двое странного вида мужчин свернули к Дому книги, некогда известному как Дом Зингера, и скрылись за его дверями. Вахтер — крохотная сухая женщина в устрашающих очках — встретила их неприветливо.

— Вход разрешен с началом рабочего дня, — сообщила она, поджав губы.

Хармс усадил теряющего сознание Введенского на один из стульев в вестибюле, повернулся к ней, сжал тощие кулаки:

— Самуил Яковлевич у себя?

— Конечно, у себя, — усмехнулась вахтерша. — Где ж ему еще быть?

— Пропустите к нему?

— Ни за что. Вход разрешен с началом рабочего дня.

— Я здесь сотрудник. В Детгизе, в пятом этаже, под самым глобусом, — в отчаянии принялся объяснять Хармс. — Неужели вы меня не узнаете?

Она бросила на него оценивающий взгляд:

— Только не до начала рабочего дня.

— Нам срочно нужно наверх, — Хармс указал на Введенского, лицо которого было белее снега. — Дело не терпит отлагательств.

— Все так говорят, — сказала вахтерша. — Но ведь терпит на самом-то деле, а? Терпит?

— Поверьте, на этот раз ситуация действительно ни к черту.

— Не может быть.

— Слушайте, вы! — выпятив тощую грудь, Хармс принялся засучивать рукава. — Клянусь Майринком, я сейчас сниму кольца, и вы пожалеете, что родились на свет!

— Угрожаете? — вахтерша поправила очки и ткнула пальцем в сторону двери. — Будьте добры очистить помещение.

— Что? — Хармс не поверил своим ушам.

— Вы явно не в себе. Подобное поведение здесь недопустимо. Вон тот молодой человек — вполне смирный, пусть он остается, а вам я рекомендую прогуляться и вернуться к началу рабочего дня.

— Боч? Какой еще боч?

— А? — впервые за время их разговора вахтерша выглядела сбитой с толку. — Что вы имеете в виду?

— Етеввид? — спросил Хармс с озабоченным видом. — Я не понимаю.

— Хватит передразнивать меня, — женщина звучала неуверенно, будто не знала, реально ли происходящее. — Я вас выставлю отсюда.

— Титпере ниватьме, — сказал Хармс сурово. — Асвыс влюотс!

Вахтерша открыла рот, чтобы ответить, но вместо этого поднялась из-за стола и, глядя прямо перед собой, вышла на улицу. Хармс подхватил Введенского и потащил его к лестнице, поскольку лифты еще не работали. Подъем предстоял трудный, однако помощи ждать было неоткуда. К счастью, Александр Иванович, похоже, начал понемногу приходить в себя, кое-как переставлял ноги и даже пытался держаться за перила.

— Мы дожили до утра, — констатировал он, выглянув в окно. — Неужели?

— Не знаю, — тяжело дыша, ответил Хармс и сплюнул прямо на ступени лестницы, чего никогда прежде и никогда после себе не позволял. — Проверим.

Они добирались до пятого этажа почти десять минут. Сорочка Хармса насквозь пропиталась потом. Его жокейская кепка слетела с головы между вторым и третьим, а твидовый пиджак пришлось скинуть на четвертом. К дверям Детгиза он подошел совсем запыхавшимся, сгибаясь чуть ли не пополам, но друга не оставил ни на минуту.

Едва отдышавшись, Хармс ввалился в редакцию, по-прежнему таща еле живого Введенского за собой. Они миновали большую комнату, плотно заставленную письменными столами художников, и направились в крошечную угловую каморку, которую Самуил Маршак сделал своим кабинетом. Он ждал их там, стоя у окна, с папиросой в зубах и усталой скорбью во взгляде.

— Доброе утро, — поприветствовал главный редактор двух детских поэтов. — Что стряслось?

Хармс опустил Введенского на стул, сам опустился на ковер рядом, сложив по-турецки ноги.

— Беда, — сказал он, утирая пот со лба. — Отдел Безвременных Смертей.

— И до вас добрались, — Маршак стукнул кулаком по столу, несильно, словно боясь кого-то разбудить. Лицо его, казалось, просто не могло выражать досаду или злость, и только крепко сжатые узкие губы выдавали напряженность и, конечно, хорошо контролируемый страх.

— Добрались, — подтвердил Хармс. — Взялись за Александра Ивановича.

И он подробно пересказал все события предыдущего вечера. Маршак слушал внимательно, иногда кивая, иногда бросая из-под очков пытливый взгляд на Введенского, потом спросил:

— Как же вы выбрались?

— Благодаря трусости, — мрачно пояснил Хармс. — Трусости и ничему иному. Я струсил. Завизжал, как женщина, едва увидев их, и бросился бежать. Хорошо еще, хватило соображения и сил захватить Александра Ивановича с собой.

— Они не пытались вас остановить? Как-либо помешать?

— Нет, — Хармс нахмурился, припоминая. — Нет, ни один даже не пошевелился.

— И вы не воспользовались кольцами?

— Не решился. Сами знаете, какие могут быть последствия.

— Знаю прекрасно. И восхищен вашей выдержкой.

Маршак замолчал, потом хмыкнул, вытащил из-за пазухи стальной портсигар:

— Папиросу?

Хармс ощупал карманы, горестно вздохнул:

— Похоже, трубку оставил на Съезжинской или где-то по дороге потерял. Так что да, спасибо.

— Александр Иванович?

Введенский рассеянно взглянул на портсигар, отрицательно помотал головой и вновь уронил ее на грудь. Маршак пожал плечами, подал Хармсу спички, потом закурил сам.

— В последнее время это творится везде, — сказал он, выдыхая едкий синеватый дым. — По всему городу. И в Москве тоже. Отдел Безвременных Смертей, Отдел Сломанных Судеб, Отдел Серой И Бессмысленной Жизни — все они, похоже, получили сверху приказ активизировать свою деятельность. Люди сходят с ума, кончают с собой, уходят в запои. Людей становится все меньше. Я думал, что удастся противостоять этому нашими книжками, нашими стихами, но то ли переоценил нас, то ли недооценил их — мы проигрываем. Сорок четыре веселых чижа не в силах побороть трагические случайности, дать ответы на вечные вопросы или подарить человеку новые возможности взамен утраченных.

— Что же делать?

— Если бы знал, я бы уже делал. Одно несомненно: сидеть сложа руки нельзя — рано или поздно они доберутся и сюда. И тогда нам всем конец, — Маршак сунул окурок в пепельницу, хлопнул в ладоши. — Хотите водки?

Хармс кивнул. Введенский снова покачал головой.

— Похоже, Александру Ивановичу совсем плохо, — сказал Маршак, отпирая крохотным ключиком нижний ящик стола. — Вы уверены, что ему не нужно в больницу?

— Нет, — сказал Хармс. — Не уверен. Но уверен, что ему нужно быть здесь.

— Разумно, — Маршак достал початую бутылку водки и две ребристых рюмки. — К сожалению, закуски не осталось.

— Это ничего, — сказал Хармс. — Я не голоден.

Они выпили. Маршак тут же налил еще по одной, откинулся на спинку стула и, задумчиво посмотрев на собеседников, проговорил:

— У меня есть вещица, способная помочь в борьбе. Конечно, не чета вашим кольцам, но довольно эффективная. По крайней мере я на это надеюсь, потому что ни разу не осмелился пустить ее в ход. Стоит сделать первый шаг по направлению к войне, и назад пути уже не будет.

— Покажите, — попросил Хармс. — Пожалуйста.

Маршак вынул из стола продолговатый деревянный ящик, украшенный затейливой резьбой, положил его на сукно, осторожно отпер замочек и откинул крышку. И Даниил Иванович, и Александр Иванович с любопытством заглянули внутрь. Там лежала пара дуэльных пистолетов девятнадцатого века. Совершенно идентичные, с гранеными стволами и одинаковой гравировкой, они отличались друг от друга лишь цифрами на рукоятях. Также в коробке помещались шомпол, молоток и несколько других приспособлений, о назначении которых большая часть присутствующих могла только догадываться.

— Больше ста лет назад, — начал рассказывать Маршак, достав один из пистолетов, — два великих поэта решили стреляться на дуэли. Из-за женщины, естественно. Оба приехали в условленное место с твердым намерением драться до смерти. Они зарядили пистолеты, встали лицом к лицу, прицелились, но так и не смогли выстрелить. Каждый из них понимал размах таланта другого, цену этого таланта, и не осмелился поднять на него руку. Однако и в воздух палить не стали, от намерений не отказались. Дуэль была отложена на потом, заряженные пистолеты убраны в коробку, в которой и пролежали по сей день, нетронутые, полностью готовые к стрельбе. Капсюли на месте, курки взведены...

— А что с женщиной? — спросил Хармс.

— Не знаю, — досадливо поморщился Маршак. — Суть в том, что эти пистолеты готовы убивать уже дольше века. Сколько ненависти они накопили за сто лет, сколько разрушительной мощи! Представьте, с какой силой вылетит пуля, ждавшая своего часа столько времени! Я уверен, этой силы вполне хватит, не только чтобы убить человека, но и чтобы отправить на тот свет сотрудника любого из Отделов. Не так ли, Александр Иванович?

Введенский промычал что-то и, опершись руками о стол, попытался подняться. Маршак схватил свою рюмку и выплеснул ее содержимое ему в лицо.

— Господи! — воскликнул от неожиданности Хармс. — Что вы?..

Он замер в изумлении, не в силах закончить фразу. Кожа Введенского там, где на нее попала водка, съежилась, вспухла небольшими буграми. Цвет ее поблек, и сквозь него проступили куски черных строчек на серой бумаге.

Маршак поднял пистолет и выстрелил Введенскому в сердце. Брызнули искры. От грохота, заполнившего тесную комнатушку, Хармс зажмурился, а когда открыл глаза, его друг по-прежнему сидел на стуле, только в груди у него была круглая дыра, из которой тянулась к потолку струйка дыма — тянулась и смешивалась вверху с серыми клубами, вырвавшимися из пистолета. Пахло горелой бумагой. Лже-Введенский повернул исказившееся лицо к Хармсу, открыл рот, выпустив в воздух черные клочья пепла, и упал со стула на пол. Упал легко, куда с меньшим шумом, чем положено человеческому телу. Плоть его стремительно теряла плотность и цвет, расслаивалась, превращалась в склеенные газетные листы. Поэт и детский писатель, явившийся ранним утром или поздней ночью в Дом книги на Невском, был сделан из папье-маше.

— Что ж, — флегматично заметил Маршак. — Думаю, это значит, что моя теория оказалась верна.

— Самуил Яковлевич, — ошеломленно поднял на него глаза Хармс, — а где же тогда настоящий Александр Иванович?

— Там, где вы его оставили. Вам просто подсунули прекрасно сделанную копию, — Маршак отложил дымящийся пистолет и взял с подоконника лейку. — Не волнуйтесь, не корите себя понапрасну. Любой мог бы перепутать.

Он обошел стол и вылил содержимое лейки на тело лже-Введенского, из которого уже начали выбиваться язычки пламени. Хармс вскочил и заходил из угла в угол, прижав кулаки к вискам.

— Только подумайте, что они успели сделать с ним с тех пор! — простонал он. — Это ужасно!

— Да, — согласился Маршак. — Ужасно. Катастрофа. И сейчас, безусловно, поздно что-либо предпринимать. Но вы можете вернуться назад, в тот самый момент, когда разминулись с Александром Ивановичем. Только с пистолетом, разумеется. Жаль, но остался всего один.

— Как? Как это возможно?!

— У меня есть друзья в Отделе Неумолимого Времени, — сказал Маршак и налил в рюмку водки. — Большего сказать не имею права. Выпейте и выходите через окно.

— А вы?

— А я подожду, когда за мной придут. Не думаю, что долго осталось.

— Спасибо, — сказал Хармс и, сунув за пояс второй пистолет, взял рюмку.

— Вот что, Даниил Иванович, — сказал, грустно улыбаясь, на прощание Маршак. — Все-таки не стесняйтесь снять кольца. Грех не воспользоваться такой силой.

Хармс кивнул, выдохнул через левое плечо и опрокинул водку в горло.


IV


Ему не доводилось пить ничего более отвратительного.


V


Он по-прежнему слышал лишь свое дыхание и дыхание Введенского. Фигуры в серых шинелях, не производя ни единого звука, ни единого намека на звук, казались частью окружающей тишины. Они сгрудились вокруг дивана, производя какие-то манипуляции с лежащим на нем человеком. Звездного света, проникающего через окно, хватало, чтобы увидеть: их головы действительно были одинаково круглы и безволосы, сделаны из папье-маше, из газет и клея.

Хармс не мог рассмотреть, что именно происходит с его другом. В ужасе и растерянности, не до конца еще понимая случившееся, он медленно поднялся, не отрывая спины от стены, выпрямился во весь рост, перехватил поудобнее трость. Сейчас та лежала в руках тоненькой веточкой, неизвестно куда растерявшей большую часть своей внушительности и веса.

— А ну брысь! — рявкнул Хармс и удивился собственному сорвавшемуся голосу, тонкому, жалобному, почти женскому. Он бы наверняка возненавидел себя за такой голос, за невольное признание в испуге, если бы на это достало времени. Сотрудники Отдела Безвременных Смертей замерли, а затем повернулись к нему — галерея слепых газетных лиц. Обрывки критических статей, объявлений и новостных заметок, заголовки и фрагменты фотографий, абзацы, строчки, буквы — вот что служило им глазами, улыбкой, морщинами. Тот, что стоял ближе, медленно поднял руку с пинцетом. В этом движении не было угрозы, в нем вообще не было какой-либо эмоции, только пустая, равнодушная констатация намерения пустить инструмент в ход, чтобы избавиться от неожиданной помехи.

— Пошли вон! — зарычал Хармс, стараясь наполнить голос злобой, и яростью, и готовностью к битве. Но впечатления рык не произвел не только на незваных гостей, но и на него самого.

Тогда он ударил тростью наотмашь, не целясь. Слепой убийца поймал трость пинцетом так, будто это была не солидная деревянная палка с тяжелым набалдашником, а свернутый в трубку лист бумаги. Одним движением запястья он вывернул оружие из руки Хармса, отбросил в угол. Даниил Иванович отпрянул, пытаясь вырваться из паутины серого мрака, опутавшей его, но паутина эта держала крепко, и пауки не спешили, зная, что жертве никуда не деться.

Хармс поднял перед собой ладони, растопырил пальцы. Перстни светились тяжелым, недобрым светом.

— Я сниму их, — сказал он. — Видит Бог, сниму!

Безликие безмолвствовали. И не двигались, но каким-то образом становились все ближе, будто бы сама комната уменьшалась, сокращая расстояние между ними и добычей.

— Назад! — Хармс потянул перстень со среднего пальца правой руки. — Прочь от меня!

Они никак не реагировали. Их не пугал нескладный человек в нелепой одежде, не пугали его кольца, его слова. Они вряд ли помнили, что такое страх, и, даже если понимали, чем именно угрожает им невесть откуда взявшийся противник, не придавали этому значения. Их фигуры колыхнулись, словно искаженное волной изображение на поверхности воды, на мгновение слившись в единую сущность, а затем вновь разделились — только теперь их было больше.

И теперь они стояли так, что Хармсу стала видна голова Введенского, покоящаяся на краю дивана. Белое, покрытое толстым слоем пудры лицо казалось гипсовой маской. В углу рта из верхней и нижней губы торчали нитки. Влажные волосы зачесаны назад, на лбу углем начертаны символы, разбирать которые не было времени. Под опущенными веками глаза поэта лихорадочно двигались — он пытался выбраться из кошмара, но кошмар не отпускал его.

И тогда Даниил Иванович решился. И сделал то, что наполняло душу куда большим ужасом, чем фигуры в серых шинелях. Он снял первый перстень, с миниатюрным изображением карты Таро «Смерть», — тот самый, со среднего пальца правой руки, и свобода, ошеломительная, истинная, несовместимая с жизнью, свобода наполнила тело, растягивая кости, распирая вены и артерии, раздувая мышцы и мысли. Он перестал помещаться в себе, перестал помещаться в комнате, в мире, во времени, и в тот же миг увидел тех, кто стоял перед ним, в их истинном облике.

А затем, торжествующе смеясь, сорвал перстень «Дурак» с безымянного пальца левой руки. Гнев, больше не сдерживаемый привычными ограничениями разума, хлынул изо рта обжигающим потоком черных рифм, сметающих все на своем пути. Эти рифмы были картечью, пулями, пушечными ядрами. Они посекли врага, спутали его ряды, опрокинули некоторых, хотя большая часть удержалась на ногах. Однако это даже обрадовало Даниила Ивановича Хармса, от английского «harm», что значит «вред».

Он сорвал с мизинца правой руки последний перстень — «Дьявол», — а затем подался вперед, схватил существо, грозившее ему пинцетом, за шиворот и сломал об колено. Остальные попятились. Впервые — отступили, сдали позиции, оставив Введенского, покоящегося во гробе дивана со скрещенными на груди руками, обряженного в лучший свой костюм и до блеска начищенные ботинки. Рядом почему-то лежал зонт, а вместо платка из нагрудного кармана пиджака торчала женская перчатка. Из пронзенной иглой губы сползала по щеке тоненькая багровая струйка.

Но Хармса уже мало волновало состояние друга. Друга ли? Откуда друзья у того, чья кожа испускает бледное, прозрачное сияние? Откуда они у того, чьи глаза дымятся от ярости, чье дыхание пахнет серой и копотью? Откуда они у того, у кого вместо внутренних органов гудят под ребрами осиные гнезда убийственных стихов, а вместо души — колодец, не отвечающий на брошенный камень ни всхлипом, ни всплеском?

Хармс схватил за грудки еще одного незваного гостя, поднял его к потолку, тряхнул так, что газетная голова едва удержалась на плечах, ударил об стену. Что-то выпало из-за пазухи у сразу обмякшего убийцы, скользнуло на пол ярким красным пятном. Но Хармс не обратил внимания, он крушил врагов и наслаждался разрушением, а серые даже не пытались сопротивляться. Он ломал их как картонные куклы, раздирал на части, наполняя воздух клочками газетной бумаги. Вот двое последних бросились к шкафу, но ускользнуть удалось лишь одному, второго Хармс успел зацепить за полу шинели, подтянул к себе, раздавил грудную клетку, оторвал набитые ватой конечности, смял в ладонях хрупкую голову из папье-маше.

В шкафу никого не оказалось. Пиджак, ботинки, сорочка. Задняя стенка была столь же непоколебима, как и прежде. В ярости Хармс взревел и проломил ее ударом кулака, оставив на штукатурке внушительных размеров вмятину. Враг ушел! Враг сбежал!

В коридоре раздался чей-то встревоженный голос. Хармс больше не понимал слов. Они растеряли значения, рассыпались на слоги. Слова отвлекали от сути. Ответ прятался где-то здесь, рядом, прямо под носом. Даниил Иванович Смерть Даниил Иванович Дурак Даниил Иванович Дьявол принялся осматривать комнату, рыча и роняя пену из оскаленного рта. В дверь постучали — тяжелый, требовательный стук, — и в этот самый момент он заметил багровый прямоугольник на полу.

Это было удостоверение личности в корочках цвета крови. Может, просто в кровавой корке — она крошилась и рассыпалась в руках. Снаружи тиснение, три черных креста. И герб — то ли скорчившийся эмбрион, то ли карта неведомого континента. Внутри вместо фотографии серое размытое пятно, будто высохшая капля грязи, ряды аккуратных черных крестов вместо надписей, печать с тем же гербом, еще хуже различимым, а потому похожим на голову крысы.

С удостоверением в руках Хармс вернулся к шкафу, открыл его и увидел короткий темный коридор, упирающийся в раздвижную решетчатую перегородку. Тусклые лампы под потолком. Он бросился внутрь в тот самый момент, когда дверь в комнату Введенского начала трещать под ударами взбешенных соседей.

По ту сторону пахло мокрой пылью и было холодно. Не озираясь по сторонам, Хармс быстро добрался до перегородки, отодвинул ее и увидел кабину лифта, обшитую деревянными панелями с зеркалом в полный рост на одной из стен. Ни кнопок, ни рычагов, ни звонка. Он вошел внутрь, закрыл за собой перегородку, и лифт тотчас поехал вниз, осветившись приятным бледным светом.

Хармс с удовольствием разглядывал себя в зеркале, корчил рожи, смеялся. Потом заметил под пиджаком — он снова был в пиджаке — рукоять торчащего из-за пояса пистолета и задумался. Пистолет что-то значил. Не просто жажду победы. Не просто хаос, несущийся сквозь вселенную. Пистолет означал цель. Пришлось зажмуриться, зажать ладонями уши и отвернуться от собственного отражения, чтобы вспомнить. Введенский. Он здесь, чтобы спасти Введенского. Там, на диване, его поджидала искусно изготовленная кукла, такой же газетоголовый, только тщательно раскрашенный и одетый. Однажды он уже купился на этот трюк. Это было? Или не было? Прошлое, которое ты отменил с помощью связей в Отделе Неумолимого Времени, — оно считается прошлым или становится чем-то другим?

От мыслей делалось неуютно, словно он пытался проглотить камень. Без колец, сдерживающих его суть, Даниил Иванович Хармс не мог размышлять дольше двух-трех минут — тело стремилось к действию, к движению, к свершению или разрушению. Он заскрипел зубами, выпрямился, поднял веки. Отражение смотрело пристально, не мигая. Широко распахнутые глаза лихорадочно блестели, нижнюю часть лица покрывала свежая, блестящая кровь, в которой сверкали серебряными коронками стиснутые зубы.

Это не его отражение, понял Хармс и разбил зеркало ударом кулака. Трещина распорола отражение пополам, мелкие кусочки стекла впились в кожу между костяшками пальцев. Боли не было. Крови тоже. Ему вдруг стало страшно: а что если все наоборот, что если крови нет, потому что зеркало разбилось, и ей не в чем отражаться? Что если это он сейчас рассыпается сотней осколков? Захотелось взреветь и вырваться наружу черным вихрем, полным ворон, предрекающих конец света.

Надеть кольца. Нужно надеть кольца, пока не поздно, пока вдохновение не унесло рассудок слишком далеко от берега. Что бы там ни советовал Самуил Яковлевич.

Задача не из простых. Все его существо сопротивлялось самой идее ограничений. Он мог быть временем, богом и смертью, над загадками которых бился один знакомый писатель — но разве человек не должен в первую очередь быть человеком и только потом уже — богом? Он мог быть непобедим, неустрашим и непогрешим, но разве непогрешимый станет спасать друга, чье имя раз за разом выскальзывает из памяти? Разве неустрашимый станет заботится о ближних своих и действовать так, чтобы не причинить им вреда? Разве непобедимый остановится, сокрушив врага? Отделов столько, что хватит на целый век непрерывной войны...

Хармс застонал, ударился головой о стену и, вынув из кармана три кольца, принялся надевать первое. Медленно, мучительно. Это было как отказаться от поэзии. Второе далось легче. Как отказаться от еды. Третье не доставило почти никаких проблем. Как прыгнуть с моста с камнем на шее.

Он снова стал человеком. Испуганным, слабым, с истекающей кровью рукой, каждое движение которой причиняло почти невыносимую боль. Но теперь он помнил, зачем пришел сюда, и надеялся на счастливый исход. Лифт остановился.

Перегородка отъехала в сторону, открывая вид на обширное, плохо освещенное помещение, заполненное полчищами типографских механизмов. Здесь в тенях стрекотали линотипы, у которых, согнувшись, застыли безликие фигуры в рабочих робах цвета старой брусчатки, и шумели тигельные печатные машины, выдавая лист за листом газетные развороты, полные статей об успехах и достижениях, об устремлениях и обязательствах. Здесь Отдел Безвременных Смертей печатал своих сотрудников. Наблюдая за процессом, во всю стену чернел огромный непроглядный квадрат.

Хармс осторожно шел по узкому проходу между громоздких конструкций, держа пистолет в здоровой руке. Никто не обращал на него внимания. Как и наверху, слепых убийц не волновал смертный, еще не внесенный в их списки.

Гул механизмов успокаивал. Пахло свежей краской и клейстером, но эти запахи разбавлял непрерывный поток свежего воздуха из вентиляции. Хармс подумал, что с удовольствием спускался бы сюда в особенно жаркие летние деньки, прихватив пару бутылок холодного пива. При мысли о пиве рот наполнился слюной.

Впереди показалась дверь с изображенным в середине черным кругом. Стоило толкнуть ее, перед ним тотчас выросла огромная фигура — уж на что Даниил Иванович был высок, а этому существу он не доставал и до середины груди. Голова из папье-маше медленно опустилась, повернулась из стороны в сторону, словно прислушиваясь или принюхиваясь. Она нависла над лицом Хармса, и он мог прочесть текст на обрывках газет, составлявших ее.

Это были некрологи. «Безвременно ушедший певец революции», «тяжелая утрата постигла советский народ и все передовое человечество», «верный продолжатель великого дела Ленина, пламенный патриот и борец за мир» перемешивались на неглубоких вмятинах глазниц и рта, облепляли острые скулы и впалые щеки.

Существо не делало попыток схватить Хармса, но и с дороги не уходило, и он понял, что оно старается выяснить, кто перед ним. Морщась от боли, Хармс достал раненой рукой из кармана корочки, раскрыл, ткнул в бумажное лицо. За некрологами зашуршало, защелкало, слепец нагнулся еще ниже, почти уткнувшись отсутствующим носом в удостоверение, затем все-таки нехотя отодвинулся в сторону.

Хармс взглянул на документ и увидел, что перепачкал окровавленными пальцами обе странички, оставив багровые отпечатки на месте для фотографии и на печати. Стоило ему спрятать корочки и сделать несколько шагов, как гигантский сотрудник Отдела зашевелился в тенях, двинулся за ним. Хармс замер, обернулся. Безликий стоял в трех метрах позади. Похоже, он учуял кровь и теперь собирался проследить за чужаком. Нужно было поторапливаться.

Оглядевшись, Даниил Иванович понял, что очутился в некоем подобии картотеки. Здесь вдоль стен возвышались шкафы с выдвижными ящиками, над ними висели большие листы картона с графиками и схемами распространенных несчастных случаев. На столах аккуратными стопками были сложены папки, которые он узнал с первого взгляда, — личные дела. С них, пожалуй, и стоит начать.

Подойдя к ближайшему столу, Хармс принялся перебирать папки в поисках знакомой фамилии. Слепой гигант с лицом из некрологов встал рядом, навис над плечом, внимательно наблюдая за его действиями. Хармс старался обращать на него как можно меньше внимания, чтобы полностью сосредоточиться на задаче, но выходило не очень. Просмотрев все дела и не найдя нужного, он направился к следующему столу.

Папка с фамилией «Введенский» лежала на самом верху. Он открыл ее, пролистал. На глаза попался «Протокол галлюцинаторных видений, вызванных намеренным употреблением эфира в ванной комнате», несколько уже начавших выцветать фотографий спящего Александра Ивановича и Александра Ивановича с женщинами, пространный документ, рассказывающий о поэтических и философских опытах Введенского. Последним лежал лист, озаглавленный «Приказ об устранении». Под заголовком — несколько рядов черных супрематических крестов, ниже — печать и размашистая подпись, похожая на пучок сухой травы.

Хармс повернулся, сказал безликому:

— Благодарю вас, — и поспешил к выходу. Гигантский газетоголовый слепец у него за спиной издал странный звук, похожий на скрежет лезвия ножа по стеклу, торопливо заковылял следом. Похоже, забирать отсюда дела без соответствующего разрешения было запрещено.

Выскочив в типографский зал, Хармс перешел на бег. Великан тоже ускорился, но широкие полы шинели, цепляясь за края механизмов, мешали ему разогнаться в полную силу. Он заверещал, и на его крик отозвались безликие наборщики. Сразу двое, выскочив из своих закутков, кинулись наперерез чужаку, однако Хармсу удалось уклониться от их неуклюжих рук и, чудом не врезавшись ни в одну из машин, достичь лифта.

Он запрыгнул в кабину и успел закрыть перегородку прямо перед гигантским безликим. Несмотря на яростный вой последнего, лифт, дернувшись, поехал вверх. Хармс прислонился к стене, тяжело дыша, прижимая дело Введенского к груди. Он не знал, поможет ли эта папка, понятия не имел, как ее стоит использовать, но надеялся, что теперь сотрудники Отдела Безвременных Смертей дадут Александру Ивановичу передышку. Если, конечно, еще есть, кому ее давать.

— Жил-был волшебник, — раздался рядом знакомый голос. — И волшебник этот мог сделать все, что угодно. Но не сделал ничего.

Хармс повернул голову. В зеркале, вновь целом, отражался Самуил Яковлевич Маршак. Он смотрел на него с укором и качал головой.

— Кольца, — прохрипел Хармс, у которого вдруг пересохло в горле. — Вы хотели, чтобы я их снял.

— Верно, — сказал Маршак. — Мы хотели, чтобы ты развернулся во всю мощь своего таланта. Чтобы Ад последовал за тобой.

— Вы не настоящий Самуил Яковлевич.

— Разумеется, не настоящий. С какой стати вдруг настоящий Самуил Яковлевич оказался бы в этом зеркале?

— Что с ним случилось?

— Он спит. Спит сном младенца, устав после дневных трудов. Бедняге так редко удается полноценно отдохнуть.

— Вы... — Хармс задохнулся. В глазах щипало. Он потряс в воздухе пистолетом. — Вы подсунули мне...

— Хорошая, между прочим, вещь, — сказал Маршак. — Крайне редкая. Мы надеялись, что ты сразу используешь пулю, а потом последуешь нашему совету и избавишься от колец. Здесь, внизу, остатки человеческого окончательно покинули бы тебя, и ты стал бы чистым вдохновением. Хаосом во плоти. Разнес бы в щепки всю их типографию, в клочки — весь их личный состав.

— Ха! Не вышло!

— Как знать, — пожал плечами Маршак. — Еще ничего не кончилось. И ничего не кончится никогда. Карты выпадают разные, а расклад остается прежним.

— Отдел Неумолимого Времени?

— Так точно. Слепые убийцы не раз и не два переходили нам дорогу. Противостояние грозило перейти в открытую войну, вот мы и решили нанести удар первыми, прежде чем люди с головами из газет примутся сочинять нам некрологи. Однако такие вещи требуют изящества, особого подхода. Скажем прямо, лучше всего совершать их чужими руками.

— Вы использовали меня! — зарычал Хармс, направив пистолет на Маршака.

— Как всегда, — ухмыльнулся тот в ответ. — В хорошей системе даже для негодных болтов найдется применение.

— Это мы еще посмотрим, — Хармс взвел курок. — Редкая, значит, вещица?

— До новых встреч, — сказал Маршак. — Передавайте привет Але...

Палец надавил на спусковой крючок. Грянул выстрел, и зеркало, превратившись ровно в сто двадцать семь мелких осколков, перестало существовать. А вместе с ним перестал существовать и Даниил Иванович, слишком поздно понявший, что на этот раз именно ему выпало быть отражением.


VI


За полтора часа до заката поэт и детский писатель Александр Иванович Введенский явился на Надеждинскую, к своему старому другу, поэту и детскому писателю Даниилу Ивановичу Хармсу. Четыре месяца назад улицу переименовали в честь Маяковского, но Введенского это волновало мало. Нервничал он, переминался с ноги на ногу возле парадного, тревожно озираясь по сторонам, и курил одну папиросу за другой совсем по иной причине.

— За мной идет охота! — с порога заявил Введенский, стоило Хармсу открыть дверь. — Меня пытаются убить.


Выбрать рассказ для чтения

47000 бесплатных электронных книг