Евгений Филенко

Два белых солнца над пустыней

— Нет, — сказала Светлана. — Ни за что!

— Но вы даже не дослушали, — укоризненно промолвил доктор Джонатан Уларапу.

Недавно избранного президента COSPAR, Международного комитета по космическим исследованиям, за стенами офиса и в прессе называли не иначе как доктор У, проводя тем самым незримые параллели с персонажами классических комиксов, по большей части безумными учеными. Доктор У, выдающийся астрофизик-теоретик и научный руководитель многих космических миссий, был, однако же, человек в высшей степени здравомыслящий. Но он все еще не освоился в новых апартаментах и сильно терялся при общении визави с теми, кого обычно отправлял в дальний космос воплощать свои проекты.

— При всем уважении, — твердо заявила Светлана. — Я не гожусь на должность смотрителя зоопарка.

Доктор У тяжко замолчал, обдумывая доводы, которые не задели бы ничьего самолюбия.

— Вы ставите всех нас в ложное положение, Светлана Ахметовна, — вмешался Иван Андреевич Глумов, директор Российского космического агентства. — По результатам глобального опроса...

Светлана закатила глаза:

— О-о, час от часу не легче!

Глаза были большие, безупречно голубые, в обрамлении таких густых ресниц, что казалось, будто те растут в два ряда. «Где мои полсотни лет», — невольно подумал директор Глумов. Вслух же сказал:

— Опрос проводился как среди специалистов в области астронавтики, так и среди обычных граждан. Во всех странах, на всех континентах. У вас не должно быть сомнений в его авторитетности.

По лицу Светланы можно было понять, что сама вменяемость всех присутствующих в штаб-квартире COSPAR сановных лиц вызывает у нее громадные сомнения.

«Не понимаю, что все в ней находят, — думал доктор Уларапу. — Бледная, круглолицая. Волосы, как из соломы. И характер! Такого скверного характера нет ни у кого из моих заместителей. Хотя...» Родители президента всю жизнь прожили в самом сердце Австралийского континента, его ближайшие родственники и по сей день отказывались покинуть окрестности Дарвина. Доктор У был первым коренным австралийцем на столь высоком посту. Поэтому у него были своеобразные представления о женской красоте. При виде ожесточенного, в пятнах от сдерживаемой ярости, Светланиного лица доктор У не испытывал уже прежнего восторга от всей этой затеи. «Профессионалы высшей пробы, — думал он обреченно. — Сильные, упрямые, самодостаточные. Они лучше любого из нас знают, что такое идеальный экипаж. Найди пять идеальных команд, возьми из каждой самого лучшего, помести в замкнутое пространство, и получишь мешок с дикими кошками. Или зоопарк, как справедливо заметила эта бледнолицая леди. С открытыми клетками. Они сожрут друг дружку».

— Это очень ответственное задание, — сказал доктор У, борясь с неодолимым желанием отвернуться к стене. — Быть может, самое ответственное в вашей богатой событиями жизни. Не знаю, надолго ли потомки запомнят эти ваши межпланетные прыжки. Потомки вообще имеют склонность забывать незначительные факты...

Директор Глумов глядел на него как на идиота. «Если вы, сэр, желали все испортить, — читалось в его глазах, — вам это блестяще удалось».

— Миссия «Гиппарх» — это билет в историю, — уныло закончил доктор У.

— Нет, — повторила Светлана. — Прошу рассмотреть другие кандидатуры.

— Человечество выбрало вас! — сказал доктор У отчаянным голосом.

— Человечеству стоило узнать и мое мнение, — лязгнула Светлана. Металлические нотки в женском голосе казались инородными телами, титановыми стяжками в живой плоти. — Я свободна?

Директор Глумов тяжко вздохнул. Ему не нравилось то, что он собирался сделать, но новоиспеченного президента следовало выручать.

— Светлана Ахметовна, я могу просто приказать.

Строптивая дамочка стояла перед ними по стойке «вольно», заложив руки за спину и уставясь в пол. Как нашкодившая гимназистка на педсовете. Острый носик под русой челкой покраснел, губы дрожали. «А ведь она сейчас разревется!» — с ужасом подумал Глумов. Он-то опасался, что Светлана сорвется и покатит всех присутствующих, невзирая на чины, черным русским словом. По слухам, за ней такое водилось. Но что срыв может обернуться простыми бабьими слезами, он предвидеть не мог.

— Выбор невелик, — продолжал Глумов, сознавая себя последней сволочью. — Отставка, досрочная пенсия... Или частные компании. Как вам такая перспектива?

— Ну-ну, директор, — попытался было вмешаться доктор У. — Зачем же обострять!

— Не хочу приказывать, — сказал Глумов. — А вы не хотите в отставку. Видите, как дивно совпадают наши желания!

— Хорошо, — сказала Светлана бесцветным голосом.

— Аллилуйя! — широко улыбнулся доктор У. — Верное решение. Только вы способны справиться с великой миссией...

— Минуту, сэр. — Глумов положил сухую, пергаментную ладонь на темное запястье доктора У. — Командир Байрамова, повторите ваше согласие, чтобы слышали все. Для истории.

— Я согласна принять на себя руководство вашей безумной затеей... миссией «Гиппарх». — Последнее слово в ее устах прозвучало как ругательство. — Теперь я могу быть свободна?

Когда дверь за нею затворилась, доктор У облегченно выдохнул и рассмеялся.

— Для истории, говорите? — спросил он.

— Пустяки, — откликнулся из своего угла протоколист. — Про безумную затею мы вырежем.

— Н-да... Кто у нас на очереди? — осведомился доктор У. — Командир Монкрифф, не так ли?

— Уступаю вам место, Джейк, — сказал Глумов, демонстративно отъезжая в своем кресле от громадного подковообразного стола.

Директор НАСА Джейк Темпл занял его место рядом с доктором У.

— Должен предупредить, джентльмены, — объявил он. — Монк также не в восторге от предлагаемой ему высокой чести. Еще меньше его вдохновляет перспектива быть всего лишь пилотом миссии, а не руководителем.

— Равно как и командир Люстиг, — ввернула Джина Мартинелли, директор Еврокосмоса.

— Да, — сказал Темпл. — Эти мне супермены... Предвижу, что над речью командира Монкриффа для истории придется особенно кропотливо поработать. Сомневаюсь, чтобы после купюр там сохранилось что-нибудь помимо приветствия.

— Что ж, напомню, господа, — величественно произнес доктор У, внезапно преображаясь в президента COSPAR, каким все ожидали его видеть. — В опросе принимали участие жители всех континентов. Не исключая Австралии, храни ее Господь. Госпожа Байрамова победила за явным преимуществом. Будем уважать выбор наций.

— Вы хитрец, Иван, — сказал Темпл с упреком. — Откопали в сибирской тайге русскую красотку, отряхнули от снега и слепили из нее диву. Когда фермер из Айовы видит перед собой на телеэкране живописную мордашку вашей девочки и, скажем, чугунную рожу командира Монкриффа... Да он вообще ничего не видит, кроме ее глаз, зубов и бюста! Он теряет всякое представление о патриотизме...

— Скажите спасибо, Джейк, — проворчал Глумов, — что ваши фермеры не видели командира Байрамову в купальнике. Могли бы сгоряча выбрать ее губернатором.

Дорогой Дневник!

Мне совсем не хочется впутываться в эту аферу. Но у меня нет разумных аргументов, чтобы отнекаться, а послать к черту таких людей язык не повернется. Хотя, возможно, следовало бы.

Да, я считаю, что миссия «Гиппарх» — это авантюра. И в научном смысле, и в техническом. Так бывает, когда в естественный ход событий вмешивается Большая Политика. Им, видите ли, вздумалось отметить круглую дату в истории космических исследований чем-то особенным, прорывным. Так было, когда американцы отправились к Луне. Они просто обогнали свое время. А потом время отыграло свое, и никто не летал на Луну еще очень долго.

То же и сейчас. Боссы решили выпрыгнуть из собственных штанов. По логике вещей, миссия вроде нашей могла бы состояться лет через сто. Сейчас в ней нет никакого смысла. Но так удачно — или неудачно! — сложилось, что замаячила круглая дата. И еще в калифорнийской Пасадине внезапно построили арпионный двигатель. Все одно к одному! Сохранялась надежда, что движок не оправдает ожиданий. Взорвется на стенде. Вообще не заработает. Но! Подлость в том, что он работает и не взрывается. Как уверяют, там нечему взрываться. Все, что может арпионный двигатель, это порождать импульс. Или не порождать. Как хренов кальмар из своего реактивного сопла.

Сами конструкторы, похоже, не слишком понимают, что за диво удалось им создать. Принцип действия имеет касательство не к R-пионам, как можно заключить из названия, а к дополненным бранам. Просто кому-то из теоретиков взбрела на ум арфа как метафора прикладной теории струн. Один из консультантов пояснял: «Арпионный привод — это такая мутная хрень, которая позволит перемещаться вдоль квантовой струны из одной точки вселенной в другую с неограниченной скоростью». Поговаривают, что идею этого движка нам подбросили инопланетяне. С неполным комплектом документации.

Все твердят, что я вошла в историю. Я думаю, что влипла.

Вечером в отельном баре встретила Палому Флорес. Можно было ожидать, что горячая латинская штучка захочет выцарапать мне глаза. Но все обошлось. Она старается не выглядеть огорченной. Улыбается во всю шоколадную физиономию. Даже пыталась угостить меня текилой. Тоже мне вызов!.. Мы опрокинули по два шота текилы, выпили бутылку русской водки и за полночь расстались отвратительно трезвые и печальные. Даже посуду в баре не побили.

Палома не знает, что я хоть сейчас готова уступить ей свое место.

Кажется, это мой последний вечер на воле. Меня уже предупредили, что завтра вокруг отеля будет выставлена охрана. Я буду ограничена в свободе передвижений. Ну, как и все остальные члены команды. Наступает веселая жизнь под присмотром служб предполетного контроля. Тренировки, обучение, анализы, медосмотры. Все по-взрослому, как на заре пилотируемой астронавтики. Никакой личной жизни. Ее и так не было, сожалеть не о чем. Большой Брат следит за вами, везунчики вы наши.

— Дамы и господа, приветствуем всех на пресс-конференции, посвященной проекту «Гиппарх». С удовольствием представляем международный экипаж, которому предстоит осуществить самую грандиозную миссию в истории пилотируемой астронавтики. Список кандидатов был составлен по национальным квотам от всех стран и континентов планеты Земля и предложен на глобальное голосование. Все претенденты имеют впечатляющий опыт космических полетов, к ним предъявлялись самые высокие требования. На последнем этапе отбор выполнялся профессиональным сообществом. Рад заметить, что имена финалистов ни у кого не вызвали сомнений.

Светлана Ахметовна Байрамова, командир, первый пилот, Российское Космическое Агентство.

Эдвард Скотт «Монк» Монкрифф, второй пилот, НАСА.

Райнер Мария Люстиг, резервный пилот, главный инженер миссии, интеллектроник, Европейское Космическое Агентство.

Эрик Чан, научный специалист, физик, астроном, планетолог, Сингапурское Космическое Агентство.

Небушаднеззар «Неб» Кимамета, научный специалист, медик, биолог, Африканская Объединенная Космическая Корпорация.

Итак, ваши вопросы.

— Василий Демченко, «Москва-Пресс-Офис». Светлана Ахметовна, как ваши родители отнеслись к тому, что вы отправляетесь в самое дальнее путешествие в истории человечества с неясными перспективами возвращения?

— Командир Байрамова, позволяю вам не отвечать на этот вопрос.

— Я отвечу. Господин Демченко, очевидно, был невнимателен, поскольку я уже несколько лет как осиротела.

— Мне очень жаль, я не знал...

— Эта информация есть в биографической справке. Мой отец, пилот-испытатель Ахмет Юнусович Байрамов, погиб десять лет назад. Думаю, его слова были бы таковы: если погубишь корабль, людей и себя, дочка, домой лучше не возвращайся... (Смех в эфире.) Моя мама, Надежда Александровна, педагог, умерла два года назад. Узнай она о моих планах, слов было бы меньше, чем слез.

— Рашель Хаддад, «Франс-Пресс». Как ваше решение встретил бывший супруг?

— Командир Байрамова, вы вправе игнорировать подобные вопросы.

— Я просила его присмотреть за домом, садом и кошками. Он был так мил, что согласился.

— Как зовут ваших кошек и сколько их?..

— Боб Ченс, агентство «Ройтерз Юниверс». Командир Монкрифф, вы по-прежнему считаете верным свое решение оставить астрофизика Грегори умирать в геологической системе Пантеон?

— Командир Монкрифф, можете не отвечать.

— Мистер Ченс, надеюсь, для вас не будет открытием, что система Пантеон находится на Меркурии. Или будет?.. Следовательно, она не может именоваться геологической. Это экзопланетарная система, вам следовало бы лучше подготовиться к пресс-конференции, сэр. (Протестующий гул в эфире.) Я здесь не затем, чтобы кому-то понравиться, джентльмены. Для того есть другие кандидатуры... Напомню вкратце. Когда мы прекратили поиски, с момента последнего выхода доктора Грегори на связь прошло восемнадцать часов. Дыхательной смеси у него оставалось на шесть часов автономного существования. Добравшись до ровера, он существенно увеличил бы свой срок выживания. Но мы обнаружили пустой ровер доктора Грегори за девять часов до прекращения поисков. Если бы вы задали себе труд ознакомиться с материалами комиссии НАСА по инциденту «Пантеон», то уяснили бы, что шансов на благополучный исход не было никаких, а мы все сэкономили бы время. Решение покинуть поверхность Меркурия было сложным, но правильным.

— Намерены ли вы точно так же обойтись с вашими спутниками по миссии «Гиппарх», если сочтете, что у них нет никаких шансов?

— Командир Монкрифф, вы можете...

— Если вы не в курсе, сэр, у миссии есть руководитель, и вопрос оценки шансов находится не в моей компетенции.

— Хаддад, «Франс-Пресс». Командир Монкрифф, как вы отнеслись к тому, что вами будет командовать русская женщина?

— Это не мой выбор, мэм. Как всякий убежденный демократ, я умею уважать чужое мнение. Думаю, все дело в моем скверном характере. И я неважно выгляжу в купальнике. (Гул в эфире, перемежаемый свистом.)

— Эрвин Верст, агентство «Дойче Нетцверк-Агентур». Командир Люстиг...

— При всем уважении, господин Верст, предпочитаю, чтобы в рамках этой миссии ко мне обращались «доктор Люстиг».

— Доктор Люстиг, сколько времени вы потратили на восстановление системы ориентации космического корабля «Свалинн»?

— Двадцать семь часов.

— Все это время вы не спали, не пили и не ели, оставались в скафандре и не покидали забортного пространства, не так ли?

— Абсолютно, господин Верст. Справедливости ради следует уточнить, что система жизнеобеспечения скафандра модели «Викинг», мужской вариант, предусматривает снабжение астронавта питательными жидкостями. В моем случае это был сок лайма, который я с тех пор возненавидел.

— Но спасательный корабль ЕКА был уже на подлете.

— У меня нет привычки полагаться на помощь со стороны, хотя бы даже и гарантированную.

— Лу Корбетт, информационное агентство «Пан-Африк». Доктор Кимамета... Вы ведь не станете возражать против такого обращения?

— С какой стати? Я и есть доктор. Во всех смыслах, не исключая медицинского. (Смех в эфире.)

Дорогой Дневник!

Мы зубоскалим, показываем большие пальцы, демонстрируем энтузиазм. А потом расходимся по своим домам, даже не обмениваясь взглядами. Это не команда. Это пять человек, которым не хочется терять время на глупости.

Китаец ведет себя подчеркнуто уважительно, но при этом держит громадную дистанцию. Отсиживается за Великой китайской стеной, или что там у них в Сингапуре есть великого. В COSPAR сочли, что в экипаже должен быть китаец. Ну-ну. Отзывы о нем благоприятные, а значит, и хлопот не будет. Не слыхала, чтобы китайцы кому-то доставляли хлопоты.

Немец держит свои амбиции в большом кованом сундуке под амбарным замком. И он лютый технарь, ему нет дела до иерархии. Он меня немного пугает. Эти его окуляры-компьютеры!.. Кажется, он столько времени провел среди механизмов, что и в себя тайком вмонтировал какие-нибудь микрочипы. И он единственный понимает принцип действия арпионного привода. Либо техничнее других прикидывается, что понимает.

Не представляю, что делает в экипаже африканец. Ну да, медик. В экипаже нужен медик. Но это короткий полет, никто не успеет простудиться. Необходимость в биологе вообще под большим вопросом. COSPAR считает, что в экипаже должен быть африканец... Не знаю о нем ничего. Зато он единственный, кто получает удовольствие от своего положения. Улыбка его, шириной в полметра, вполне натуральна. Некоторые любят быть в центре внимания. Особенно если прежде никогда там не бывали. Неб Кимамета, извините за каламбур, темная лошадка. Ненавижу отправляться в полет с темными лошадками, какого бы цвета ни была их кожа.

Самая большая засада — это, конечно, Монк. Сплошные комплексы. Да, он хотел стать командиром миссии. Нет, он им не стал. Да, он опытный черт. Нет, не лучший, всего лишь номер четыре в рейтинге НАСА. В миссию он попал благодаря везению, с чем никогда не смирится. Лучший у них Старый Митч Бауэр, он действительно старый, еще пара каботажных рейсов — и в отставку. Номер два, Райан Шор, встрял в губернаторскую гонку и вправе послать к черту кого угодно. Он, собственно, и послал. Третий... Третья в рейтинге Палома Флорес, и это я перебежала ей дорожку. Объединенные Нации отдали мне больше голосов, я автоматически становлюсь командиром миссии, и я женщина. Две женщины на первых постах в экипаже экспериментальной миссии — это слишком даже для Большой Политики.

Кстати, «Монк» по-английски означает «монах». Нет прозвища без смысла. Думаю, в старые времена он с радостью отправил бы меня на костер.

Из Пасадины на встречу с нами приезжал доктор Калошин, главный по арпионной физике. Он похож на Деда Мороза, расстриженного в банщики. Маленький седобородый крепыш. Конечно же, русский, сибиряк. Пал Саныч Калошин. Взирал на нас с сочувственным любопытством, меня облобызал по-отечески, потом секретничал с Чаном и Люстигом. Видно было, что наша миссия и ему кажется авантюрой, но по своим причинам.

Интересно, есть ли рейтинги у нас? Хотелось бы заглянуть в них одним глазком. Подозреваю, что я даже не в первой пятерке. Ах! Какой удар по родному мужскому шовинизму!..

Арпионный космический корабль «Гиппарх» был собран на орбитальной верфи за рекордные два года. Светлана слышала о бешеной активности в ближнем приземелье, но в ту пору ее занимали иные заботы. Она только что вернулась из тягомотной миссии к Венере (мобильная лаборатория, восемь кораблей сопровождения и связка грузовых платформ), все время было занято отчетами. К включению в кандидаты проекта «Гиппарх» отнеслась с философским равнодушием: ее постоянно куда-то включали, делегировали и кооптировали. Но вызов на ковер в штаб-квартиру COSPAR не входил к число событий, которыми можно было пренебречь. Чиновники из правительства вели себя с наглой предупредительностью асфальтового катка. В родном Агентстве возможность отказа даже не рассматривалась. Два часа на сборы, аэрокаб с гербом на борту, стратолайнер до Парижа и... Вот-те здрасьте.

Светлана всегда недолюбливала Париж. Хотя никто ей не верил. Как можно не любить Париж?! Ах, Монмартр!.. Шанз-Элизэ!.. Тюильри!.. Здесь у нее начинала болеть голова, многолюдье улиц раздражало, неумолчный технологический гул вызывал неодолимое желание взять ящик с инструментом и подрегулировать расшатанный механизм. На счастье, офис COSPAR, куда Светлану доставили личным аэрокабом доктора У, размещался в тихом зеленом пригороде. Где ей и сообщено было о выборе наций, горел бы он синим пламенем...

Все это осталось в прошлом, на Земле.

Обитаемая зона орбитальной верфи. Никакого официоза. Никаких напутствий, накачек и благословений. Только родные и близкие. И операторы новостных каналов, беззвучно копошащиеся по ту сторону прозрачной гермозоны, куда же без них.

Светлана стояла у входа в галерею, что связывала верфь с «Гиппархом». Ее никто не провожал. Социальная автономность претендента — один из критериев отбора. Минимум родственных связей. Взрослые дети. Кредитная стерильность. Сирота и анахорет стал бы идеальным кандидатом. В этом смысле Светлана выглядела эталоном.

С остальными обстояло сложнее.

Доктор Неб обнимал сразу двух девиц в пестрых комбинезонах. Девицы рюмили, размазывая черными кулачками слезы по лакированным щекам, сам же Неб сиял оптимизмом. Похоже, он не чаял от них отделаться.

Эрик, опустившись на колено и возложивши правую длань на плечо крохотного мальчугана, что-то внушал проникновенным басом, в такт словам помахивая левым указательным пальцем. Пацанчик, прилизанный и наутюженный, походил на маленького робота. Вряд ли он понимал хотя бы половину адресуемых ему речей. Чуть поодаль стояла молодая китаянка с горестным выражением на безупречном лице.

Люстиг, поворотясь задом к прощальной мизансцене, меланхолично беседовал по небольшому монитору. Едва ли с семьей — возможно, с каким-нибудь умником из Пасадины.

Что касалось Монка... Мистер Монк тоже был один.

Их прохладные взгляды пересеклись. И даже, кажется, ненадолго сцепились... Нет, померещилось.

— Экипаж, прошу на борт!

Девицы тихонько взвыли. Китаянка потянула сына к себе. Она улыбалась, из очерченных каллиграфическим пером прекрасных глаз сами собой хлестали слезы. «Акварель», — завистливо подумала Светлана.

В галерею она вошла последней. Двое парней из стартовой команды отсалютовали ей. Люк закрылся, отсекая от прежней жизни.

На командном посту экипаж стоя ждал указаний. Так полагалось. Лица слишком спокойные для такой минуты. Что бы эти парни ни думали о миссии, каких бы внутренних демонов ни пестовали, перед стартом в душах всегда горит азарт.

Светлана с комфортом расположилась в кресле командира.

— Господа, за работу.

«Гиппарху» предстояло шесть часов на традиционной реактивной тяге уходить от Земли. Там, за Луной, вдали от орбитальных поселений и оживленных трасс, проснется арпионный привод...

...Или не проснется. Миссия завершится, не начавшись. И все вернутся к реальным делам, а не станут маяться фантастикой.

Дорогой Дневник!

Можно бесконечно мусолить план миссии. Зачитывать вслух с любого места, вывести на стену каюты вместо релаксирующих обоев. Это ничего не изменит. В сознании бывалого астронавта, поколесившего по Солнечной системе, не помещается дикая мысль о том, что до Юпитера мы долетим за паршивых четыре часа. Как до Нью-Йорка! Кабы не пояс астероидов, то и за два, но из-за метеоритной угрозы придется тормозить и совершать огибающий маневр.

Возле Юпитера предусмотрен первый и единственный пит-стоп, будет испытана в реальных условиях процедура арпионного торможения. То еще развлечение... Колонисты выполнят визуальный контроль корпуса «Гиппарха». С почтительного, конечно же, расстояния: защита корпуса будет поднята и отшвырнет любое инородное тело, будь то шальной астероид, будь то космический катер. Никто не станет опускать ее ради визитов вежливости, дорогое это удовольствие.

Затем арпионный двигатель будет запущен на полную мощь. Устремится вдоль квантовой струны или «собственного трека», как называет ее Люстиг, не отклоняясь под воздействием гравитационных полей. Если верить экспертам, в теории мы способны развить гиперсветовую скорость. Но это не входит в планы данной миссии. Хотя бы потому, что конструкция «Гиппарха» может не выдержать... Чего именно? Нагрузок? Искажений пространственно-временного континуума? Не стоит-де забегать вперед научной мысли. Как будто мы уже не забежали!.. На самоподготовке Люстиг, по своему обычаю — в раздражающе взвешенных выражениях, пояснил: корпус не проблема, хрен бы с ним, с корпусом. Никто не знает, как поведет себя структура космического вакуума, когда в нее со всей дури вдруг воткнется гиперсветовой шприц. Есть гипотезы, есть теории, но нет точного знания. А мы, что ни говори, все ж таки живые люди, не морские свинки, чтобы ставить на нас запредельные эксперименты.

Если я верно понимаю, задача миссии — продемонстрировать, что человечество совершило фазовый переход к эпохе галактической экспансии. Нет резона в военных конфликтах, религиозных распрях и прочей хрени, когда всех нас ждет Галактика.

Но чтобы проект «Гиппарх» не обернулся феерической вампукой, а утвердил торжество научной мысли, мы должны вернуться. Никакого избыточного риска. Очень быстро, прыг туда и скок обратно.

А теперь внимание: по расчетам, за восемь часов «Гиппарх» пересечет Солнечную систему и достигнет внешних границ пояса Койпера.

Койпер — это не просто далеко. Это чертовски далеко.

Если мы справимся, если «Гиппарх» не развалится при торможении, если никакие квантовые эффекты не лишат нас рассудка... Если мы вернемся... Тогда все в мире было не напрасно.

Мы сидим в своих креслах, перебрасываемся прохладными репликами и ждем промежуточного финиша возле Юпитера. Там впервые потребуется участие пилотов в управлении кораблем. Ничего нового, все это мы уже проделывали на тренажерах и возле Луны. Мы — это Люстиг, который уткнулся в свой планшет, Монк и я. Научные специалисты сочли, что сидеть и пялиться на серые экраны не лучший способ времяпрепровождения, и удалились каждый в свою лабораторию.

Наш привод игнорирует старину Ньютона: арпионное торможение — не энергозатратная борьба с инерцией, а банальное прекращение движения. Еще один нюанс, с которым мудрено примириться.

«Полный стоп», — говорю я.

Упругая волна приливает от пяток к голове. Момент слабой тошноты. Внезапное чувство, будто все твое существо устремляется куда-то в обратном направлении, туда, где оно было несколько сотен миль тому назад. На ногах не устоять — рухнешь колодой или, если успеешь сгруппироваться, осядешь на задницу. Но мы сидим в креслах и потому переживаем это необычное ощущение разделения души с телом без последствий. И это все.

«Гиппарх» прибыл на орбиту Юпитера.

Классической астронавтике конец. Межпланетные перелеты превращаются в каботаж. Небритые дальнобойщики с пивом и девками. Японские туристы с фотокамерами. Русские колонисты с богатым духовным миром.

Даже не знаю, радоваться или грустить.

— «Гиппарх», добро пожаловать в систему Юпитера.

— Благодарим. Здесь командир Байрамова. С кем я говорю?

— Диспетчер Мартынов, научная станция «Каллисто». Приступаем к внешнему осмотру корпуса. Желаете услышать директора Кларка?

— Нет необходимости.

— Это правда, что к вечеру вы будете в Койпере?

— Смотря что считать вечером.

— Вы в курсе, что «Гиппарх» со стороны похож на статую Христа-Искупителя в Рио?

— Да, мне говорили. Не будем засорять эфир лирикой.

— Визуально с вами все в порядке. Протоколы осмотра транслируются на ваши компьютеры.

— Доктор Люстиг?

— Подтверждаю прием протоколов, командир.

— «Каллисто», мы признательны за радушный прием. А теперь держитесь от нас подальше, мы начинаем разгон.

— Мегаметр пустоты вам по курсу, «Гиппарх».

— Мегаметра будет маловато, но спасибо.

Дорогой Дневник!

Арпионный привод делает забавным анахронизмом психологическую совместимость экипажа. Нужно быть законченным психом, чтобы испортить отношения с коллегами за сутки полета. Но психи летают в космос только в плохой старой фантастике. Даже Монк, при всем его гоноре, не успеет мне всерьез досадить. Надеюсь.

Опять же из старой фантастики: наконец-то станет жизненной ситуация, когда астронавты, пускаясь в опасное межпланетное путешествие, знакомятся на борту корабля.

Люстиг: «Командир, хотите посмотреть, как выглядит старт арпионного корабля со стороны?»

Я: «Спасибо, насмотрелась».

Люстиг: «Это не анимация и не тренажер. Юпитер был так мил, что к протоколам пристегнул полученное с Земли видео нашего ухода с лунной орбиты».

Монк: «Я не прочь взглянуть».

Неб (возникая у меня за спиной и шумно устраиваясь в пассажирском кресле): «Командир, ну пожа-а-алуйста...»

Я: «О боже...»

На главном экране возникает картинка. «Гиппарх» в цвете и объеме, в масштабе тысяча к одному. Вместо задника красивое звездное небо с белыми лоскутками туманностей. В правом нижнем углу слабый отсвет невидимого лунного диска. Снимал, как я понимаю, какой-то дрон-смертник, потому что все обитаемые объекты были загодя удалены из зоны старта. Так сказать, во избежание. Оператор Мартынов отметил сходство корабля с заваленной набок статуей на массивном постаменте. А по-моему, куда более сходственно с авангардным подсвечником.

Подсвечник висит в пространстве, словно бы сам не понимая, как и зачем тут оказался.

Затем он исчезает. Просто исчезает, без дешевых эффектов и небесных знамений. Был, и нет его. Как раз в тот момент, когда я произнесла сакраментальную фразу: «Мистер Монк, разрешаю старт».

Все зрители, не исключая меня, синхронно исполняют вздох облегчения и восторга.

Спустя мгновение картинка забивается помехами и гаснет. Смертник получает свое по полной.

К такому положительно нельзя привыкнуть.

Сверхъестественная скорость выметает из меня остатки сомнений, сдувает налет цинизма. Я ужасно хочу, чтобы все получилось.

— Командир, у нас проблема.

— Райнер, оставьте голливудские шуточки при себе.

Люстиг отбросил окуляры на залысый лоб и посмотрел на Светлану стеклянными глазами, в которых не читалось и тени тревоги. Это в нем всегда сбивало с толку.

— Простите, командир, — сказал он. — Привод развил импульс выше того, что предусмотрен программой полета.

Светлана удержала мгновенно возникший в голове естественный вопрос: «Как такое возможно?». Еще будет время.

— Чем это грозит кораблю?

— Кораблю — ничем. — Люстиг в очередной раз продемонстрировал свою приверженность точным формулировкам. — Но есть угроза задачам миссии.

— И экипажу, — ввернул Монк.

— Да, — согласился Люстиг. — Экипажу, а следовательно, и миссии.

— То есть мы неуправляемо летим невесть куда? — уточнила Светлана.

— Именно так, командир, — подтвердил Люстиг.

— Мистер Монк... — начала было Светлана.

Научные спецы! Их кресла пустовали.

Чтобы вернуть этих раздолбаев из лабораторий, потребуется время. Но каждая секунда увеличивает неопределенность.

Торможение будет мгновенным и безынерционным, хотя обратного рывка... когда душа отделяется от тела... не избежать.

Светлана вдавила сенсор общей тревоги. За спиной нервно, с пульсациями застонало. «Надеюсь, дело ограничится синяками».

— ...полный стоп, — закончила она.

— Выполнено, командир, — откликнулся Монк.

Очень быстро. Должно быть, отключил привод, пока она размышляла о последствиях.

— Мы продолжаем движение, — сообщил Люстиг невыносимо спокойным голосом.

«Какого черта?!» — подумала Светлана.

— Мистер Монк, повторить процедуру торможения.

— Уже, командир.

«Слишком скоро соображаешь, сукин сын».

— Райнер?

— Импульс сохраняется. И... м-м... нарастает.

«Так сделай что-нибудь, ты инженер!»

На командный пост ввалился Неб, прижимая ладонь ко лбу.

— Неловко говорить, — раздраженно объявил он, — но я рассек башку! Как на грех, не нашлось темного пластыря, посему буду ходить с белой блямбой на макушке, немым укором вашему хулиганству. Что у вас творится, коллеги?!

— Сядьте и заткнитесь, Неб, — лязгнул Монк. — Мэм, я предлагаю...

— И вы заткнитесь, мистер Монк.

Возникший неслышной тенью Эрик Чан, к его чести, никаких претензий не высказывал. Потирая ушибленное плечо, с каменным лицом тихонько занял свое место.

— Командир? — спросил Люстиг.

Светлана мысленно сделала глубокий вдох. Выругалась, тоже мысленно. Могла и вслух, никто бы не осудил.

— Гасите всю энергосистему.

— Командир, это чревато...

— Выполняйте, мать вашу.

Дорогой Дневник!

Кажется, ни черта у нас не вышло.

— Что скажете, Райнер?

— Во всяком случае, мы уже не летим, — осторожно заметил Люстиг.

— Ну хоть что-то, — проворчал Монк.

— И у нас появилось время для размышлений, — констатировала Светлана. — Состояние корабля?

— Сообразно ситуации, — сказал Люстиг. — Системы регенерируют после аварийного сброса. Все не так плохо.

— Ну, договаривайте, — буркнула Светлана. — Я отдала неверный приказ?

— В том-то и дело, командир, — вздохнул Люстиг.

— Райнер, не тяните резину, — сказал Неб. — Мы обречены, sawa?

— Вы отдали единственно верный приказ, — произнес Люстиг. — Но с запозданием. Это следовало бы сделать сразу, как только я объявил о проблеме. Но вы этого знать не могли.

— Надеюсь, — сухо заметила Светлана.

— Привод наращивал импульс за счет энергетических ресурсов корабля. Это штатная ситуация, она конструктивно предусмотрена. Но почему привод пошел вразнос, я ответить не готов. Для этого нужно вернуть его на стенд и провести ряд экспериментов. Все же арпионная физика во многом остается интуитивной, нежели формализованной.

— Звучит вдохновляюще, — сказал Монк. — Вы имеете в виду, Райнер, что привод мог сожрать всю энергию корабля для того лишь, чтобы унести нас к черту на рога?

— Близко к истине, Монк, — кивнул Люстиг. — И он своего добился в полной мере.

— То есть у нас нет энергии? — спросила Светлана.

— И мы у черта на рогах? — прибавил Монк.

— Именно так, господа, — торжественно заявил Люстиг. — Очень верное наблюдение. Мы в аду и с голым, простите за прямоту, задом.

— Супер, — сказала Светлана ясным голосом.

Все обратили к ней взоры, полные выжидательного внимания.

— У нас, кажется, есть программа экстремального выживания, — невозмутимо продолжала она. — Самое время применить ее на практике.

— Да, командир, — произнес Неб внушительным голосом. — Есть такая программа. На случай, если мы потерпим крушение при столкновении с космическим камнем. Если рухнем в пустыню или плюхнемся в океан. Ситуация же, когда мы висим в пространстве внутри остывающей консервной банки, считается статистически наиболее вероятной.

— Разумно, — сказала Светлана. — Очень жизненная ситуация. Кто-нибудь в нее попадал? Не поднимайте руки, это риторический вопрос... Что ж, действуем по обстоятельствам.

— Как именно? — деловито спросил Люстиг.

— Эрик, — сказала Светлана. Тот немедленно встал и одернул куртку. — Разберитесь, где мы находимся. Хотя бы приблизительно. Неб, вам надлежит адаптировать программу выживания к нашей ситуации... гм... статистически наиболее вероятной. Ознакомить команду с поведенческими практиками. Экономия ресурсов, энергии, что там еще... И, возможно, нам потребуются нейростимуляторы.

— Что-то мне диктует, что потребуются, и в изобилии, — раздумчиво промолвил Люстиг. — Только не мне.

— Вычеркиваю, — с готовностью сообщил Неб.

— Вы, Райнер, — обратилась Светлана к Люстигу. — Мне нужно представление о том, что случилось с приводом. И каковы шансы на его запуск для возвращения. Подозреваю, эти цели взаимосвязаны. Монк...

— При всем уважении, мэм, — сказал тот. — Джентльмены, это касается всех.

— Хотите сделать заявление, сэр? — усмехнулась Светлана.

— Так точно, мэм. — Монк выпрямился во весь свой немалый рост. — Теперь, когда мы далеко. Когда нет связи с Землей. Когда решаем только мы и никто за нами не наблюдает. Госпожа Байрамова, не считаете ли вы, что в сложившихся обстоятельствах командование должен принять человек, который не запаздывает с решениями?

«Бунт на корабле, — мрачно подумала Светлана. — Ожидаемое событие, я с самого начала была к нему готова. Все равно мерзко».

— Никак не уйметесь, Монк? — спросила она с иронией. — Для вас это так важно?

— Я — потомственный командир, — твердо сказал Монк. — Сын командира и внук командира. За моими плечами целая толпа лидеров. Это не просто опыт — это генетика, не находите?

Светлана заговорщицки понизила голос:

— Но здесь за нами никто не наблюдает. Ни один из ваших блистательных предков!

— Мистер Монкрифф, — внезапно заговорил Эрик, потемнев лицом. — Именно в сложившихся обстоятельствах я и не хотел бы ничего менять. Спокойствие и стабильность.

— При всем уважении, — сказал Неб, ухмыляясь. — Открою маленький секрет. Вы, белые люди, все для меня на одно лицо. Даже вы, Эрик. Без обид. Отправляясь в путь, я точно знал, что командовать мной будет женщина. Не будем вносить путаницу в наши отношения, sawa?

Монк открыл было рот, желая возразить в том смысле, что, конечно, sawa, но все же... Он вдруг обнаружил, что Люстиг отвлекся от возни со своими экранами и взирает на него поверх своих адских окуляров с громадным неодобрением.

— И ты, Брут, — насмешливо изрек Монк.

— То, что вы затеяли, дружище, контрпродуктивно, — сердито сказал Люстиг.

Монк воздел руки, сдаваясь:

— Я лишь пытался улучшить качество командования.

— Но ведь у вас лишь одна претензия к качеству командования, — отчеканил Люстиг. — Что не вы командир. Я тоже не командир. Also? Мне плевать, что будет написано обо мне в анналах.

— Совсем? — вскинула брови Светлана. — Совсем-совсем плевать?

— Нет, — немедля возразил Люстиг. — Буду честен: не совсем. Я всегда честен, если вы заметили, командир Байрамова. Но это ничего не меняет.

— Тем более что где мы, — сказал Неб, ни к кому персонально не обращаясь, — а где анналы.

— Отлично, — сказала Светлана ледяным голосом. — Обожаю демократию. Господа, если у кого-то имеются планы насчет героической смерти... Ну, там, холод, голод, каннибализм... Советую немедленно с ними расстаться. Мы вернемся домой. Всенепременно. Это не обсуждается. Вы лучшие из всех. Чтобы развеять иллюзии: себя я тоже не считаю слабым звеном. Итак, я хочу знать, как мы станем отсюда выбираться, что не так с приводом и куда нас занесло. Кажется, я верно расставила приоритеты. Вот еще что. Для экономии фонетических усилий отныне на борту вводится временный мораторий на формулу «при всем уважении». В рабочей обстановке разрешаю ко всем, не исключая меня, обращаться по имени. — Она с трудом изобразила некое подобие улыбки. — Можете звать меня Светла. Временно... За работу!

Наступившую после этой тирады паузу нарушил Монк. Бледно усмехаясь, он поаплодировал.

Дорогой Дневник!

Светла — меня давно не называли этим именем. Только мама.

Первым ко мне явился Эрик Чан и, сражаясь с рефлекторным позывом именовать меня полным титулом, сообщил нижеследующее.

«Гиппарх» не падает камнем сквозь межзвездный эфир. Он вообще никуда не падает, потому что вращается по высокой орбите над большой планетой. Что за планета нас подхватила, Эрик сообщить не может. Но не Плутон и не Эрида, поскольку пояс Койпера мы должны были проскочить, и не прочая небесная мелюзга. Наша подружка немногим меньше Марса. На вопрос, почему Эрик выбирает варианты из числа транснептуновых объектов, мне было отвечено: сорвавшийся с цепи привод все же не мог вынести «Гиппарх» за пределы облака Оорта. Следовательно, мы имеем несказанную честь полагать себя первоокрывателями новой планеты Солнечной системы. До решения Международного астрономического союза Эрик предлагает именовать ее Транс, ибо термин «Трансплутон» совершенно скомпрометирован бульварной фантастикой. «Да хоть горшком...» — брякнула я и пожалела, потому что пришлось объяснять, в каком соответствии находятся глиняная посуда и астрономия.

Но, невыразительным голосом продолжил Эрик, есть одно соображение, каковое может начисто разрушить изложенные теоретические построения. Поскольку я молчала, чтобы не сморозить лишнего, он выдержал деликатную паузу и добил меня окончательно.

У планеты Транс два солнца.

Главное светило, перегретый желтый карлик, находится на громадном удалении. Другое, намного холоднее, из тех, что принято именовать коричневыми карликами, расположено почти вдвое ближе. Освещения от солнышек немного, тепла и того меньше, но картину мира они несомненно украшают.

«Похоже на Альфу Центавра, не находите?» — заметила я.

При всем ува... э-э... нисколько. Скорее, на Солнечную систему спустя пару миллиардов лет.

Опережая мой вопрос, Эрик с академическими интонациями поведал мне, что примерно к тому времени Солнце должно увеличиться в размерах и светимости, а старина Юпитер — собраться наконец с духом, раскочегарить топку и сменить статус планеты-гиганта на карликовую звезду. Согласитесь... э-э... Светла, звездой быть намного почетнее.

«Что же тогда получается?» — потерянно спросила я.

Вместо ответа Эрик вкратце изложил арпионную теорию. Не первая попытка, были лекторы и красноречивее, но понятнее она все равно не сделалась. Квантовая запутанность — не фунт изюму. В частности, Эрик напомнил, что арпионный корабль не подчиняется ньютоновской небесной механике. «Представьте себе весь комплекс физических взаимодействий как свежевспаханное поле». — «Не могу», — честно призналась я. «Тогда примите на веру». В идеале «Гиппарх» скользит вдоль собственного трека над этим полем, не соприкасаясь с ним, что напрочь исключает разнонаправленные гравитационные возмущения. Отсюда и фантастическая скорость, отсюда и парадокс нулевой инерции при торможении. Так вот: арпионный форсаж привел к избыточному возбуждению трека. Привод «Гиппарха», словно расшалившийся котенок, скатал квантовые состояния перед собой в клубок и замутил на ровном месте персональную гравитационную сингулярность.

«Так мы улетели в будущее?!»

Да, и весьма отдаленное. Какие-то безумные миллиарды лет. Земля давно выгорела в солнечном огне, а что сталось с человечеством, остается лишь гадать.

«Вы сами-то себя слышите?»

Других гипотез пока не усматривается.

Ужасно захотелось сползти по стеночке на пол. Спрятать голову в руках и не вникать в этот болезненный бред.

«Черт меня подери».

Вот именно.

«И как же нам отсюда выбираться?» — спросила я, ни к кому персонально не обращаясь.

«Не знаю», — торжественно заявил Эрик.

После драматической паузы он добавил: «Возможно, Райнер знает».

Белесые призраки, числом четверо, с лазерными мечами в руках неторопливо и расчетливо перемещаются по темным переходам энергетической секции корабля. Словно десант повстанцев внутри какой-нибудь Звезды Смерти. Замыкающий шествие спотыкается о металлический кабель, без затей проброшенный по полу, и шипит на непонятном языке. «Вы что-то сказали, Неб?» — «Это ругательство, Светла. Довольно безобидное, претензия к духам предков». Лазерные мечи оборачиваются крохотными остронаправленными фонариками, других в хозяйстве Люстига не нашлось, не снимать же прожектора с десантного катера. Лучи света выхватывают из сумрака отдельные фрагменты мозаики. Чтобы увидеть картину в целом, всем приходится светить в одном направлении. Можно было бы врубить техническое освещение, но тогда затея сократить энергопотребление до минимума утратит всякий смысл.

— Здесь? — спрашивает Светлана.

— Вы правильно идете, — откликается по коммуникатору Люстиг, который следит за ними по мониторам в инженерном отсеке двумя палубами выше. — Еще восемь футов прямо.

— Весьма странно, — объявляет Неб, который увязался в эту экспедицию из чистого любопытства.

Монк оборачивается, лучик его фонаря упирается Небу в эмблему миссии на комбинезоне.

— Что странно, док?

— Мы так сюда стремились. Возможно, всю свою жизнь готовились к такому приключению. Меркурий, Марс, спутники... без обид... все это мелко, это под боком. И вот свершилось. Мы там, где никто и никогда не будет. Видим то, что никто никогда не увидит...

— И у нас для этого даже нет подходящей аппаратуры, — ворчит Эрик.

— Вы на месте, — говорит Люстиг. — Отключайте все панели, до которых дотянетесь.

— Я правильно поняла, что это вентиляция внутреннего корпуса? — уточняет Светлана.

— Да, командир. Она не скоро нам понадобится.

— И что же мы делаем? — не унимается Неб, снедаемый дефицитом общения. — Мы из кожи лезем, чтобы скорее выбраться из этого дивного нового мира. Это нормально?!

— Еще и как, — смеется Монк. — А знаете почему?

— Потому что мы не готовы, — поясняет Эрик. — Нам здесь не место.

— И это тоже, — не спорит Монк. — А еще потому, что чистое знание не имеет смысла. Спросите хотя бы Райнера, он у нас персонифицирует рациональное мышление.

— Да, спросите меня, — предлагает Люстиг. — Глупо накапливать знания без перспективы обсудить их в научном сообществе, не говоря уже о том, чтобы применить на практике.

— А я что персонифицирую, по-вашему? — любопытствует Неб.

— Белый шум, — желчно роняет Эрик.

— Не нужно думать, будто в руководстве миссии сидят одни дураки, — говорит Монк, — дураков там не больше, чем в любой административной структуре. Выбор наций — прекрасная вещь, но мы пятеро подобраны отнюдь не случайно. Что скажете, Светла?

— Кое-кого стоило бы оставить за бортом, — мрачно замечает та. Монк отвечает понимающим беззлобным смехом, и она продолжает: — Все настолько очевидно, что даже бросается в глаза. С вами, Райнер, уже ясно. Неб, что бы ни думал на сей счет Эрик, олицетворяет эмоционально-оптимистическое начало. В то время как сам Эрик воплощает созерцательно-философскую иронию.

— Не возражаю, — отзывается тот.

— А я? — веселится Монк.

— Перманентный раздражитель. Чтобы никто не расслаблялся. Иными словами, заноза в заднице.

Некоторое время все молчат, осмысливая услышанное.

— Дело в том, что я не на своем месте, — наконец говорит Монк. — Как говорите вы, русские: не в своей тарелке. Просто уберите стейк из супницы, и ваше меню преобразится.

— Из любого стейка можно наделать фрикаделек, — парирует Светлана.

Теперь все, не исключая дистанционного Люстига, отвечают благодарным ржанием. Даже пасмурный Эрик отчетливо хмыкает.

— Вы сами-то кто в вашем раскладе? — спрашивает Монк.

— Привношу в сборище фриков эстетический момент, — охотно поясняет Светлана. — А еще я средоточие всех свойств, на которые при комплектации экипажа не хватило людей.

— Аллегория сингулярности, — вворачивает Эрик.

— Звучит недурно, — соглашается Светлана.

— И что вы думаете о моих словах? — спрашивает Неб.

— Вы о грандиозном приключении? Все просто: нужно вернуться. И рассказать.

— О да! — энергично восклицает невидимый Люстиг. — Вернуться и рассказать! Универсальное правило исследовательских миссий. Кстати, как обстоят дела с отключением вентиляции внутреннего корпуса?

— Мы закончили, — говорит Светлана и гасит последнюю панель, которая до сего момента служила неплохим источником дополнительного освещения.

— Wunderbar. Далее вам надлежит достичь ближайшего поворота. Не пропустите его. И не трогайте руками ничего без моего ведома.

Призраки бредут в поисках обещанного поворота, праздно фехтуя лазерными мечами, переступая через толстые, словно обожравшиеся удавы, кабели и держась подальше от тревожно мигающих сенсорных панелей.

— В развитие вашей мысли, Неб, — вдруг говорит Светлана. — Когда мы вернемся...

— Если вернемся, — вносит поправку Эрик.

— Когда, — с нажимом повторяет Светлана. — И вдруг выпадет второй шанс. Скажите, друзья: будете ли вы готовы повторить этот путь?

— Конечно! — пылко восклицает Неб.

— Вы даже не подумали, док, — замечает Монк укоризненно.

— О чем тут думать? О цене? О смыслах?!

— Я согласен, — сообщает Эрик. — Я подумал. Я вообще быстро думаю.

— Эти мне ученые, — говорит Монк. Его лица не видно, но наверняка там саркастическая ухмылка. — А я так ни за что. Я семейный человек и хочу умереть в своей постели. Нет той цены, за какую я откажусь от этой привилегии.

— Но у вас, кажется, нет семьи, Монк, — замечает Светлана. — Если, конечно, верить официальной биграфии.

— Будет обязательно. Я работаю над этим.

— Прямо здесь? — дивится Неб.

Монк пожимает плечами.

— Место не хуже других. Времени на размышления предостаточно. А вы что скажете, Светла?

— Не знаю, — медленно отвечает она. — Думала, вы мне поможете. А у вас сплошь разброд и шатание. Когда я дома, то ужасно хочу лететь. А в полете мечтаю о доме. И чем дальше забираюсь, тем сильнее хочу вернуться.

— Ну, это нормально, — ворчит Монк.

Неб обгоняет ее и с громадным сочувствием заглядывает в лицо.

— Мы забрались так далеко, как никто и никогда не забирался, — говорит он. — Не могу даже вообразить, Светла, как вы рветесь домой. Да ведь вас ничто не остановит, sawa?

— Sawa, друг мой, — улыбается она.


Вечером Люстиг объявился на командном посту, багровый от гнева. Перед собой он едва ли не тычками погонял обоих научников. На пороге разыгралась безобразно-комичная сцена. «Прошу вас, доктор Кимамета!» — ядовито настаивал Люстиг, творя приглашающие жесты. «Вы первый, доктор Люстиг!» — пятясь, дрожащим от гнева голосом отвечал Неб. «Вначале вы, доктор!..» — «Да как же я могу, доктор!..»

— Прекратите балаган, доктора хреновы! — рявкнула Светлана. — Шерочка с машерочкой, Манилов и Чичиков!..

В наступившей тишине Эрик Чан раздвинул спорщиков, словно портьеры, и прошел на свое место, где уселся с видом самурая в ожидании сеппуку.

— Ну? — строго осведомилась Светлана.

— Эти двое подбивали друг друга угнать десантный катер! — с возмущением сказал Люстиг.

Монк сардонически захохотал.

— Это правда? — спросила Светлана.

Эрик хладнодушно пожал плечами, а Неб истово закивал.

— Хотите, чтобы я заперла вас обоих до конца миссии?

— Мы хотим сделать то, зачем прилетели, — фальцетом объявил Неб. — В конце концов, я биолог, а Эрик — планетолог. А под нами, — он энергично топнул ногой в неуставной мягкой тапочке с помпоном, — целый неизведанный мир. Все, что мы желаем, так это придать миссии высокий смысл, sawa?

— Энергоресурсы корабля на исходе! — яростно парировал Люстиг. — Батареи от этих недоделанных солнц не заряжаются! А вы хотите безответственно, ради удовлетворения своей любознательности, отнять у «Гиппарха» изрядный куш мощностей?!

— Не лучшая идея, — проворчал Монк. — Случись что с вами на поверхности Транса, мы даже не сможем прийти на помощь.

— Как вы не понимаете!.. — вскричал Неб, заламывая руки.

— Вы, господа пилоты, печетесь о благополучии корабля, — вдруг заговорил Эрик, прикрыв глаза от ярости. — А вы, госпожа командир, еще и о выживании миссии. Все верно. Но нам выпал шанс на миллиард. На квинтиллион! Судьба забросила нас в будущее Галактики. Такой информации никто и никогда больше не получит. Никто и никогда! Вы же пытаетесь превратить наш корабль в склеп...

— У вашей информации найдется адресат? — злобно спросил Люстиг.

— Тишина на посту! — потребовала Светлана.

Она отвернулась к главному экрану, на котором простерлась во всю ширь ноздреватая лепешка Транса. «Мерзко. Никогда не бывала в такой ситуации. Все правы, все разделились, а мне выбирать. И наживать недругов. Но, в самом деле, зачем мы здесь? Это вопрос вопросов...»

— Полетит один из вас, — бросила она через плечо. — Тот, кого я выберу, ясно?

Пасмурное молчание.

— И пилот. Настоящий пилот, который способен совершить посадку и вернуться. Ясно?!

На сей раз оба слаженно кивнули.

— У нас три пилота...

— Два, — поправил Люстиг. — При всем... Вы, Светла, не в счет. Руководитель миссии не имеет права покидать корабль, за исключением крайней необходимости. В данном случае необходимости нет вообще. Also, два пилота.

— Тот, кого вы выберете, мэм, — напомнил Монк.

— Так и есть, — сказала Светлана. — Монк, катер ваш. Неб, вы пассажир.

Китаец, набычившись, забормотал что-то обиженное.

— Эрик, полетите в другой раз. Возможно. Если все обойдется. Я должна объяснять свое решение?

— Да, — сказали Монк и Люстиг одновременно, фехтуя взглядами.

— Неб, вас я выбрала по алфавиту.

— По алфавиту я первый! — запротестовал Эрик.

— Но не по русскому алфавиту.

— Я везунчик! — захохотал Неб, тыча бурого от гнева Эрика кулаком в плечо.

— Далее. — Светлана повернулась к пилотам. — Должность командира позволяет мне вообще ничего не объяснять. Так? Так, черт возьми?!

— Да, мэм.

— Да, командир.

— Инженер на борту для успеха миссии важнее, чем дублер пилота.

— И если я разобью катер, одной проблемой у вас станет меньше, — усмехнулся Монк.

— Вы для меня не проблема, — холодно объяснила Светлана. — Вы для себя проблема.

Дорогой Дневник!

Мы все вынужденно приняли гипотезу Эрика, но внутренне никто с нею не согласился. С таким невозможно согласиться. Когда Чан доложил свои выкладки экипажу, никакой реакции не было. Монк пожал плечами, Неб неуверенно хохотнул, а Люстиг пробормотал под нос: «Что ж, это многое объясняет». И все.

У мужиков явные проблемы с эмоциональной сферой.

Я играю в Наполеона, что позволяет мне занять мозг чем угодно, только не черными мыслями. Делаю сразу несколько дел. Держу связь с катером Монка. Отлаживаю на нейрокомпе для Люстига непонятную программу. То есть понятно, что и как нужно кодировать, но не очень понятно, для чего. («Светла, вам надлежит собрать показания всех датчиков энергетических секций А и В, в то время как на другие секции можете не отвлекаться». — «Собрать. Хорошо. И как с ними поступить?» — «Преобразовать по формуле, которую я вам сообщу, когда вы завершите первый этап». — «Преобразовать. Отлично. А что потом?» — «На выходе у вас должны получиться либо нули, либо единицы. Видите, все просто, никто не ждет от вас волшебства. Нули — это sehr gut, а единицы — beschissen. Поначалу будет много единиц, в идеале мне нужны нулевые значения по всем датчикам. Как это у вас, у русских... И будет всем Glück. Но этим мы с вами займемся в динамическом режиме»). В этих играх за главного, разумеется, Люстиг, а Эрик как неоспоримый эксперт по арпионной физике обеспечивает ему теоретическую поддержку.

«Гиппарх» остывает. Мы экономим энергию. Защита корпуса опущена: на пылевую эрозию решено плюнуть. Нам нужно любой ценой оживить привод до того, как мы замерзнем.

Монк — классный пилот. Он не позволит катеру разбиться о поверхность Транса. А его непомерное самомнение сведет к статистической погрешности попытки Неба творить рискованные глупости.

Вчера Люстиг, чья физиономия лучше других подходит для официоза, обратился ко мне с апелляцией: «Командир Байрамова, экипаж просит разрешения временно отступить от предписанных правил личной гигиены, а именно: прекратить бриться».

«Странно, что вы до сих пор... Разрешаю».

Суточная щетина сообщает его облику этакую киношную брутальность. Монк понемногу становится похож на молодого Клинта Иствуда. Что же до научников, то их рожи никаких видимых изменений не претерпели.

Монк докладывает, что благополучно посадил катер. Кто бы сомневался. Я знаю, как для него важен приоритет. Первый на новой планете, это вам почище Колумба!

«Монк, вы заготовили какую-нибудь историческую фразу?»

«Заготовил, но забыл произнести. Мы уже снаружи».

Связь пропадает, когда «Гиппарх» погружается в тень планеты.

Люстиг и Чан торчат, сложившись втрое, внутри инженерного отсека в окружении снятых панелей и блоков. Зрелище устрашающее, но оба клянутся, что знают, как все восстановить. Надеюсь. В воздухе парят экраны с адскими трехмерными схемами и стоэтажными формулами. Временами немец что-то активирует, с любопытством следит за мельтешением цветных линий:

«Ach so!.. Теперь прошу вас, Эрик, разобрать все, что вы собрали на панели 128-алеф».

«Но мы уже делали это, Райнер».

«Ach so... Нужно повторить».

Все же у китайца нечеловеческая выдержка.

«Могу я чем-нибудь помочь?»

Оба глядят на меня оловянными глазами, как на говорящую кошку. Кажется, они забыли о моем существовании.

Затем Люстиг внезапно сообщает: «Не помню, чтобы видел, как вы улыбаетесь, Светла. В чем дело? У вас неправильный прикус?»

Гм... Рискованные шуточки. Кое-кому повезло, что я привыкла вращаться в мужском обществе, не обремененном куртуазностью.

«Я вообще серьезная девушка. Без причины не веселюсь. Дайте повод, и увидите, какая я заводная».

Когда «Гиппарх» завершает оборот вокруг Транса, в комуникаторах возникает голос Монка. Они возвращаются. Ожидаемое событие, не повод для радости.

Спустя два часа парни вылезают из шлюза без скафандров, после душа и волновой обработки. Неб не скрывает эмоций. Не успеваю уклониться, как он с разбегу заключает меня в объятия.

«Светла, я сберег для вас половину энергоресурса катера», — говорит Монк, с ухмылкой наблюдая за моими попытками высвободиться.

«Прекрасно справились, джентльмены. Как вам планета?»

Неб вопит: «Думал, вы не спросите! Там лед! Мы садились на лед!»

«Черт, вы могли провалиться...»

«Ледовая корка толщиной в несколько миль, — небрежно роняет Монк. — Даже не успела толком протаять. Атмосфера — газовая вуаль... Это безопасная планета, тренажер для новичков».

«Целый замерзший океан! — буйствует Неб. — Мы привезли сто килограммов образцов! Клянусь, когда-то на Трансе была жизнь. Наверняка и сейчас есть, ни один океан не может промерзнуть до дна. Транс — не мертвый камень, это полноценная планета, у нее должно быть горячее ядро...»

Изображаю радость. Не напоминать же сердешному, что научное сообщество никогда не сможет проверить его гипотезу и хотя бы взглянуть на образцы.

На пороге шлюза Люстиг задержал Светлану.

— То, что вы делаете, неправильно.

— Потом напишете на меня докладную.

— Вы знаете, что я этого не сделаю.

— На то и расчет.

— Все равно. Командир не должен покидать корабль.

— Я знаю одного командира, который забил сваю на уставные требования и сутки проторчал снаружи своего корабля, приводя его в чувство. Райнер, вся астронавтика состоит из нарушений устава. Эрик планетолог, ему нужна эта планета. А вы нужны на борту «Гиппарха», я не могу вами рисковать. По возвращении я хочу услышать, что арпионный привод готов к работе.


Они стояли возле трапа, усталые, слегка подавленные. Никаких особых чувств, кроме слабости в коленях и ухающей пустоты в головах.

Пустыня — серое полотно во все стороны. Темный горизонт, круто забиравший книзу. Острозубая горная гряда, словно вырезанная из бумаги. Два утлых солнышка и много-много звезд на черном небе. Катер стоял, сильно просев на боковую опору, по брюхо увязнув в сером прахе. Вспахивая песок, Эрик сделал несколько шагов. Присев, нагреб полные ладони мелкой сыпучки, подбросил... Они следили, как медленно, красивым ажурным облачком, оседают песчинки.

— Мерзлый океан, — промолвил Эрик. — Мертвая пустыня. Что нам делать с этим, Светла? Вы были возле Венеры, Монк — на Меркурии, я полгода проторчал на Европе. Всюду лед и камень, камень и лед. Иногда песок. Стоило ли за этим лететь?

— Думаете, вы первый, кто задает себе такой вопрос? — усмехнулась Светлана.

— Уж точно не последний.

— Во всяком случае, — сказала Светлана, — теперь мы знаем, что спустя два миллиарда лет в Солнечной системе появится планета Транс, состоящая из песка и льда. Делайте свою работу, Эрик, у нас всего час времени.

— Да, верно, — согласился тот. — Искать смысл бытия можно и в процессе.

Они разместили по большому периметру вокруг места посадки мониторы, сканеры и зонды, которые будут гнать на «Гиппарх» телеметрию. Пока Чан приводил аппаратуру в действие, Светлана наполняла контейнеры песком. Потом она просто стояла возле трапа и молча глазела на высокие небеса с двумя газовыми шариками над горизонтом.

Восемь триллионов миль и два миллиарда лет. Никто еще не забирался так далеко. Человеку это не свойственно. Где бы ни был, он должен видеть крышу своего дома. Хотя бы внутренним видением. Возвращаться домой сквозь льды и пустыню. Только так.

— Белое солнце пустыни, — неожиданно для самой себя пробормотала Светлана.

— Но здесь их два, — откликнулся Эрик. — Два белых солнца над пустыней.

— Старое кино, — сказала она. — Что-то вроде вестерна в русском стиле. Человек идет домой, а его все время вынуждают воевать. — Эрик с видимым облегчением кивал в такт ее словам. — Русские астронавты смотрят его перед стартом. Традиция, на удачу. Я ее нарушила.

— Никогда больше так не делайте, — строго сказал Эрик. — Традиции устанавливают связь между прошлым и будущим. Вы невольно ее пресекли. Поэтому мы оторвались от прошлого и улетели в будущее. Как камень из пращи.

Светлана печально засмеялась, но ничего не возразила.

Дорогой Дневник!

Все случилось буднично, даже скучно. Люстиг уведомил, что за результат не ручается. Я ввела стартовые команды. Ничего не произошло. Даже освещение не мигнуло. Монк пожал плечами, Неб вздохнул со всхлипом, а Чан как сидел уставясь в пустоту, так и продолжал сидеть. Мы молчали, как зрители после дурного спектакля.

Затем немец произнес обычное: «Ach so!..» и стал выбираться из кресла.

«Райнер, — сказал Эрик тусклым голосом. — Вы пытаетесь обмануть квантовую физику. Но этого никому еще не удавалось».

«Пустое, — ответил тот. — Не физику, а всего лишь механику. От которой только и требуется, что отвесить квантовой физике пинок».

«О чем вы?» — спросила я.

Люстиг направил на меня свои окуляры.

«Я пытаюсь насытить арпионный привод энергией, — терпеливо пояснил он. — Видите ли, Светла, дабы привести автомобиль в движение на покатом склоне, достаточно стронуть его с места».

«А достаточно ли покат наш склон?»

«Вполне, — сказал Люстиг. — Но мы имеем дело не с автомобилем, а, допустим, с танком».

С тем он и ушел. За ним, ни на кого не глядя, утянулся Неб. Эрик продолжал пялиться в пустоту, и это с каждой минутой нравилось мне все меньше.

Ситуацию спас Монк.

«Что мы вообще ждем от ваших опытов, Эрик?» — спросил он.

«Вы все когда-нибудь видели арфу?» — осведомился тот, слегка оживляясь.

«И даже играл, — хмыкнул Монк. — Это была маленькая ирландская арфа-круит, а я был сильно пьян и вел себя, как клоун».

Я с трудом удержалась, чтобы не брякнуть, что и трезвый он бывает изрядным фигляром.

«Представьте себе пространство в виде громадной арфы с необозримым числом струн», — продолжал Эрик.

«Теория струн, верно?» — обрадовался Монк.

«Неверно», — возразил Эрик.

«А как же вспаханное поле?» — напомнила я.

«Струны над вспаханным полем», — невозмутимо кивнул китаец.

«Струна — это наш трек?» — уточнил Монк.

«Струна — это метафора трека, — сказал Эрик. Мы с Монком переглянулись, но встревать не стали. — Арпионный привод возбуждает одну из таких струн и следует за волной. В нужный момент он соскальзывает со струны. Мы слишком сильно дернули...»

«И струна лопнула?» — спросила я.

«Нет, — туманно изрек Эрик. — Она трепещет до сих пор. Наш трек все еще ждет нас».

«О!» — с отрадной при иных обстоятельствах слаженностью воскликнули мы с Монком.

Вернувшийся Неб принялся раздавать всем большие желтые пилюли, похожие на шарики из замерзшего масла.

«Что это за дерьмо?» — с недоверием спросил Монк.

«То, что вернет вам ясность ума и крепость духа, — ответил Неб и улыбнулся прежней акульей улыбкой. — А еще разгонит кровь в жилах, чтобы вы не казались снулой рыбой, sawa?»

Пилюля таяла во рту, отдавая испорченным яблоком. От нее плыла голова, а в животе оживал маленький ядерный реактор.

«Ваше снадобье разрешено Всемирной организацией здравоохранения?» — насторожилась я.

«Мы им не скажем!»

«Так что там со струнами, Эрик?» — спросил Монк.

«Наш корабль все еще не потерял свою струну, — сказал тот академическим голосом. — Он завис над нею. Если заставить его двигаться, он в точности повторит весь путь, но в обратном направлении».

«А как же сингулярность?» — спросила я.

«Мы окажемся в ней вновь. И, если доктор Калошин... тот, из Пасадины... не шутил, вернемся в свое время. Это уже не струна. Это наша нить Ариадны».

«Нынче из вас так и сыплются метафоры, старина, — заметил Монк. — Кстати, Неб, вы и Люстига пичкаете своей отравой?»

«Он мой пациент уже трое суток».

«Чем он там занят, в своей норе?»

«Обвешался экранами и рисует формулы».

«О! — сказал Эрик. — Хороший знак».

«Прекрасный, — согласился Неб. И вдруг преисполнился энтузиазма. — Берегите себя! Берегите друг друга! — витийствовал он. — Поменьше мрачных мыслей, больше светлых надежд. Сохраняйте душевную гармонию и физические силы!»

«Верно, — сказал Монк с непроницаемой физиономией. — На случай, если всем придется выйти и вручную спихнуть старину „Гиппарха“ под откос».

Вот уже неделю мы одни во вселенной. Вслух этого не говорят, но мы на пороге смерти. Прежние разлады кажутся мелкими и нелепыми.

Ожидалось, что пятеро недружных людей поднимутся на корабль и отчалят. А потом вернутся, выпьют шампанского на положенных торжествах и никогда больше не встретятся. Наверное, и в этом скрывался некий исследовательский умысел: возможно ли комплектовать экипажи без психологической совместимости, на одном лишь голом профессионализме.

Но вышло так, что наши судьбы спутались в клубок, как и те чертовы кванты, что унесли «Гиппарх» на край пространства и времени.

Запоздало, но мы становимся командой.

— Считаю своим долгом предупредить... — заводит привычную уже песенку Люстиг.

— Да, мы помним, — говорит Светлана.

— Это всего лишь очередная попытка, — продолжает Люстиг успокоительно. — Она может быть удачной, а может и не быть. Но статистика на нашей стороне.

— С чего бы? — негромко роняет Монк.

— Приступайте, командир, — велит Люстиг. — И не слушайте этого циника.

Эрик вдруг привстает со своего места и вздымает руку.

— Подождите, Светла. Одну минуту, коллеги. Это важно.

Все смотрят на него с выжидательнеым изумлением.

— Мы вас слушаем, доктор Чан, — наконец говорит Светлана.

— Сейчас мы попытаемся вновь оседлать свой трек, — говорит Эрик с неожиданным пафосом. — Чтобы вернуться домой. К своей планете и в свое время.

— Если попытка удастся, — уточняет Люстиг.

— Да, — кивает Эрик. — Но, как ответственный исследователь, хочу напомнить, что движение по треку возможно в двух направлениях. Назад и вперед.

— О, я понял! — радостно восклицает Неб. — Дальше в пространство, дальше во время! К концу вселенной, sawa?

— Sawa, доктор Кимамета. Шансы на возвращение в наш мир, который мы так неожиданно покинули, действительно крайне малы, и все мы это сознаем. Арпионная физика не дает на сей счет точных ответов. Так не лучше ли своими глазами увидеть то, о чем грезили все сколько-нибудь образованные представители человечества, от фантастов до астрофизиков? Подумайте еще раз. Если мы отправимся по треку в обратном направлении, такого шанса больше не будет. Может не быть вообще никаких шансов!

— Я бы высказал осторожный пессимизм в отношении грез человечества, — с сомнением замечает Люстиг. — Кто-кто, а я определенно ни о чем таком не бредил.

— То, что вы предлагаете, до безумия интересно, — говорит Неб, которого, очевидно, перспектива скорой встречи с лакированными девицами несколько настораживает. — Хотя это уж точно будет дорога в один конец.

— Какого черта, джентльмены! — с легким раздражением объявляет Монк. — Я готов рискнуть чем угодно, чтобы вернуться на Землю. Что такого мы можем увидеть, последовав вашему совету, Эрик? Гаснущие звезды, холодные каменные шарики? Мы видим это прямо сейчас. Как понимаю, большого впечатления зрелище вселенского угасания ни на кого не произвело. Вам мало космического льда и песка? Или вы рассчитываете наткнуться на дайсоновы сферы с их хозяевами, которые примут нас за животных с биоспутника? Домой, только домой, во что бы то ни стало.

— Похоже, мнения разделились, — выжидательно говорит Люстиг. — Предвижу, чем все закончится, но, Светла, слово за вами.

— Домой, — ни секунды не раздумывая, отвечает та.

— Я обязан был предложить такой вариант, — упрямо говорит Эрик.

— Мы это оценили. Но мне не нравится, что мнения разделились. Где угодно, только не в моем экипаже. Если необходимо, я готова потратить пару минут, чтобы склонить фанатиков и колеблющихся на сторону здравого смысла.

Люстиг с удовлетворенным выражением салютует ей, а Монк добавляет:

— Любое содействие с моей стороны, мэм. Вплоть до силового.

— Полагаю, вы шутите, — иронически парирует Эрик. — У меня черный пояс по карате-фудокан.

— Не в моем экипаже, — жестко повторяет Светлана. — Малейший эксцесс, и отделаю обоих так, что родная мама не узнает.

— Я обязан был предложить и такой вариант, — ухмыляется Монк.

— Приступайте, командир, — говорит Люстиг.

— Стартовая готовность.

— Есть, командир.

— Пуск всех систем.

— Есть, командир.

— Пуск двигателя.

— Есть, командир... Fuck. Пуск двигателя не прошел, мэм.

— Вижу, сэр. Стоп всем системам. Отбой стартовой готовности.

— Ach so!..


Когда холод сделался невыносимым, Светлана велела надеть скафандры. Даже без подогрева, от собственного тепла в них было намного лучше. Она ушла в каюту и попыталась уснуть, но лежать в громоздких доспехах было неудобно. Тогда она сползла на пол, но сон предал ее. Зато в голову полезли дрянные мысли.

Светлана вышла в темный коридор, слабо подсвеченный люминофоровыми указателями. Спустя несколько шагов она споткнулась о чьи-то ноги.

— Это я, — сообщил Неб. — Берегу энергию. У меня осталось немного пилюль, но этим нельзя злоупотреблять из-за риска привыкания.

— Медик есть медик, — прокомментировал из сумрака Монк. — Здоровье приговоренного превыше всего.

Он сидел на полу рядом с Небом, обхватив себя руками. В некотором отдалении, свесив голову, дремал Эрик. Монк приглашающе потеснился, и Светлана с готовностью втерлась между двумя мужчинами. Толстая ткань скафандра снимала все вопросы.

...Белый песок со следами босых ступней. Обломки мелких раковин. Темное от загара плечо. Крохотная морская звезда на ладони. Звезде не нравится чужое внимание, она хочет домой, в морскую волну...

Светлана открыла глаза. Голова была неудобно пристроена на плече Монка, ужасно затекла шея.

— ...или на Майорку, — негромко говорил Монк. Заметив, что женщина проснулась, спросил: — Вы были на Майорке, Светла?

— Я была на Венере, — проворчала та, крутя головой. — А сейчас торчу в двухстах милях над какой-то дурацкой планетой.

— Два солнца, ни одно из которых не греет, — сказал Монк. — Ископаемый лед, смерзшийся песок, темное небо, холодный мир. А на Майорке тепло. Море, пляж... И вы. — Он сделал красноречивую паузу. — В купальнике.

— В свое время имела хождение занятная теория, — сказал Эрик. — Поскольку в вакууме нет сколько-нибудь серьезного движения молекул, то и теплообмен космического аппарата с внешней средой затруднен. Следовательно, сейчас мы должны были бы изнывать от жары и думать о том, как сбросить лишнее тепло.

— О дьявол, — проворчал Монк. — Я не прихватил купальные шорты.

— Они вам не понадобятся, сэр. Не все теории подтверждаются на практике.

— «Ловелл», инцидент пятилетней давности, — сказала Светлана.

— Там было другое, — возразил Монк. — Полетела система охлаждения. И ее довольно скоро починили.

— На «Свалинне», как я слышала, тоже было довольно жарко.

— Нарушение ориентации в изрядной близости к Солнцу. Они летели неуправляемо, как камень. Райнер многое мог бы вам поведать. Вы знаете, что у него температура внутри скафандра доходила до ста двадцати градусов?

— Это выше точки кипения, — сонно заметил Неб.

— Я имел в виду — по Фаренгейту, дружище, — сказал Монк.

— Да, — промолвил Эрик. — Гораздо чаще корабли остывают. По многим причинам. Как, например, наш «Гиппарх».

— Жаль, — сказал Монк. — Я знаю людей, которые неплохо смотрелись бы в купальнике.

— Дался вам мой купальник, — огрызнулась Светлана.

— Почему именно ваш? — игриво осведомился Монк.

— Вы сами сознались на пресс-конференции, что в купальнике выглядите паршиво.

— Я все слышу, — промычал Неб, не открывая глаз.

— Я тоже, — сказал Эрик. — Врожденная деликатность мешает мне в том признаться.

Светлана фыркнула.

— Еще пара сексистских реплик, и я вас обвенчаю, — предупредил Неб. — У меня дядя священник, я знаю ритуалы.

— Какого культа, старина? — спросил Монк.

— Расслабьтесь, не вуду.

...Снежные колючки в лицо, под лыжами распахивается бездна, восторг под сердцем, холод в животе, несколько мгновений безумного полета, и кубарем в сугроб... Холодно... Холодно...

Кажется, она снова задремала.

— ...Дорогое, бессмысленное удовольствие, — негромко вещал Эрик. — Ни у одной корпорации нет планов строительства станций в дальнем космосе.

— Не было, — поправил Монк. — За два миллиарда лет многое могло измениться.

— Надеюсь, наше исчезновение надолго отбило охоту к шалостям с квантовой физикой. Арпионный привод должен был появиться лет на сто позднее.

— Это вам доктор Калошин напел? — спросила Светлана, потягиваясь.

— Он только о том и говорил. Но его не слушали. Всем хотелось эффектных событий. Прорывов и подвигов.

— Туда и обратно, — сказал Монк. — Простая миссия. Позитивный опыт испытаний на коротких дистанциях. Что могло пойти не так?

— Наверное, нам и следовало погибнуть, — сказал Эрик. — Чтобы все наконец поняли: прогресс свершается не подвигами, а трудами.

— Какой идиот включил в мой экипаж фаталиста? — задумчиво осведомилась Светлана.

Монк хохотнул, а Эрик пояснил:

— Но ведь так и есть. Мы все одиночки. Нам не к кому возвращаться.

— Кто была та женщина? — спросила Светлана. — С малышом?

— Моя дочь, — ответил Чан. — У нее своя жизнь. Я уже двадцать лет вдовец.

— Идите к черту, Эрик, — лениво молвил Монк. — Лично я обязан вернуться. Мне нельзя погибать. Иначе Палома Флорес скажет: мужик облажался, лететь должна была я... А у вас какая мотивация, Светла?

— Две кошки, — ответила та.

Эрик сдавленно хихикнул, повозился и вдруг затих, словно щелкнули выключателем. Монк подался вперед, дабы убедиться, что Неб крепко спит. Затем произнес вполголоса:

— Послушайте, Светла. Насчет Грегори...

— Монк, вы не обязаны со мной откровенничать.

— Велика вероятность, что мы здесь застрянем... Гм... Надолго. Хочу, чтобы у вас не оставалось иллюзий насчет моей репутации.

— А они у меня были? — фыркнула Светлана.

Монк засмеялся.

— Вам виднее, — сказал он. — Я не бросал Грегори в Пантеоне. Он покончил с собой. Мы нашли тело и прочли послание на регистраторе.

— Продолжайте, — сказала Светлана.

— Грегори был болен. Неважно, чем именно. Важно, что недуг отразился на адекватности мышления. Ему втемяшилось свести счеты с жизнью не где-то, а на Меркурии, ближе к Солнцу. В Пантеоне... Странные представления о вечности. Как ему удалось обмануть все комиссии, разговор отдельный. Психотики бывают весьма изобретательны и убедительны. Всю правду знали члены миссии, а еще ограниченный круг лиц из Центра управления. Мы легко договорились скрыть инцидент. Когда астронавт кончает с собой, это всегда плохо для проекта.

— Согласна, — промолвила Светлана.

— Если уж параноик Грегори обманул систему, то нескольким здравомыслящим мужикам и бог велел. В анналах и архивах хранится фальшивая версия. Да, в итоге на мою репутацию пала тень, но я переживу.

— Знаете, Монк, — проговорила Светлана. — Я тоже хотела бы избавить вас от некоторых иллюзий.

— Похоже, у нас вечер откровений, — выжидательно сказал Монк.

— Я знаю подлинную историю.

— О черт! — рассмеялся он смущенно.

— Вы же не думали, что я отправлюсь на задворки Солнечной системы с пилотом, у которого дурная репутация?

— Но как вы узнали?!

— Задала вопрос нужным людям, и мне дали честный ответ.

— Кто эта болтливая скотина? Кто-нибудь из отставников?

— Не будем показывать пальцем, но это был слоненок.

— Простите?..

— Не обращайте внимания, это специфический русский юмор. В отличие от ваших болтунов, я умею хранить тайны. Кстати, вы устранили дыру в своей хваленой системе?

— Разумеется. Сейчас там новая защита. Ее уже дважды обходили.

Дорогой Дневник!

У меня нет ни сил, не желания тебя сочинять.

„Гиппарх“ умирает. Мы, как стадо кощеев, чахнем над остатками энергии для двигателя, а сами медленно замерзаем. Внутренние энергоресурсы отданы в распоряжение Райнера под невысказанным лозунгом „Все для победы!“. А внешние батареи никак не могут вдоволь зарядиться. Здесь два солнца, и ни одно из них не греет достаточно.

Кают-компания обесточена, там царит сибирский холод. В жилых каютах тоже не сахар. Зато по коридору иной раз гуляет относительно теплый ветерок от системы обеспечения газового состава атмосферы. Поэтому, когда мы не заняты ничем полезным, то сидим, сбившись в бесформенную кучу, на полу в коридоре. Пьем холодный сок и грызем стылый сублимат. Четверо лучших в мире астронавтов. Наши профессиональные качества здесь, на задворках Солнечной системы, не сгодились.

Пятый торчит в инженерном отсеке, окружив себя экранами. Мы ничем не можем быть ему полезны. Мы не разбираемся в арпионной физике. Но хотя бы не путаемся под ногами. Мы надеемся на Люстига, а Люстиг тоже не разбирается. Но, в отличие от нас, надеется на инсайт. Думает, если долго пялиться в схемы, в голове сработают какие-то триггеры и наступит озарение. Ему начхать, что он будет делать со своим озарением вдали от лабораторий Пасадины.

Я была права. Мы все были правы. Мало построить двигатель — нужна инфраструктура. Нужны пит-стопы на спутниках. Нужны автоматические станции в Койпере. А мы оказались заплутавшим авангардом.

Даже если Люстиг запустит привод, мы сможем вернуться в свое пространство, но не верю, что мы вернемся в свое время.

У нас есть программа выживания, и мы использовали ее по максимуму. Но только мы с Небом знаем, что существует и протокол чрезвычайного завершения миссии. Когда все сдадутся, мы с ним обменяемся понимающими взглядами. И нажмем две кнопки в разных концах корабля, каждый свою.

Как же здесь холодно, господи...

Кто-то с деликатной настойчивостью тряс Светлану за плечо.

— Черта с два, — сонно сказала она. — Никаких больше высадок.

— Разумеется, командир, — сказал Люстиг.

— Вы все починили?

— Еще нет.

«Чертов киборг, — подумала Светлана. — Мы валяемся, как мерзлые туши на бойне. А он стоит в расстегнутом комбинезоне, руки в боки, рожа синяя от холода и бесстрастная, как приборная панель».

— Приношу извинения за то, что трачу остатки энергии на компьютеры, — торжественно произнес Люстиг. — Предпочтительнее было бы употребить остаточный заряд батарей в утилитарных целях. Хочу вас заверить, что выключу всю технику, как только обнаружу бесплодность своих усилий.

— Доктор Люстиг, вам когда-либо доводилось стать свидетелем бесплодности своих усилий? — с ядом в голосе полюбопытствовал Эрик.

— Нет, — серьезно ответил тот. — Вряд ли тогда я мог бы очутиться в столь удивительном месте и в столь изысканном обществе.

— Каковы шансы, Райнер? — спросила Светлана.

Люстиг вдруг улыбнулся. Словно на приборной панели вдруг ярким маркером нарисовали смайлик.

— Ноль к ста, — сказал он.

— Небогато, — проронил Монк.

— Но вполне достаточно, чтобы рисковать, — возразил Люстиг.

— Он не сдается, — сказал Монк с уважением. — Fuckin’ kraut. Чертов фриц. Он никогда не сдается.

— Никто здесь не сдается без моей команды, — устало напомнила Светлана.

— Да, мэм, — кротко согласился Монк.

— Вы пижон, сэр, — сообщила она. — Fuckin’ dude.

Монк захохотал и отвалился к стене. Неб тоже отозвался тусклым смешком и поперхнулся кашлем. Эрик, откинув забрало гермошлема, глядел на них, как на полоумных.

— Райнер, хотите пилюлю? — прокашлявшись и прочихавшись, осведомился Неб.

— Вам самому не помешала бы добрая пилюля от простуды, док, — небрежно отвечал Люстиг. — А мой мозг покуда справляется без стимуляторов.

— О! — сказала Светлана, подобрала ноги и села прямо.

Все взгляды обратились к ней.

— Райнер, вы знаете, что такое дефибрилляция?

— Полагаю, что-то из медицины. Неб должен знать лучше.

— Варварская процедура, — сообщил Неб. — Попытка запустить остановившееся сердце при помощи электрического импульса.

— С криками «Мы его теряем!» — ввернул Монк.

— Райнер, — сказала Светлана. — Нужно встряхнуть привод тем же способом.

Бородатое лицо немца тусклой луной склонилось над ней.

— Как вы себе это представляете?

— Никак. Это ваша задача. Вы связали всю энергосистему «Гиппарха» с приводом, не так ли?

— Абсолютно верно.

— Надо ее погасить. Как в первый раз, когда мы прерывали форсаж привода. А затем врубить заново. Но не в штатном режиме, поэтапно, а броском. Чтобы привод получил сразу всю энергию корабля, как и мечтал. Внушите ему короткую иллюзию, будто энергии много.

— Светла, вы говорите о металлокерамической конструкции, как о живом человеке, — заметил Люстиг.

— И злюсь, как на изменившего любовника.

Люстиг поскреб бороду.

— Гм... Но мне понадобятся помощники.

Светлана пренебрежительно фыркнула.

— Как удачно, что вы не один и на корабле есть еще несколько пар рук!..

Дорогой Дневник!

Давно собиралась это сказать. Мужики, вы — чертовы засранцы. Но вместе мы лучший экипаж в мире. Монк, летчик от бога или от черта, я еще не разобралась до конца... во всех задницах заноза и широкое татуированное плечо. Райнер Мария, пижон, зануда и утонченный насмешник, рядом с кем невольно сознаешь себя деревенской дурочкой. Эрик, дракон в маске тигра, идеальный партнер для покера. Неб, самый добрый и самый черный доктор-айболит... Что касается меня, я не лучшая из лучших. Из лучших я самая красивая. Ну, извините, так вышло.

С вами трудно ужиться, но классно летать в пекло и обратно. Как же вы мне надоели! Как же я вас люблю!

В темноте, негнущимися пальцами мы собираем последнюю мозаику. Будто в плохой старой фантастике, над которой принято потешаться: соединили пару контактов и спаслись от верной погибели... Есть ли в этом хотя бы крупица правды?

Скоро мы выясним.

Пятеро человек хотят вернуться домой.

— «Гиппарх», вы что-то обронили возле Юпитера? И часу не прошло!..

— Мартынов, тебя я тоже люблю.


Выбрать рассказ для чтения

43000 бесплатных электронных книг