Евгений Лукин

Серенький волчок

Такое впечатление, будто Господь Бог взял вдруг и выключил свет: яркая, как прожектор, луна сгинула в белёсой мгле, и посыпался вскоре из этой мглы снежок, заново перебеливая опушку, подлесок, двускатную крышу одиноко стоящего дома.

Матёрый волк со вздыбленным седым загривком протиснулся сквозь дыру в дощатом заборе и, очутившись во дворе, просиял глазами, прислушался. Всё тихо. Ни лая, ни истошного блеяния, один лишь шорох падающего снега. Живности Пахомыч с некоторых пор не держал: собачья конура пуста, а в бывшем хлеву теперь располагался гараж.

Постояв секунду в неподвижности, зверь крадучись двинулся к дому, где справа от крыльца чернела то ли плаха, то ли пень, увенчанный кривой снежной шапкой, из которой подобно перу торчал черенок ножа. Тоже в шапочке.

Лесной разбойник приостановился, присел — и взметнулся в высоком прыжке. Перекувыркнувшись через пень, упруго упал на все четыре лапы... Да нет, теперь уже не лапы. С опушённого свежим снежком наста поднялся и выпрямился жилистый голый человек с лицом несколько волчьих очертаний. Содрогнулся, охлестнул плечи костлявыми руками. Зябко, чай, без шкурки-то...


* * *


Услыхав стук из сеней, Пахомыч захлопнул чугунную дверцу (в печке взбурлило пламя), поднялся с корточек, обернулся.

— Заходь, не заперто. Только шеметом, слышь, а то хату застудишь...

Дверь открылась и закрылась. На пороге стоял голый худой мужчина уголовной наружности. Без фиксы, правда, без татуировок, зато в шрамах — судя по всему, от зубов, то ли волчьих, то ли собачьих. Нечёсаная башка изрядно побита сединой.

— Задрог, твою навыворот мать? — не без злорадства осведомился лесник. — Поди вон в углу возьми...

Оборотень снял с гвоздя тулупчик, закутался.

— Так-то оно лучше... — проворчал Пахомыч. — Наследил сильно?

— Да там снег пошёл, — простуженным голосом отозвался пришелец. — К утру припорошит...

Присел к столу, исподлобья окинул взглядом углы.

Лесник тем временем выставил на стол глубокую сковороду, снял крышку, и по горнице разошёлся упоительный дух жаренной на сале картошки.

— На вот, — буркнул хозяин, подавая пришельцу вилку. — Поешь хоть по-человечески...

Сам сел напротив и стал смотреть, как насыщается изрядно, видать, оголодавший в лесу перевёртыш. Лицо хозяина ничуть при этом не подобрело — напротив, делалось мрачнее и мрачнее. Дождавшись конца трапезы, лесник и вовсе сдвинул брови.

— Ну ты что ж, друг ситный, творишь? — сквозь зубы спросил он, даже не ответив на хриплое «спасибо».

— Ты насчёт жеребёнка? — хмуро уточнил гость. — Так это не мы...

— А кто? Я, что ли? — Пахомыч засопел. — Сколько раз тебе говорить: к хозяйству Первитина близко своих не подводи! Ты вообще смекаешь, кто он такой? Да мы тут все под ним ходим: и я, и ты... А егерей подымет? А отстрел с вертолёта устроит? Что тогда запоёшь?

— Да точняк не мы! Зуб даю, Пегого работа...

— Ага! Пегого! Побереги зубы — пригодятся... Пегий в это время со своей бандой у Клименок овчарню брал!

Пришелец встрепенулся, вскинул голову.

— И как? — с интересом осведомился он.

— Да никак! — бросил Пахомыч. — На собак нарвались. А там у Клименок собаки — дай боже! Туркменские волкодавы...

— Да знаю... — безрадостно отозвался гость.


* * *


Пахомыч и сам не мог бы сказать, зачем пять лет назад во время облавы, поставленный егерем на номер, он воткнул свой охотничий нож в середину годовых колец гладко срубленного пня на краю поляны. Просто загадал: попаду с первого раза в десятку — значит на меня-то он и выбежит.

И действительно, выбежал. Не матёрый, правда, волчище — скорее переярок, а то и прибылой. Обезумев от страха, едва не вписался в пень, но в последний миг перемахнул, причём кувырком, — и тут пришёл черёд обезуметь Пахомычу, потому что на ноги перед ним вскочил испуганный тощий паренёк с тронутым сединой правым виском и совершенно голый.

Хорошо хоть не выпалил со страху!

— Ой, блин!.. — выдохнул подросток. — Чо за прикол?..

Глаза у него были совершенно белые.

Потом, пару дней спустя, Пахомыч потолковал с местным знахарем, в книжки заглянул — и по всему выходило, что случай выпал, можно сказать, небывалый: человеку обратиться в волка, перекувыркнувшись через пень с вонзённым в него ножом, — штука, известная аж со времён князя Всеслава, но чтобы тем же самым макаром природный волк нечаянно, да ещё и без заговора, перекинулся в человека... Нет, о таком никто даже и не слыхивал.

И ведь как удачно, стервец, обернулся: сразу по-людски залопотал! Речь его, правда, была сбивчива, местами невнятна и по молодости лет сильно засорена словами-паразитами.

— Я, блин, короче... — ошалело, взахлёб бормотал малец. — Бегу, короче... Ну и, короче, блин...

Словно перед участковым оправдывался.

Опомнившись, Пахомыч скинул брезентовую плащ-палатку (облаву затеяли осенью) и укрыл ею дрожащего перевёртыша. А потом ещё пришлось отбивать его от подоспевших собак, которых внешним видом не проведёшь.

Охотникам сказал, что племянник.


* * *


Свой стукачок в стае — какая находка для лесника! На большее Пахомыч не рассчитывал, и оказалось, зря. Седой (такое было у волчишки бесхитростное погоняло) оказался крепким, смышлёным, и всё-таки, кабы не покровитель, нипочём бы не стать ему вожаком. Но конкурентов со временем перестреляли, а несколько удачных налётов на домашний скот (опять-таки не без наводки) сильно добавили Седому авторитета.

Поначалу Пахомыч прикидывал даже, не переверстаться ли по такому случаю из лесников в егеря (начальство не раз предлагало), но потом раздумал. Браконьеры с топорами казались ему куда более мирным и покладистым народом, нежели браконьеры с охотничьими ружьями.

Вечером того же дня, когда случилась облава, Пахомыч свалил бензопилой старый тополь у крыльца, воткнул в широкий ровный пень всё тот же охотничий нож, и попробовали они с мальчонкой повторить чудо на поляне. Честно сказать, оба робели: а ну как далеко не всякий древесный обрубок на это дело пригоден? Ничего, сработало... Кувырок туда — человек, кувырок сюда — волк.

Года через три Пахомыч уже крышевал и лесок, и прилегающие к нему окрестности. Всё знал — и знаниями своими пользовался с умом: когда людей предупредит, когда волков...

С каждым превращением Седой делался старше и угрюмее. Взрослел на глазах. Сначала это радовало, потом стало удручать. Мы-то лет по семьдесят живём, а они-то редко до тринадцати дотягивают в дикой природе. Глядя на него, и о себе задумаешься.

Менялась повадка, юношеский жаргон помаленьку вытеснялся уголовным. Говорить с ним становилось всё труднее, особенно с тех пор, как выбился в вожаки.


* * *


— Ну ты долго ещё Чекáна своего отмазывать будешь?

— А чо те Чекан? — ощетинился Седой. — Конкретный волчара, живёт по понятиям...

— Ага! По понятиям... А то я правой его передней лапы не знаю — без двух когтей! Хоть бы след за собой заметал!..

— Отметился, что ли, где?

— Да он везде уже, твой Чекан, отметился! И возле жеребёнка тоже. Думаешь, я один такой приметливый?

— А кто ещё?

— Да нашлись... зоркие...

Лесник закурил. Седой с недовольным видом поднялся, взял табурет и отсел на дальний край стола. Табачного зелья он, как, кстати, и водочного перегара, на вздым не любил.

— Пахомыч... — позвал Седой, и хрипловатый голос его зазвучал несколько сдавленно. — Мне без Чекана — никак. Молодёжь подрастает, борзеет, того и гляди скинут...

— А мне?! — взорвался лесник, выбросив дым из ноздрей. — Мне как — с твоим Чеканом?..

— «С твоим»! — передразнил лесной гость. — А может, с твоим?

Пахомыч заругался шёпотом и загасил недокурок.

— Ладно, с нашим... — пропустил он сквозь зубы.

— Ну... может, опять стрелки на Пегого переведём?.. — с надеждой спросил Седой.

— А думаешь, не пробовал?.. — остервенело огрызнулся Пахомыч. — Первитин уже говорит: достал ты меня уже, говорит, со своим Пегим! Пегий за балкой стаю водит, сюда не суётся... Обидел он тебя, что ли?.. Это он — мне!

— Ну! А ты?

— Соврал, что обидел... — нехотя признался лесник. — Собаку, дескать, порвали...

Седой крякнул, смутился.

— Нет, ну с собакой, конечно... — покашливая и не глядя в глаза, признал он. — С собакой моя вина. Не досмотрел... Но она ж сама в лес убегла! А братва-то разбираться не будет: откуда, чья?.. Ты уж не серчай, Пахомыч...

— Да хрен с ней, с шавкой! — отмахнулся лесник. — Дура была...

— Ты хоть предупреди, как новую заводить будешь...

— А на кой заводить-то?.. — Пахомыч невесело усмехнулся. — У меня вон ты есть — никакой шавки не надобно...

Что-то дрогнуло в волчьем лице гостя, блеснули из-под тяжёлых надбровий зелёные злые глаза. Конечно, брякнул лесник не подумавши. Сравнить волка с шавкой? Да это всё равно что вора в законе ментом назвать! Пахомыч и сам это понял, поспешил загладить бестактность.

— Ну всё-всё, проехали... — пробурчал он. — Давай-ка лучше об этом нашем... безбашенном...


* * *


Разумеется, осознание того, что питомцу его до старости остаётся года четыре, а то и меньше, с некоторых пор не на шутку беспокоило Пахомыча. Пора было и о смене подумать. Закинул однажды мыслишку — привести волчонка полобастее, поучить кувыркаться через пень. Просьба Седому не шибко понравилась, но волчишку привёл. Лобастого. Годовалого.

Для испытания выбрали ту самую поляну, воткнули нож, и Седой на глазах прибылого показал тому, как оно всё делается. Однако стоило вожаку перекинуться в человека, волчишка завизжал от ужаса и кинулся наутёк. Второго Седой приводить отказался.

А про первого думали: пропадёт. Не пропал. Через несколько дней приковылял в стаю без двух когтей на правой передней лапе (в капкан, что ли, так удачно попал?). Седого боялся до дрожи, но готов был теперь идти за ним куда угодно. А крыша, конечно, у Чекана поехала. Такие номера откалывал, что однажды чуть свои не загрызли.

Теперь вот жеребёнок...


* * *


Седой сидел ссутулившись, уперев локти в стол, играл желваками.

— Значит, иначе никак? — глухо спросил он.

— Никак, — перекривившись от сочувствия, подтвердил Пахомыч. — Ну ты ж сам на него жаловался бесперечь! — вскричал он плаксиво.

— Значит, никак... — ещё глуше повторил Седой. Кивнул. Вздохнул. — Ну, стало быть, дело решённое... Давай рассказывай, что вы там надумали.

Но лесник всё ещё не мог успокоиться.

— Да пойми ты!.. — умоляюще говорил он. — Первитин вообще всех волков в округе выбить хотел — до того взбесился... Я его еле уговорил, чтобы только того... этого... кто жеребёнка зарезал... Жеребёнок-то непростой, родительница — бывшая чемпионша...

— Короче! — угрюмо прервал его Седой. — Рассказывай давай!

Лесник встал с табурета, подошёл к шкафчику, налил стопку и ахнул её разом. Обернулся. Выдохнул.

— Будет облава, — севшим голосом сообщил он. — Когда будет точно — скажу... Как узнаю, так сразу и скажу... Стае дай знак, чтобы уходили балкой, а сам с Чеканом — во весь мах на мой номер! Ну дальше уж дело моё...

— Не промахнёшься?

— А я когда-нибудь промахивался?

Кривая улыбка выдавилась на волчьем лице Седого.

— Да уж... — сказал он и тоже встал. — Ладно. Пора... — Снял тулупчик, повесил на гвоздь в углу. — Проводишь?

— Да провожу, конечно...


* * *


Снаружи по-прежнему пушил снежок. Подошли к пню, слабо освещённому из окна. Седой потирал мгновенно озябшие плечи.

— Кувыркайся давай, — велел Пахомыч. — А то простынешь нагишом...

— Не простыну, — успокоил тот. — Не впервой... А где, ты говоришь, эта балка? По которой стаю уводить...

— А вон... — Пахомыч повернулся, хотел указать, но охнул и опустился ничком на опушённый наст.

Седой выждал малость, убедился, что дело сделано, и, вынувши клинок из-под левой лопатки лесника, воткнул на место, в центр годовых колец — благо дырка в кривом сугробике виднелась отчётливо.

Отступил на шаг, перекувыркнулся через пень — и вот уже посреди тёмного двора стоял матёрый волчище со вздыбленным седым загривком. Не глядя на лежащего, он снова подступил к древесному обрубку и ударом лапы выбил нож, навсегда отрезая себе путь в мир людей.

Повернулся — и сгинул в ночи.

А снег, похоже, зарядил надолго. К утру припорошит все следы.


Выбрать рассказ для чтения

47000 бесплатных электронных книг