Эллен Кушнер

Когда я был разбойником

— Ну же, давай, — сказала Джесс. — Будет весело.

Я не хотел становиться разбойником ни на день, но нам нужны были деньги. Поэтому я обдумывал предложение.

Приехав в Риверсайд, я узнал, что здесь не все дают приезжему добрые советы. Риверсайдцы любят позабавиться, и если они советуют неопытному фехтовальщику вызвать на дуэль того парня у огня — да ты с ним справишься, не сомневайся! — вам очень повезет, если вы окажетесь лучше его, ведь Рот одолел многих фехтовальщиков гораздо лучше вас. Конечно, теперь Рот вас ненавидит и ни за что не порекомендует ни на какую работу в богатых кварталах, где живут знатные люди и водятся деньги; все это он будет отдавать Хьюго Севиллу. Это был действительно плохой совет.

Но с конца зимы, с тех пор как мы с Джессамин живем вместе, я понял, что она всем сердцем радеет за мои интересы, особенно если речь идет о деньгах. Сама она очень опытна: если верить ее поклонникам, лучшая мошенница из тех, что может предложить город, а по мнению других, лучшая карманница.

К тому же она красива. Грива светлых, как лунный свет, волос, каких я никогда раньше не видел; было приятно растрепывать их ночами, а утром причесывать так, чтобы она выглядела жительницей центра, скромной, но прекрасной. Такова была ее роль.

Из нас вышла хорошая пара. Серебро и дым, лед и сталь — так говорили о нас. С ней я мог пройти куда угодно: передо мной вдруг открылись двери всех таверн Риверсайда — «Корона» Розалин, «Красная нижняя юбка» и даже «Девичий каприз», где такие женщины, как Энни Флэш и Кэти Браун, делятся друг с другом своими тайнами. Все знали Джесс, и даже если кому-нибудь она не нравилась, ее мастерством — и тем, как она выбирает жертвы среди богачей, — восхищались. Она знала трюк с носовым платком, а также трюки с потерявшимся ребенком, с голубиным пометом и с любовным вызовом.

Впрочем, я никогда не ходил с ней на дело, ведь очень важно, чтобы люди знали меня в лицо, если я надеюсь получить работу, — и крайне важно, чтобы ее лица никто не помнил.

У Джессамин был гардероб, которому позавидовала бы герцогиня — правда, не качеству, а количеству: бархат с вытертым на спине ворсом, черные шелковые чулки со спущенными петлями, кружевные платки и шелковые шали в пятнах с изнанки, ленты всех цветов, какие только можно вообразить, — для отделки шляп, чтобы выглядели как новые, перья, подобранные на улице...

— Я должна хорошо выглядеть, — объясняла она. — Ведь никто не сможет задрать мне подол и увидеть заштопанную нижнюю юбку, а если я выкрашу вещь золотой краской и буду носить ее как золото, только ювелир сможет определить, что это не так. — Она со смехом изогнула шею. — А я никогда не подойду к настоящему ювелиру, так что все шито-крыто.

Я подгладил ее волосы, изящными локонами лежавшие на шее.

— Когда-нибудь я отведу тебя к настоящему ювелиру. Мы заработаем кучу денег, Джессамин, — я заработаю. В этом городе фехтовальщик может разбогатеть. Посмотри на Риверса. И на де Мариса до его последнего боя. Я буду лучше их. И тогда мы пойдем на Лэсситерс-Роу и купим тебе золотые серьги с бриллиантами, самыми крупными, какие у них есть.

На самом деле тогда я не разбирался в драгоценных камнях, не знал, как они называются и сколько стоят. Мне нравилось, как они сверкали, пуская радужных солнечных зайчиков. Впервые я увидел настоящий бриллиант позже, на свадьбе у богатого купца, где выполнял роль стражника. И мне казалось, что в нем неведомым образом заключены все драгоценные камни разом.

Мы с Джесс жили в двух комнатах на верхнем этаже разваливающегося старого дома на узкой улочке, окруженные такими же домами. Как и его соседи, когда-то давно он был роскошным. В наших комнатах по-прежнему сохранились резьба и нарядная лепнина на облупившихся стенах и было достаточно места для гардероба Джесс.

Хозяйка дома, прачка, занималась своим делом во дворе у каменного колодца, а комнаты второго этажа сдавала понедельно, что нас вполне устраивало. Когда кто-нибудь из нас получал работу — или проворачивал дельце, — мы в первую голову платили ренту Мэри, а потом шли и тратили все остальное на то, чего душа просила: на платья, шляпки и плащи для Джессамин (это все для дела, объясняла она) и на всякий симпатичный хлам на Старом рынке в сердце Риверсайда: вещи, спасенные из рухнувших домов; предметы, которые никто не смог заложить, вроде треснувших фарфоровых ваз, частей резных позолоченных рам, резной самшитовой статуэтки с отсутствующими руками.

Однажды я нашел зеленый стеклянный бокал с золотыми разводами, и хотя у него была отломана ножка, когда на него падал свет, он все равно был очень красив. Также нашлась пара медных подсвечников в виде драконов. Я должен был их получить: свечи выходили прямо из драконьих пастей. Потому я опустошил карманы и принес их домой.

Деньги на это я получил за самую скучную работу на свете. Я всегда чувствую себя нелепо, когда с обнаженной шпагой и с венком на голове иду вслед за женихом и невестой к храму и потом стою навытяжку, пока священник говорит каждой паре одни и те же слова. Как будто кто-то собирается украсть новобрачную.

Джесс сказала, что это способ обратить на себя внимание и что мне повезло: я хорошо выгляжу в венке.

— Тебе сколько, только восемнадцать? — спросила она, прекрасно зная, сколько мне лет. — Еще есть время.

Но я приехал в город не для того, чтобы смотреть, как люди женятся. Все в Риверсайде знали, что я серьезный дуэлянт; иногда мне удавалось доказать это, когда какой-нибудь новый фехтовальщик начинал ухлестывать за Джесс или когда появлялся новичок, напрашивающийся на неприятности и решивший проверить, насколько я хорош.

И все же именно на свадьбе я получил шанс показать себя перед важными людьми. Я получил эту работу, потому что счастливчик Хьюго Севилл уже был занят в показательной дуэли на приеме по случаю дня рождения кого-то из аристократии на Холме, и поэтому передал работу на свадьбе мне.

— Я рекомендовал тебя, поскольку знаю, что ты лучший, — напыщенно сказал он, как будто сохранять неподвижность и не чесать нос стоит огромного труда. — Это очень важные люди, Ричард. Лорд Хастингс никогда не бывает в городе, но сейчас приедет: он выдает свою седьмую дочь за старшего сына Конделла.

Мне никогда не удавалось запомнить всех имен; я просто надел свежую рубашку и голубой камзол, начистил башмаки и пошел за мост.

Свадьба была богатая. В храм с нами шел целый оркестр, а не просто парочка флейтистов. Девочки бросали под ноги невесте лаванду и розмарин; когда мы шагали по ним, запах трав вызывал у меня тоску по матери и ее саду.

Я считал, что свита невесты была хорошо одета, но, войдя в церковь, увидел, что наряды гостей еще великолепнее. Эти люди были в ярких одеждах, в парче и кружевах, и повсюду сверкали драгоценные камни.

И я был не единственным фехтовальщиком. Фехтовальщик лорда Хастингса шел рядом со мной, высокий, спокойный, пожилой мужчина, который не хотел никаких неприятностей; я мог сказать, что он уступал мне место, и оценил его старания.

Мы с ним вместе вышли из церкви вслед за музыкантами и гостями. Наша роль была сыграна; я решил, что теперь новобрачная принадлежит мужу и его семье. Фехтовальщик Хастингса был не из Риверсайда; возможно, из тех, кто учился в Академии или у отца и попал на службу к дворянину, сражаясь на показательных дуэлях, сопровождая свадьбы, демонстрируя свои умения и ожидая случая, когда кто-нибудь бросит вызов хозяину. Мне так и не удалось поговорить с кем-нибудь из них; на последней свадьбе, где нас было двое, фехтовальщик не отвечал на мои вопросы, а когда я бросил ему вызов, он сплюнул и назвал меня риверсайдским отребьем и позёром.

Я уже задумался, не спросить ли у неразговорчивого фехтовальщика лорда Хастингса, как получить работу дуэлянта, когда он внезапно пошатнулся и упал у стены.

Он был очень бледен.

— Ты болен? — спросил я.

Подбежала женщина в простом платье с накрахмаленным воротником и ярком чепце.

— О, Джордж, Джордж! Я же говорила, ты слишком болен, чтобы выходить сегодня!

— Марджори! — Он слабо улыбнулся ей. — Как я мог после всех этих лет разочаровать его светлость? И маленькую Амилетту... Счастливую Седьмую, верно? Ведь она выглядела прекрасно!

— Ты еще больше разочаруешь его: сейчас ты не в силах разыгрывать для гостей на приеме дуэль.

Его охватила дрожь — какая-то лихорадка, наверное. В городе много видов лихорадки.

— Они видели раньше, как я дерусь. Много раз видели. Им захочется увидеть кого-нибудь нового. Как тебя зовут, мальчик?

Я пропустил «мальчика» мимо ушей, оправдав это его состоянием. Теперь, когда он перестал изображать бойца, я видел, что он на самом деле совсем стар.

— Ричард Сент-Вир.

— Из семьи банкиров Сент-Виров? — спросила женщина.

— Я похож на банкира? — сказал я с улыбкой, будучи привыкшим к этому вопросу. (Моя мать действительно из этой семьи, но это никого не касается.) — Я фехтовальщик, мадам, и с радостью приму участие в этой дуэли, если вы скажете мне, куда обратиться.

— Идем, Джордж. — Она обхватила его. — Я отведу тебя домой. А вы, мастер Сент-Вир, может быть, вы могли бы помочь мне с ним... Нет, Джордж, конечно, ты не нуждаешься в помощи, зато я нуждаюсь! Я расскажу вам, как попасть к лорду Конделлу. У вас довольно времени; они долго едят и пьют перед развлечениями.


Прежде я никогда не бывал на Холме, где живет знать. Они не хотят, чтобы там околачивались те, кто не работает на них. Но в этот раз меня наняли, потому я смело шел по широким открытым улицам, минуя роскошные дома, укрытые за массивными стенами и железными воротами. Мимо изредка проезжали экипажи — их экипажи, запряженные великолепными лошадьми в позолоченной сбруе, — или пеший слуга в ливрее спешил по какому-то поручению, которое я и представить себе не мог.

У ворот дома Конделла я назвал свое имя и объяснил, по какому делу пришел, заверив, что не собираюсь бросать вызов хозяину в день свадьбы его сына. Мне напомнили, что я должен войти через черный ход, а у повара может для меня найтись что-нибудь горячее.

Мне приходилось есть в доме лордов. Но это было в сельской местности, у родителей моего друга Криспина, лорда и леди Тревельян. Какое-то время мы с мамой были желанными гостями в этом доме, и мы с Криспином научились воровать на кухне еду. Тем не менее эти объедки от свадебного пиршества были лучше всего, что я видел там.

Все слуги лорда Конделла были по горло заняты на приеме, и им было не до меня. Поэтому я прошел на задний двор, чтобы разогреться, и упражнялся, пока кто-то не пришел и не сказал, что мне пора.

Дуэль должна была проходить в огромном вестибюле. Вокруг кольцом выстроились очень хорошо одетые люди, многие из них стояли на площадке перед главной лестницей и на самой лестнице и еще — на балконе второго этажа. Я шел медленно, стараясь показать: я знаю, что делаю. Зрителям было все равно, а вот моему противнику нет.

Это был светловолосый мужчина примерно моего роста и сложения. Между ним и довольно высоким фехтовальщиком Джорджем больше различий. Я стоял против него, пока слуга в ливрее объявлял:

— В честь и ради удовольствия невесты и жениха дуэль будет продолжаться до первой крови или пока один из соперников не сдастся.

Я знал о первой крови. Это могло означать царапину, порез или глубокую проникающую рану. Я подумал, что на свадебных дуэлях принято обходиться царапиной, и глубоко вдохнул, напоминая себе, что в этой дуэли нельзя заходить слишком далеко.

Еще несколько формальностей, и дуэль началась.

Мы с противником медленно кружили, наблюдая, примечая, делая выводы, как и положено. Зрители молчали. В Риверсайде давно бы уже подняли гвалт и делали ставки. Я сделал ложный выпад, желая посмотреть, как он ответит, — но он ничего не сделал, только приподнял бровь и скривил губы. Разозлить его было нелегко. Схватка обещала быть дольше, чем я предполагал.

Мы дали клинкам немного «пообщаться», проверяя силы противника и стараясь не раскрывать свои подлинные возможности. Неожиданно он опустил высоко поднятое левое запястье и нанес удар понизу, как пикирующий сокол, но я почуял грядущий удар и легко отбил его. Мой противник удивленно отступил, чтобы дать себе время на переоценку и уйти от меня.

Когда они начинают отступать, они твои. Я наступал — вперед, вперед, вперед, быстро, не давая ему времени подумать, показывая каждый раз новые движения тем, кто способен был их оценить, стремясь произвести впечатление на всех. Он искусно отражал все мои выпады, но я не давал ему начать атаку самому и продолжал теснить.

С ним было приятно сражаться — мне было трудно коснуться его, но я знал, что у него нет ни единого шанса достать меня. Когда мы сблизились, скрестив крестовины гард, он прошипел:

— Что ты делаешь? Отступай!

Я понял его слова ровно настолько, чтобы выдохнуть:

— Что? Нет!

Он повернул клинок, так что мы описали полукруг, по-прежнему сблизившись.

— Это для их забавы! Они хотят видеть наступления и отступления!

Я отвел свое лезвие, так что острия наших шпаг едва соприкасались. Какое-то время мы топтались так, точно дети во время обучающих упражнений, кружа друг подле друга, скрещивая шпаги... Знатные гости были зачарованы. Они решили, будто что-то происходит, и начали подбадривать нас. Я увидел женское лицо, очень бледное; женщина сжимала в руках платок, словно существовала настоящая опасность. Были ли среди этих людей способные оценить мое мастерство?

Мой противник решил, что берет верх, что, приняв его предложение, я позволю ему решать, как закончится бой. С торжествующей улыбкой он начал яростную атаку.

Я отступил настолько, чтобы оценить расстояние, и поверх его клинка нанес удар в верхнюю часть груди — как можно осторожнее. Пошла кровь. Поединок завершился.

Мой противник поклонился, и слуга увел его. Я стоял на середине, в ушах у меня звенели крики «Кровь!» и «Браво!», и я не знал, что делать дальше. Слуга подал мне серебряную чашу с холодным питьем. Когда я осушил ее, благородные гости столпились вокруг, спрашивая, как меня зовут, давно ли я на службе у лорда Хастингса, принимаю ли комиссионные, с кем моя следующая схватка, где меня можно найти.

Честно говоря, для меня это было чересчур. Успех был замечательным, новая работа прекрасной, но эти люди, эти руки и головы, мелькающие вокруг после боя...

— Ричард Сент-Вир, — говорил я. — Меня зовут Сент-Вир, и меня можно найти в Риверсайде. В... «Девичьем капризе». Спасибо. Да, спасибо. Я должен... мне нужно очистить клинок. Правда. Это важно. Позвольте пройти...

— Конечно.

Молодой человек с мягкими вьющимися каштановыми волосами и красным камешком в ухе поднял руку так, что я мог ее видеть, и медленно положил ее мне на плечо. Когда он это сделал, окружающие немного отступили, и я исполнился благодарности к нему.

— Ты должен пойти и отдохнуть, мастер Сент-Вир, — сказал он. — Позволь помочь тебе.

Толпа перед нами расступилась. Он был в кружевах и бархате — один из них.

— Тебе заплатили? — спросил он. Я помотал головой. — Неважно. Конделл сейчас занят, зайдешь завтра.

Вместо того чтобы отвести меня на кухню, он направился к большим парадным дверям. На лестнице было прохладнее.

— Минутку, — сказал он. — Постой здесь, я пошлю за своим экипажем.

Сиденья в карете были мягкие, как пух. Пахло кожей, лошадьми и отчасти самим хозяином — смесью роз с амброй.

— Меня зовут Томас Бероун, — сказал он. Положил руку мне на ногу. — Позволь отвезти тебя, куда тебе нужно. — Он слегка наклонил голову. — Можно и на мою квартиру, если захочешь.

Я подумал: почему бы и нет? Джесс возражать не станет, она сама куда-то ушла на ночь, укрепить свои связи, навестить друзей, заключить союз или просто позабавиться. Кто знает, может, ей даже понравится, что меня принял молодой лорд.

Лорд Томас Бероун был сама учтивость. Когда мы приехали к дому его семьи, вошли через задний двор, «чтобы не беспокоить родителей», и поднялись сначала по одной лестнице, а потом по другой в комнату, где везде были бархат, и свет камина, и тени, играющие на позолоченных рамах картин, и развешанные по стенам гобелены.

Без одежды он был прекрасен и знал, как доставить мне удовольствие. У нас с моим другом детства Криспином когда-то были свои мелкие ритуалы, но лорд Бероун, человек взрослый, явно имел большой опыт. Всю ночь, когда я просыпался от света, падающего на кожу, или от треска свечей, или от бокала вина, сонно протянутого мне, я чувствовал себя в безопасности и на удивление счастливым. Он почти не расспрашивал меня, но я обнаружил, что рассказываю ему о своем желании найти работу, достойных противников, показывать на дуэлях всю свою силу и мастерство. До приезда в город я не сознавал, до чего хорош. Я считал, что все более или менее умеют то же, что я, — если пройти хорошую школу. Мой старый мастер-пьяница, которого мать из жалости подобрала на дороге и который безжалостно муштровал меня, всегда говорил, что я должен быть уверен в себе. Я запомнил его совет. Но еще он учил меня оценивать противника и использовать любую его слабость. Все, с кем я сражался до сих пор в Риверсайде, были мне не ровня; а те, что посильнее, сторонились моей шпаги. В Риверсайде показательных боев не бывает.

Томас Бероун был лишь немногим старше меня — ему еще не исполнилось двадцати, как он признался, — и, хотя его отец был богат, сам он, второй сын, богат не был. Средства, которыми он располагал, он тратил на коллекционирование произведений искусства и сказал, что, если я не обижусь, он назовет меня своим лучшим приобретением. «...Конечно, я не могу дать за тебя твою истинную цену».

Я спросил, о чем он, боясь, что он предложит мне деньги. В этом случае я стал бы гулящей девкой дворянина, а это в мои честолюбивые планы не входило. Он поцеловал меня и сказал, что у нас открытая, добровольная сердечная связь. Мое мастерство фехтовальщика могло быть предметом рыночной оценки, но, когда речь заходит о... Ну, честно говоря, точно не помню, что он сказал, но что-то в этом роде.

Строго говоря, нельзя было назвать утром час, когда мы поднялись с постели и выпили шоколад, принесенный его лакеем. Поразительный вкус, такого в Риверсайде не раздобудешь. Еще были свежие белые булочки и масло, такое сладкое, что его, конечно, привезли из деревни.

При свете дня я восхищался сокровищами моего хозяина: занимавшим полстены гобеленом с изображением любовников в розовом саду; натертым воском старинным сундуком с резьбой, изображавшей оленей и дубовые листья... даже покрывала на постели были произведением искусства, с вышивкой в виде луны и звезд.

Я взял в руки что-то маленькое; это оказалась статуэтка из слоновой кости: мальчик-король со множеством локонов и с обнаженной грудью, размером с мою ладонь.

— Я знаю, что ты не можешь позволить себе фехтовальщика, — легко сказал я, стараясь не искушать судьбу. — Но за это я бы бросил вызов и сразился.

Томас Бероун скривился. Волосы у него были взлохмачены, а губы розовые.

— У тебя хороший вкус, — сказал он. — Ты можешь сразиться на десяти дуэлях, но на эту штуку не заработаешь.

Я осторожно поставил статуэтку.

— Ну-с, — лорд Томас поцеловал меня в плечо, — меня кое-где ждут, да и тебя, наверно, тоже. Мне нужно гораздо больше времени, чтобы выглядеть приемлемо для выхода в свет, поэтому, если хочешь, я вызову карету и тебя отвезут к лорду Конделлу...

Я покачал головой. Их дома стояли так близко один к другому, что меня удивило, зачем нужна карета.

— Что ж, — сказал лорд Томас, — позволь помочь тебе одеться: вчера я слишком торопился тебя раздеть.

Когда он надел на меня шелковую рубашку, я сообразил, что она гораздо лучше моей. Но ничего не сказал: у него, вероятно, сундуки были забиты рубашками, а если он хотел мне ее подарить, что ж, третья рубашка мне бы не помешала. Джесс будет довольна.


Джессамин я нашел в «Девичьем капризе». Она выпивала со своей подругой Кэти Блаунт.

— Да будь я проклята, если это не великий Сент-Вир! — Джесси качнулась назад на стуле. — А я-то думала, ты сбежал с невестой.

— Она меня не захотела, — ответил я. — И вместо нее я получил дуэль.

— Да, у лорда Конделла. — Я хотел рассказать ей сам. — Слыхала. Сюда заходил Ловкач Вилли, разыскивал маму Кэти и ее банду. Он что-то туда доставлял и сказал, на кухне все только и говорили, что о твоей дуэли.

Я высыпал перед ней на стол деньги лорда Конделла. Кэти хотя бы хватило любезности сделать изумленное лицо. Джесс взяла одну монету и подняла, как приз.

— Розалин! Это по счету и еще за одну порцию. За дом! За удачу! За Энни.

Она была далеко не трезва.

— Где Энни? — спросил я. — Что случилось?

Кэти вытерла глаза тыльной стороной кисти.

— Энни поймали. Вчера утром. Сегодня ее высекли во Дворце правосудия. Джессамин пошла туда, и я с ней. Она знала, что мы стоямши там в толпе.

— Стояли в толпе, — свирепо поправила ее Джесс. — Никогда не попадешь в знатные кварталы, если будешь так говорить, Кэт. Кончишь, как Энни, — с грязной тюремной соломой в волосах, в разорванном платье, чтобы все видели твои титьки, когда тебя станут бичевать за то, что ты украла...

— Заткнись! — Кэти отскочила от стола так быстро, что ее скамья перевернулась. — Заткнись, Джессамин Расфуфыра! Ты-то чем лучше? Думаешь пролезть к богачам и мошенничать там? Да ты пьешь и трахаешься здесь, в Риверсайде, как все мы!

Я знал, что у Кэти нож в рукаве, но она не собиралась пускать его в ход, поэтому я просто смотрел, как она кулаком вытерла слезы, вскочила и выбежала из таверны.

Джесс скорчила гримасу.

— Эта скряга даже не заплатила за свою выпивку. — Она взяла еще одну монету из моей груды. — Все в порядке. Нам хватит, чтоб заплатить, милок, верно? Пойдем посмотрим, есть ли еще у Саламандры кинжал с головой змеи, который тебе понравился.

Я взял ее за руку.

— Вначале заплатим за квартиру, — сказал я. — Таково правило. А когда вернемся домой, может, ненадолго поднимемся наверх?

Я взял ее за голову, запустил пальцы в ее лунные волосы и поцеловал прямо в таверне. Я очень хотел ее.

Она провела свободной рукой по моему бедру.

— Правило есть правило, — сказала она. — Пойдем заплатим за квартиру и немного позабавимся.


Кинжал с головой змеи уже продали, но у Саламандры нашелся другой, простой, но он был так хорошо сбалансирован, словно был сделан нарочно для меня. Мы взяли его и еще стеклянный кинжал, потому что он был совершенно невероятный, и браслеты для Джесс, которые, по словам Сал, пришли из Кама, и пять серебряных вилок, которые заканчивались головами нимф. Потом заглянули к Мэдди, посмотреть, что у нее за платья. Джесси старательно осмотрела все подержанные наряды, которые щедрая госпожа отдает служанкам и которые можно привести в божеский вид. Она нашла почти новые платье и нижнюю юбку, а груду воротничков и шейных платков Мэд отдала ей за гроши, потому что их прожгли при глажке. Джессамин долго любовалась старым корсетом из прошитой золотыми нитями парчи, на котором сохранилось большинство крошечных шелковых розеток, но потом сказала, что он для нее бесполезен. Я все равно купил его — просто для забавы. Дома мы нашли ему применение.

Мы продолжали легко тратить деньги, потому что знали: придут новые. Ведь был конец весны. Дворяне начали посылать за мной в «Девичий каприз» и предлагать мне работу. В основном показательные поединки на приемах и пирах, по-прежнему не настоящие дуэли, но Джесс и наша подруга Джинни Вендалл говорили, мол, теперь, когда меня заметили, мне нужно проявить терпение. Джинни все знала о фехтовальщиках. Она выросла в Риверсайде и вообще много знала.

Джинни Вендалл не понравилось, когда я отказался от предложения лорда Конделла провести месяц в его летнем поместье. Я объяснил, что совсем недавно приехал из сельской местности и совсем не хочу возвращаться. Я не сказал, что не хочу надолго оставлять Джесс, но это было очевидно.


Потом, несмотря на все наши предосторожности, Джесс забеременела; избавиться от ребенка стоило дорого. После этого она какое-то время болела и не могла работать. Я тоже перестал зарабатывать. Я вспоминал все свои последние платные дуэли и пытался понять, что сделал не так. Неужели я слишком предсказуем? Может, следовало бы позволить кому-нибудь хоть раз победить меня?

— Я могла бы научить тебя, — сказала Джинни. — Берись за любую работу, какую предложат! Да, даже за свадьбы, Ричард. Ведь знаешь, что? Скоро лето, все разъедутся в сельские поместья. Не только лорд Конделл. Летом здесь никому не нужен фехтовальщик.

— Сейчас Ричард берет только ту работу, которая ему по душе. — Джесс свернулась возле меня на диване, как большая белая кошка. Мы оба знали, что Джинни безумно влюблена в меня, но, поднимусь ли я на Холм или нет, у меня в Риверсайде только одна любовь. — Ему надоели свадьбы. Все знают, что он лучший. Мы проживем. А осенью его светлость вернется и снова начнет забавляться.

Вначале мы заложили вилки с нимфами. Потом парчовый корсет, потом зимнюю одежду Джессамин.

— Я все заберу назад, — сказала она, пожав плечами. — Как только мне станет лучше.

И вот однажды мы причесали ее, и она пошла на мост, чтобы поймать добычу на наживку «выброшенная девушка-служанка».

— Сейчас я достаточно отощала, — улыбнулась она. — Раз, два, и готово.

Она вернулась с платком, полным яблок, хлеба и свежего сыра, и мы насытились едой и поцелуями. Но когда я поднял ее юбки, то обнаружил, что нижней юбки на ней нет.

— Я верну ее, — сердито сказала она. — Вещи мои, и я делаю с ними, что хочу. Я еще просто не готова.

Я продал зеленое стекло и статую без рук, потому что Саламандра не брала их в заклад. Мэдди выкупила большую часть белья Джесс.

— Тебе еще повезет, — сказала она, вкладывая ей в руку один из прожженных воротничков. — Девушкам приходится зарабатывать на жизнь. Я видела такое и раньше. Ты справишься.

Если бы была работа на свадьбах, я бы ее взял. Но, казалось, лето — неподходящее время и для свадеб.

Тогда и появились со своим грандиозным планом Марко и Айвен.

Мы пили у Розалин — ее таверна устроена под землей, в подвале старого дома. Зимой там сыро и холодно, но летом — истинная благодать. Даже пиво относительно холодное. И она была одной из немногих, кто еще отпускал нам в долг.

— Ричард Сент-Вир! — с перьями в шляпах, они враскачку подошли к нашему столу. — Когда-нибудь выходил на большую дорогу?

— Конечно, я бывал на большой дороге. Как, по-вашему, я сюда добрался?

Айвен толкнул Марко в бок.

— Мне нравится этот малый. У него есть чувство юмора.

Джесс сидела и с легкой улыбкой наблюдала за представлением.

— Ричард. — Марко наклонился к нашему столику — я ему это позволил, он не был вооружен. — Как ты думаешь, откуда все это взялось? Эти пряжки? И эти башмаки? — Я ждал. Пряжки были просто безобразные. — От джентльменов в каретах, вот откуда. На большой дороге. Где они беззаботно ездят туда и сюда, словно ждут, чтобы джентльмены вроде нас избавили их от части их золота.

— И от личных вещей, — сказал Айвен, поглаживая самую безвкусную в мире шляпную булавку.

Марко повернулся к Джессамин.

— Там есть и дамы, знаешь ли. Жалкие старые клячи в шелках и жемчугах, от которых им давно следовало отказаться, чтобы они украсили более молодых и резвых девушек.

Джессамин кивнула.

— Давай, Ричард, — оживленно сказала она. — Ты должен попробовать. Достанешь мне новую нижнюю юбку.

Я спросил:

— Что мне придется делать?

— Мимо будет проезжать карета, — сказал Марко. — Завтра утром. Полная всяких модных штук. Я узнал это от Жирного Тома, двоюродный брат жены его брата работает на Холме и знает парня, который будет на козлах этой кареты. Нужно будет только подождать на повороте дороги, который мы хорошо знаем, незаметно для прохожих. Ты выйдешь и окликнешь кучера. Карета остановится, и...

За кого они меня принимают?

— Я не бросаю вызов кучерам!

Шпага сражается только с другой шпагой.

Джесс погладила меня по руке.

— Ты не будешь его вызывать. Просто остановишь.

— Или мы можем сделать это сами, — торопливо сказал Айвен. — Если хочешь, мы его остановим. Просто будет лучше, если это сделаешь ты. Знаешь, со шпагой в руке.

— Там поедет караульный, — объяснил Марко. — Обычно это лакей, не фехтовальщик, но умеющий обращаться с ножом и дубиной. Иногда их бывает двое. Плюс кучер. Вот тут ты и понадобишься.

— Ты их напугаешь. Они знают, на что способна шпага. Уважают ее. Ты просто сгонишь их в кучу и заставишь стоять тихо. Гляди грозно. Не позволяй им никаких штучек, пока мы будем обчищать карету. Потом уходим.

— В кусты или верхом? — спросила Джесс.

У Марко сделалось постное лицо.

— Мы всегда берем внаем Карюю Бесс. Она самая надежная, и у нее ровный бег.

— Она не снесет троих.

— За фехтовальщиком они не погонятся.

Мне это совсем не нравилось.

— Лучше займусь свадьбами.

Но тут я покривил душой. И Джесс это знала.

— По крайней мере ты будешь драться, Ричард, — сказала она. — Или делать вид, что дерешься. Можешь остановить их одним взглядом, тем ужасным взглядом, какой у тебя бывает, когда ты тренируешься. Обещаю, скучно не будет.

— Легкие деньги, — сказал Марко.

— Соглашайся! — сказала Джесс. — Будет весело!


Мне было очень скучно.

Марко и Айвен на Карей Бесс появились на рассвете, когда многие риверсайдцы только выходят на работу. Они посадили меня за собой, и некоторое время мы ехали по дороге, пока не подъехали к нужному месту. Айвен привязал Бесс в лесу, и мы залегли на обочине, в еще влажной траве, следить за дорогой.

Мы следили... И следили... Немного погодя я уснул, потом Айвен ткнул меня локтем:

— Едут!

Но это оказалась доставочная тележка, которую тащили два мула.

— Помни, — сказал Марко, когда тележка проехала. — Никого не убивай. Очень важно, чтобы ты никого не убил.

— Почему?

— За грабеж тебя посадят в тюрьму и выпорют. А за убийство повесят. Нас всех.

Я ничего не сказал.

— Да, — продолжал Айвен, — забавно все устроено. Ты для них убиваешь парня на дуэли, и так оно и должно быть, никаких вопросов. Мы убиваем кого-нибудь случайно, зарабатывая на жизнь, и отправляемся плясать в петле.

— Конечно, — добавил Марко, — если ты кого-нибудь убьешь — то есть мы убьем, — тогда лучше убей всех.

— Почему?

— Чтобы они никому не рассказали. Так у нас будет шанс.

Я очень, очень жалел, что пришел. Только этого мне не хватало — стать настоящим убийцей, с моей-то шпагой. Это прикончит меня как фехтовальщика, положит конец всему, чему учил меня мой старый мастер. И все впустую.

— Эй. — Должно быть, Марко заметил, что я нахмурился. — Никто никого не убьет. Жизнь разбойника — сплошь слава и золото, и не позволяй никому говорить иначе. О тебе могут даже сложить песню! Знаешь, как про Щеголя Дэна... или как его звали? — И он запел: — Щеголь Дэн, Щеголь Дэн, украл твою жену, а тебя отымел...

— Тш-ш! — махнул рукой Айвен. — Едут!

На этот раз ехали действительно они.

Великолепно подобранные белые лошади везли роскошную карету. Она показалась мне странно знакомой — и, когда Айвен и Марко остановили карету, стащили кучера с его сиденья, покуда я держал лошадей, потом попросили меня грозить лакею шпагой, пока их с кучером не связали, я понял почему.

Марко постучал по дверце кареты рукоятью кинжала, не без удовольствия поцарапав нанесенный краской герб. Вышедший из кареты молодой дворянин был воистину хорошо мне знаком.

— Привет, Томас, — сказал я.

— Ричард! — Он почти обрадовался. — Что ты здесь делаешь?

— Боюсь, мы с друзьями собираемся отнять у тебя деньги и драгоценности.

Я видел, что лорд Томас Бероун испуган — но он держался молодцом. Рука у него дрожала, но голос был ровный, и голову он держал высоко.

— Если ты должен это сделать, значит, должен, — сказал он. — Отец будет очень недоволен, но, когда я объясню, что мы были в меньшинстве, он поймет, я уверен.

— Ты все портишь, — сказал Айвен, выглядывая из-за лошади, чтобы посмотреть, что происходит. — Перестань болтать и вышиби из него дух.

Я медлил. Все было неправильно. Марко шумно вздохнул.

— Ладно, мы поняли, Ричард: это единственный благородный в городе, с кем ты знаком, ты работал на него и не хочешь потерять патрона. Не повезло. Как всегда. Следовало работать в масках.

— Совершенно верно, — сказал лорд Томас мягко и по-дружески. — Жаль, что снова мы встретились так, мастер Сент-Вир. Стража — и отец — потребуют подробного описания преступников. — Он подбородком указал на Марко. — Вас, джентльмены, я, конечно, не знаю.

Теперь обе его руки сильно дрожали. Я удивился, что он еще на ногах: обычно первыми подводят колени.

— Моего отца трудно обмануть, но я попробую.

— Как любезно, — насмешливо сказал Марко. — Зачем?

Бероун повернулся ко мне.

— Могу ли я взамен попросить, чтобы ты снова посетил меня? Скоро?

— Да, — удивленно ответил я. — Я бы с удовольствием.

— Смотри, Ричард! — сказал Марко. — Ты даже получил работу! А теперь бей его по голове, и покончим с этим.

Бероун побледнел, а Марко со свирепой улыбкой добавил:

— Отцу понравится, что мы ударили тебя по голове.

— Лучше бы ты этого не делал, — отчаянно сказал Томас. — У меня очень слабая голова — так говорит отец...

— Заткнись! — выпалил Марко, но я сказал:

— Подожди.

— Ричард, какого дьявола?

— Бью его по голове, — ответил я.

Я знал, что Томас закрывает глаза, когда целуется; он шутил над этим в ту ночь, когда мы встретились. Поэтому я вложил шпагу в ножны, обнял его и накрылся отсыревшим плащом, пряча от его взгляда Айвена и Марко, а его от них. Было даже приятно: он дрожал всем телом, прижимаясь ко мне. Я поцеловал его, и немного погодя он стал отвечать на поцелуи, как всегда.

За нашими спинами Марко и Айвен грабили карету. Я постанывал от удовольствия, так что Томас их не слышал и не думал о них. Он плотнее прижимался ко мне. Руки у него перестали дрожать и гладили мою спину. Я не знал, долго ли мы сможем так стоять. Я хотел прижать его к стенке кареты, что было бы глупо, или к одному из этих чертовых деревьев — а это было бы трудно. Чем больше я об этом думал, тем больше хотел... Поэтому я с облегчением услышал голос Марко:

— Уходим!

— А как же его кольца? — жалобно спросил Айвен.

Я оторвался от Томаса Бероуна.

— Оставь в покое эти проклятые кольца, — хрипло сказал я. У меня плохо получалось дышать ровно. — Садись в карету, Томас, и пригни голову. — На дороге был разбросан багаж: рубашки, чулки, камзолы, раскрытые ящики, книги. — Оставь это! Оставь и садись! Нет, Марко, не надо!

Но на этот раз меня не послушали. Марко локтем ударил его по почкам, связал руки шейным платком, затолкал в рот чулок и оставил лорда Томаса Бероуна в карете, чтобы его там нашел следующий путник.


По уговору мы встретились в таверне «Четыре лошади» на боковой дороге в Азей, примерно в миле за городом. Марко и Айвен в задней комнате разбирали добычу — от великого множества монет до булавок для галстука, украшенных драгоценными камнями. Мне они обрадовались.

— Ну что, — сказал Айвен, буквально подпрыгивая, — проделаем это еще раз, а?

— Нет.

— Нет? Но ведь все прошло замечательно! Ты теперь больше чем Джентльмен-Грабитель — ты Грабитель-Любовник! Через неделю о тебе будут песни петь. Даже раньше!

— И не только, — рассмеялся Марко. — Да они выстроятся на большой дороге, чтобы ты их «ударил».

— Только смотри, чтобы они при этом не окочурились! — сказал Марко; это было его представление о шутке.

— Нет, — снова сказал я, взял его фляжку и выпил. — Я несколько часов пролежал в траве, промок, и мне было скучно. Мне нужно смазать шпагу, а ведь я ею и не воспользовался. Пришлось всю дорогу сюда идти пешком. И я целый день не упражнялся.

Марко посидел немного, положив руки на стол.

— А деньги?

— Их я возьму.


Несколько недель мы с Джесс жили хорошо. Вернули ее белье, и я купил ей платье, почти новое, белое, все в ярких цветах. Оно было слишком хорошо для Риверсайда, но она надевала его для меня дома и в нем пошла на дело с трюком «пропавший кошелек»: аккуратно причесанная, в чистых юбках она выглядела в глазах всего света избалованной дочкой сельского сквайра.

Вернулась она домой поздно, раскрасневшаяся, пьяная, волосы частью подобраны, частью свисают на лицо. Я не заметил, что уже стемнело: я упражнялся, а это обязательно нужно делать, работаешь ты или нет, и я даже не видел, есть ли еще кто-нибудь.

— Смотри! — сказала она. — Смотри, что он мне дал!

Она развела волосы и показала золотое ожерелье, витое и с камнями.

— Склепанное, — сказала она. — И поддельное. Но в следующий раз будет настоящее. — У ее поцелуя был вкус бренди. Ее любимого напитка, когда она могла его получить. — Я поднимаюсь в мире.

Я не спросил ее, что случилось. Всякое бывало. Потом услышал от Ловкача Вилли, что Джесс едва не разоблачили на Тилтон-стрит. Мужчина с ожерельем поручился за нее, а потом угостил выпивкой.

Ожерелье она продала и купила еще платьев. Но, когда вернулась из экспедиции в город, не стала хвастать своим хитроумием, как обычно. Иногда она просто не хочет об этом говорить.

Это дало мне больше времени для упражнений. Лето выдалось жаркое, и в наших комнатах было душно. Джесс считала, что мне нужно выйти во двор. Но там слишком много зрителей, а мои приемы никто не должен знать. Бой выигран, когда противник не может предсказать твой шаг.

Джесс сказала, что мои бесконечные упражнения ее не развлекают, и стала все больше времени проводить в тавернах Риверсайда. Это, пожалуй, была не слишком удачная мысль. Я видел, что у нее иногда дрожат руки. Такими не выудить кошелек у джентльмена. Но она возвращалась домой с разными безделушками и браслетами.

— Я иду в гору, — говорила она всем, кто спрашивал. — Клиенты такие дураки, если знаешь, как с ними обращаться.

Никто ей не возражал. Может, потому что она делилась с подругами в «Девичьем капризе» безделушками — теми, что не оставляла себе и не могла продать.

Можно было бы подумать, что ей хватает развлечений, но она начала брать мои вещи, бегала по комнатам в одном моем поясе для оружия, играла в детские игры с моими подсвечниками-драконами, снова и снова перебирала мои рубашки в поисках дыр... Когда она схватилась за мои ножи, я не выдержал. Лезвия должны быть совершенными — и оставаться такими все время.

— Это не игрушки, — сказал я, — и они не твои. Не трогай.

Она взяла мой стеклянный кинжал, подняла вверх свои блестящие тяжелые волосы и заколола им. Получилось красиво, и я так и сказал ей. Она только вскинула голову.

— Рада, что тебе понравилась, — и вышла.

С этого времени я оба своих ножа носил с собой.

Вечер был теплый, и я упражнялся. Утром мы с Джессамин проснулись рано и медленно и лениво наслаждались друг другом, пока сквозь щели ставен не пробилось солнце. Тогда мы оторвались друг от друга, уничтожив единое целое, в которое превратились. Я лежал в постели, вытираясь концом простыни, и смотрел, как Джессамин над тазом растирается мокрой губкой. Она сама походила на статуэтку из слоновой кости — гладкие совершенные изгибы, светлые волосы золотистым водопадом падают на плечи. Она не попросила помочь ей причесаться. Быстро, деловито заплела толстую косу, свернула и заколола стеклянным кинжалом. Надела белую льняную блузу, голубую длинную льняную юбку и корсет и начала украшать себя безделушками, которых насобирала. Мне они показались слишком кричащими, но я смолчал: ей не нравится, когда я высказываю свое мнение. Она говорит, что знает свое дело лучше.

— Я ухожу, — сказала она.

Я спросил:

— Тебе действительно нужно уходить?

— О да, — оживленно ответила она. — Он ведет меня обедать в «Голову короля».

Я никогда не слышал о таком месте. Поспал еще немного. Потом встал, умылся во дворе, оделся и пошел поискать, чем перекусить. В «Девичьем капризе» приглашения на работу меня не ждали. И Розалин ни о какой случайной работе не слышала. Поэтому я пошел домой и стал упражняться.

Я работал над приемом, который в последней дуэли едва не привел к моему поражению. Вначале мне следовало отчетливо увидеть противника, а потом стать им; сперва я проделывал упражнение так медленно, что даже ребенок мог бы пробить мою защиту, потом все быстрее и быстрее.

Уже темнело, когда вернулась Джесс в яркой шали с бахромой. Она попробовала пощекотать меня этой бахромой. Я отмахнулся от нее, как от мухи: она знает, что меня нельзя отвлекать, когда я работаю. Я десятки раз говорил ей это.

— Рича-а-ард, — пропела она, — как тебе нравятся мои новые тряпки?

— Потом.

У меня на груди выступил пот. Но я должен был овладеть новым приемом — я должен быть уверен, что в следующий раз могу рассчитывать на него и проделаю все это так быстро, что противник даже не заметит.

— Ну послушай, — смеялась она. Задевала меня шалью, как осмелевший ребенок, и отскакивала.

— Перестань, Джесс.

К фехтовальщику опасно подбираться незамеченным.

— Нет, это ты перестань. — Она отвлекала меня, ходила по небольшой дуге на краю моего поля зрения. — Можешь поупражняться позже. Разве ты не хочешь немного позабавиться?

— Мне не нравится «забавляться».

— Не нравится? Больше не нравится? — Она расстегнула корсет и показала мне голое плечо, как какая-нибудь уличная девка. Я видел это краем глаза, но не обращал внимания. — Нравится тебе то, что ты видишь?

— Пожалуйста...

— Ты знаешь, я здесь не только, чтоб украшать эту комнату.

— Знаю. — Я старался не говорить резко и раздраженно: она мешала мне упражняться, но в моем голосе это слышалось. — Я знаю, знаю, но, пожалуйста, заткнись.

— Не заткнусь! — вдруг взвизгнула она и схватила меня за свободную руку — этого я не ожидал, но руку со шпагой на всякий случай убрал. — Посмотри на меня! И послушай!

Пот заливал мне глаза, и я почти ничего не видел.

— Тебе на меня плевать, сукин сын, деревенщина! Ты думаешь только о своей шпаге! Ты бы уже умер, если бы не я! — Не знаю, как я разбирал ее слова — так громко и так визгливо она говорила. — Думаешь, ты слишком хорош, чтобы зарабатывать на жизнь, как все мы, ну так позволь тебе сказать вот что: я делаю все, чтобы выжить, а ты даже не замечаешь! Возомнил себя дворянином? Думаешь, ты слишком хорош, чтобы что-то делать, только упражняешься со шпагой до следующей большой дуэли. Где ты всего этого набрался? Почему считаешь себя лучше нас? — Я не знал, как ее остановить. — Посмотри на меня! Ждешь дома, когда я выручу что смогу за то, что делаю, и принесу, а сам считаешь, что я потеряла себя, так вот, я лучше, чем ты когда-нибудь будешь, ты даже работу найти не можешь, нет, я не бешусь, я черт знает как спокойна, когда имею дело с такими выродками, как ты, Риверсайду ты не нужен — и мне ты не нужен!

Джесс выдернула из волос стеклянный кинжал. Ее всю окутало серебро, так что, должно быть, светила луна. Она шла на меня с ножом, по-прежнему бранясь. Надо было заставить ее замолчать.

Луна была такой яркой, что отбрасывала тени.


Утром, едва взошло солнце, явилась Кэти Блаунт. Она снова и снова стучала в дверь, а когда открыла — увидела и засунула в рот оба кулака.

— Она визжала, — пытался я объяснить, но она повернулась и убежала.

После этого меня некоторое время сторонились. Держались на почтительном расстоянии, а я не возражал. Мне вообще никогда не нравилось, когда вокруг меня теснятся люди. Потом в городе появился новый фехтовальщик, вульгарный и хвастливый, чертовски раздражительный. Я бросил ему вызов, убил одним чистым ударом прямо в сердце и после этого снова стал лучшим клинком Риверсайда. Джинни Вендалл была недовольна — она только что связалась с Хьюго Севиллем, и сейчас было опасно избавляться от него, не говоря уж о том, что глупо. Хьюго работает на свадьбах; Хьюго проводит показательные бои; Хьюго сразился бы и с золотистым ретривером, если бы это сделало его популярным у аристократов или если бы ему хорошо заплатили.

Я больше не ходил в «Девичий каприз», даже в конце лета. Похлебка у Розалин вкуснее, а мой кредит у нее кажется неистощимым.

Именно здесь меня нашли Марко и Айвен после памятной летней прогулки и обрадовались мне, как давно исчезнувшему другу. Не хочу ли я снова стать разбойником? — спросили они. Не хочу ли на этот раз заработать настоящие деньги? Они слышали, что летом мне приходилось туго, а дворяне еще не вернулись в город, так что работы не найти, ночи же становятся холодными. Им меня не хватало в Хартшолте, очень не хватало, хотя мой стиль там был не нужен, а сейчас они вернулись в город, и как насчет этого?

Я сказал им «нет». Неважно, что они предлагают и как мне живется.

Я больше не пойду на это.

Это ведет к таким вещам, о которых лучше не думать.

И это ничуть не весело.


Выбрать рассказ для чтения

47000 бесплатных электронных книг