Карен Джой Фаулер

О тех, кто на полпути

Гром, ветер, волны... Ты лежишь в колыбели. Ты еще никогда не слышал этих звуков. Они пугают тебя, и ты плачешь.

Полно, полно, мой мальчик. Дай-ка я заверну тебя в одеяло, обниму покрепче, отнесу в покойное кресло у огня и расскажу тебе сказку. Мой отец слишком стар и глух, чтобы услышать ее, а ты слишком мал, чтобы ее понять. Будь ты постарше, или он помоложе, я ни за что не смогла бы ее рассказать, ведь сказка эта так опасна, что к завтрашнему утру я должна буду забыть ее от первого до последнего слова и сочинить новую.

Но и нерассказанные сказки не менее опасны — особенно для их героев. Поэтому я расскажу ее тебе сегодня, в эту ночь, пока еще не забыла.

Все начинается с девочки по имени Мавра. Точно так же зовут и меня.


Зимой Мавра живет у моря. А летом — нет. Летом они с отцом нанимают две убогие комнатушки вдали от моря, и Мавра каждое утро ходит на берег, где до самого вечера стирает простыни, перестилает постели, подметает полы, моет посуду, вытряхивает половики. Все это она делает для многочисленных летних гостей, включая и тех, кто живет в ее доме. Ее отец работает в большом отеле на мысу. Одетый в синюю ливрею, он открывает перед гостями тяжелую парадную дверь и закрывает ее за ними. Вечером Мавра с отцом устало бредут на натруженных ногах назад, в свои комнатушки. Порой Мавре даже трудно вспомнить, что когда-то все было иначе.

И все же, когда Мавра была маленькой, она жила у моря круглый год. В те времена берег был тих и безлюден — крутые скалы, леса, буйные ветры, пляжи, усыпанные шершавым крупным песком. Мавра могла играть на берегу с утра до ночи и не увидеть ни единого человека — только чаек, дельфинов да тюленей. А отец ее был рыбаком.

Но затем один столичный доктор начал рекомендовать богатым пациентам морской воздух. А один делец построил на мысу отель, а рядом устроил пляж из специально привезенного мелкого золотистого песка. У рыбацких причалов стало не протолкнуться от прогулочных яхт под разноцветными парусами... Одним словом, берег превратился в фешенебельный курорт — вот только с ветрами ничего было не поделать.

Однажды к отцу Мавры пришел домовладелец и сказал, что сдал их дом богатому другу. Всего на две недели, но за такие деньги, что он просто не смог сказать «нет». Домовладелец заверил отца, что это — в первый и последний раз, и ровно через две недели они смогут вернуться.

Но в следующем году он сдал дом на все лето, и с тех пор так и повелось. Да еще и на зиму арендная плата повысилась.

В то время мать Мавры еще была жива. Мать Мавры очень любила их дом у моря. Несколько летних сезонов, проведенных вдали от берега, сделали ее бледной, худой. Часами, сидя у окна, она смотрела в небо, ожидая стай птиц, летящих на юг — смены времени года. Порой она плакала, но и сама не могла объяснить, отчего.

Даже зима не приносила ей радости. В доме на берегу ее никак не отпускало ощущение присутствия летних гостей. Их беды и печали витали в коридорах, в дверных проемах, точно незримые облака холода. Стоило матери сесть в свое любимое кресло, у нее всякий раз мерз затылок, пальцы, точно сами собой, то и дело комкали передник, и она никак не могла сохранить спокойствие.

А вот Мавре нравились следы, намеки, оставшиеся в доме после летних людей: чужая ложка в выдвижном ящике, полбанки джема на полке, пепел сожженных бумаг в печи. Из всего этого складывались сказки о другой жизни в других местах. О жизни, достойной сказок.

Летние люди привозили с собой придворные сплетни и новости из еще более дальних краев. Одна женщина вырастила в своем саду тыкву величиной с карету, выдолбила мякоть и приспособилась спать внутри, но это по какой-то причине оказалось недопустимым, и потому недавно издан закон, запрещающий спать в тыквах. Открыта новая страна, где люди с головы до ног покрыты шерстью и бегают на четвереньках, точно собаки, но при этом исключительно музыкальны. На востоке родился мальчик, наделенный даром взглянуть на кого угодно и тут же узнать, как этот человек умрет, и это перепугало его соседей так, что они убили мальчика, причем он знал об этом с самого начала. У короля родился сын.


Тем летом, когда Мавре исполнилось девять, от матери остались только кожа да кости, огромные глаза да кашель с кровью. Однажды ночью мать подошла к ее кровати и поцеловала девочку.

— Храни тепло, — шепнула она, да так тихо, что Мавра решила, будто ей это чудится.

А после мать Мавры вышла из дома — как была, прямо в ночной рубашке, и больше ее никто никогда не видел. Тут уж и отец начал худеть и бледнеть.

Год спустя он вернулся с берега в нешуточном оживлении. Он слышал в шуме прибоя голос матери! Она говорила, что теперь счастлива, и повторяла эти слова с каждой набегающей волной. После этого отец начал рассказывать Мавре на ночь сказки, в которых мать жила во дворце на дне моря и ела с золотых створок раковин. Иногда мать в этих сказках была рыбой. Иногда — тюленихой. А иногда и женщиной. Все это время он пристально следил за Маврой: нет ли и у нее признаков той же хвори, что унесла мать? Но Мавра пошла в отца — куда бы ни устремлялись, где бы ни блуждали ее мысли, тело неизменно оставалось на своем месте.


Шли годы. Однажды летом Мавра убиралась в доме у берега, и вдруг внутрь вошла компания молодых людей. Пройдя на кухню, они побросали на пол сумки и наперегонки помчались к воде. Мавра и не заметила, что один из гостей, юноша с волосами цвета прибрежного песка, остался, пока он не заговорил.

— Какая из комнат твоя? — спросил юноша.

Мавра проводила его в свою спальню. Выбеленные стены, пуховые подушки, волнистое стекло окна... Он обнял ее и выдохнул в ухо:

— Сегодня я буду спать в твоей постели.

С этим он отпустил ее, и Мавра ушла, сама не зная, рада этому или огорчена. Как забурлила в жилах кровь...


Годы шли своим чередом. В столице пылали костры: горели книги, горели еретики. Король умер, на трон сел его сын, но он был еще юн, и на деле власть в стране перешла к архиепископу. Летние люди, любители развлечений, ни об этом, ни о чем-либо подобном предпочитали не распространяться. Даже здесь, у моря, они опасались архиепископских соглядатаев.

Тот, за кого Мавра могла бы выйти замуж, женился на девушке из летних. Отец состарился и сделался туг на ухо, хотя, если говорить, глядя ему в лицо, все понимал. Если Мавра и тосковала, видя бывшего ухажера гуляющим вдоль прибрежных скал с женой и детьми, если отец ее и тосковал о том, что больше не слышит в шуме прибоя голоса матери, они никогда не жаловались на это друг другу.

Но вот в конце очередного лета отца уволили из отеля. Сказали, что очень жалеют об этом — ведь он проработал в отеле так долго. Но гости жалуются: чтобы он их услышал, приходится прямо-таки кричать. Вдобавок, и мысли у него с возрастом начали путаться. Рассеян стал на старости лет, как они выразились.

Без его заработка не стало и денег на зимнюю аренду дома. Пройдет эта зима, и больше им никогда не жить у берега моря. Но и об этом они не сказали друг другу ни слова. Возможно, отец даже не понимал этого.

Однажды утром Мавре пришло в голову, что она уже старше, чем мать в ночь ее исчезновения. И что уже много лет при ней никто не удивлялся вслух: как же так, отчего же такая симпатичная юная девица все еще не замужем?..

Чтобы избавиться от печальных мыслей, она отправилась прогуляться по прибрежным скалам. Пронизывающий ветер трепал волосы с такой силой, что их кончики больно хлестали по щекам. Мавра уже собралась возвращаться домой, но вдруг увидела невдалеке человека, с ног до головы закутанного в длинный черный плащ. Он стоял неподвижно, глядя вниз, в бьющиеся о скалы волны, так близко к краю обрыва, что Мавра испугалась: уж не задумал ли он прыгнуть?


Ну-ну, потерпи, мальчик мой. Не время засыпать: ведь Мавра вот-вот полюбит.


Осторожно — как бы не напугать — Мавра приблизилась к нему, коснулась его плеча, взяла его за руку сквозь ткань плаща. Но он даже не шелохнулся. А когда Мавра развернула его спиной к обрыву, глаза его оказались пусты, лицо — неподвижно, будто стеклянное. Он был моложе, чем ей показалось на первый взгляд. Намного младше нее.

— Давай-ка отойдем от края, — сказала она.

Казалось, он ее не слышит. Однако и противиться он не стал, и медленно, шаг за шагом, дошел с ней до дома на берегу.

— Откуда он взялся? — спросил отец. — Надолго ли останется? Как его зовут?

После этого он обратился к человеку в плаще и спросил обо всем этом его самого. Но ответа не последовало.

Мавра сняла с гостя плащ. Одна из его рук оказалась совершенно обычной — рука как рука. Другая была не рукой, а большим белоперым крылом.


Когда-нибудь, малыш, ты прибежишь ко мне с раненой птицей. «Она не может летать», — скажешь ты: возможно, она еще слишком мала, возможно, кто-то запустил в нее камнем, а может, ее угораздило попасться в лапы кошке. Мы внесем ее в дом, устроим ей в теплом углу гнездо из старых полотенец. Мы будем кормить ее с рук, оберегать, как можем, и, если нам удастся сохранить ей жизнь, со временем она окрепнет и улетит. И все это время ты будешь думать о ней, но я буду вспоминать о другом — о том, как Мавра сделала все то же самое для бедного больного юноши с одним крылом.

Отец отправился к себе, и вскоре Мавра услышала за стеной его храп. Она приготовила юноше чаю и постелила ему у огня. В ту первую ночь его била страшная дрожь. Его трясло так, что было слышно, как верхние зубы лязгают о нижние. Он дрожал, обливаясь потом, пока Мавра не легла рядом. Обняв его, она принялась рассказывать ему обо всем, что придет в голову — о матери, о своей жизни, о людях, останавливавшихся на лето в их доме и дремавших в этой комнате поутру.

Мало-помалу тело юноши обмякло. Во сне он повернулся на бок и прижался к ней, укрыв крылом ее плечо и грудь. Всю ночь — порой сквозь сон, порой бодрствуя — вслушивалась она в его дыхание. Ни одна женщина в мире не смогла бы провести ночь под этим крылом и не проснуться влюбленной.

Мало-помалу его лихорадка и жар сошли на нет. Набравшись сил, он нашел способы стать полезным, хотя, похоже, с обычными домашними хлопотами был совсем не знаком. Одну из рам кухонного окна перекосило так, что в ней появилась щель. Всякий раз, как ветер дул с востока, кухня наполнялась запахом морской соли и гудела, как колокол. Отец этого не слышал и даже не думал поправлять дело, и Мавра показала юноше, как починить раму. Как мягка была его единственная ладонь в ее руках!

Вскоре отец забыл о его недавнем появлении, начал называть юношу «моим сыном», или «твоим братом», и сказал Мавре, что его имя — Сьюэлл.

— Я-то хотел назвать его Диллоном, — пояснил отец, — но твоя мать настояла на Сьюэлле.

Ничего не помнивший о своей прежней жизни, Сьюэлл даже не усомнился, что и вправду доводится старику сыном. А как прекрасны были его манеры! С ним Мавра чувствовала такую заботу, такое внимание к себе, какого не знала никогда в жизни. Он был с ней ласков — ласков, как брат с сестрой. И Мавра сказала себе, что этого довольно.

Тревожило одно — надвигающееся лето. Одно дело — зимняя жизнь, а вот в летней для Сьюэлла места не находилось.

Однажды Мавра вышла на двор развесить выстиранное белье, и вдруг над ее головой пронеслась тень — тень огромной стаи белых птиц, летящих к морю. С небес донеслись их низкие трубные клики. Сьюэлл выбежал из дому и поднял лицо к небу. Его крыло трепетало, как бьющееся сердце. Так он стоял, пока птицы не скрылись вдали над водой, а после повернулся к Мавре. Увидев его глаза, Мавра тут же поняла, что он пришел в себя, вспомнил обо всем, но радости в этом мало.

Однако ни он, ни она не сказали друг другу ни слова — до самой ночи.

— Как тебя зовут? — спросила Мавра после того, как отец отправился спать.

Юноша долго молчал.

— Вы оба были так добры ко мне, — наконец сказал он. — Я и не ожидал такой доброты от чужих людей. Мне хотелось бы сохранить то имя, что дали мне вы.

Тогда Мавра спросила:

— А заклятье можно разрушить?

Ответом ей был непонимающий взгляд.

Она указала на крыло.

— Ах, это, — откликнулся юноша, расправив крыло. — Это и есть разрушенное заклятье.

Полено в печи зашипело, рассыпаясь на угли.

— Ты слышала о королевской свадьбе? — спросил он. — О его браке с королевой-ведьмой?

Нет, Мавра слышала только о том, что король женился.

— Дело было так...

И юноша рассказал обо всем: как его сестра плела рубашки-панцири из крапивы, как архиепископ объявил ее ведьмой, и как народ присудил сжечь ее на костре. И как король, ее муж, говоривший, что любит ее, пальцем не шевельнул ради ее спасения. И как они, ее братья в облике лебедей, заслоняли ее от толпы, пока она не разрушила колдовство и все они снова не превратились в людей — только у него вместо руки осталось лебединое крыло.

И вот теперь его сестра оказалась королевой тех, кто послал ее на костер, женой короля, даже не подумавшего этому помешать. Таков ее народ, такова ее жизнь. Жизнь, где нет места тому, что можно назвать любовью.

— Братьям не так жаль ее, как мне, — объяснил он. — Они не так близки к ней. А мы... мы ведь с ней были младшими.

Он рассказал, что братья довольно легко привыкли к придворной жизни, и только его сердце будто застряло на полпути.

— И теперь — ни назад, ни вперед. И остаться не радо, и уйти не радо, — сказал он. — Совсем как сердце твоей матери.

Это застало Мавру врасплох. Она-то думала, что все рассказы о матери он мирно проспал. Дыхание участилось: выходит, он помнит и то, как она спала рядом!

Он сознался, что все еще летает во сне. И как же больно просыпаться поутру и видеть, что на самом деле вместо крыльев — лишь пара неуклюжих ног! А со сменой времен года тяга к небу становится так сильна, что заставляет забыть обо всем. Возможно, потому, что он так и не избавился от проклятия до конца. А может, из-за этого крыла...

— Значит, ты не останешься? — осторожно, без малейшей дрожи в голосе спросила Мавра.

Самой ей больше всего на свете хотелось остаться в доме у берега моря. Если бы только они могли остаться здесь, и мать до сих пор была бы с ними...

— Есть женщина, которую я люблю всю жизнь, — отвечал он. — Когда я уходил, мы поссорились, и я не могу этого так оставить. Любовь ведь не выбирают.

Эти слова прозвучали так нежно, что сомнений не оставалось: он понимает все. Если уж он не любит ее, то лучше бы и не жалел. Но и этому желанию не суждено было сбыться.

А он продолжал:

— Понимаешь, в этом людям легче, чем лебедям: они способны забыть о неразумной любви и полюбить снова. А я не могу. Для этого во мне слишком уж много от лебедя.

Наутро Сьюэлл ушел.

— Прощай, отец, — сказал он, поцеловав старика. — Пойду искать счастья.

Поцеловал он на прощание и Мавру.

— Спасибо тебе за доброту и за эти рассказы. У тебя настоящий дар довольствоваться тем, что имеешь.

Сказанные вслух, его слова навеки лишили Мавру этого дара.


И вот мы — на пороге последнего действия. Зажмурь покрепче глазки, мальчик мой. Огонь в печи умирает, а за окнами ветер. А пока я качаю тебя, в глуби морской дремлют чудовища.


С тех пор сердце Мавры будто превратилось в кусок льда. Настало лето, и она даже не дрогнула, прощаясь с домом у берега моря. Хозяин продал его, а после отправился прямо в бар — обмыть такую удачу.

— Дороже, чем он стоит, — объявил он всем, опорожнив пару рюмок. А опорожнив еще пару, добавил: — Втрое.

Новые владельцы въехали ночью. Держались они особняком, чем еще пуще разожгли и без того немалое любопытство местных.

— Семья из одних мужчин, — сообщил Мавре пекарь.

Он видел их в доках. Они задавали кучу вопросов, но на расспросы не отвечали. Искали моряков из команды судна под названием "Фокон Дье"("Сокол божий" (фр.)). Никто не знал, зачем они приехали и надолго ли: они стерегли дом у берега моря, будто крепость. Или тюрьму. Мимо не пройти было без того, чтобы один из них не преградил путь.

А из столицы прибыли новые слухи: младший брат королевы отправлен в изгнание, и королева, очень любившая его, захворала от тоски. Теперь она в заточении до тех пор, пока не окрепнет духом и телом. Мавра случайно услышала это на одной из кухонь, за мытьем посуды. Говорили и о чем-то еще, но остальное заглушил наполнивший уши рокот волн. Сердце ее затрепетало, руки задрожали.


В ту ночь она никак не могла уснуть. Наконец она встала, так же, как некогда мать, вышла из дому в одной ночной рубашке и проделала долгий путь к морю, далеко обогнув стороной дом у берега. По воде протянулась дорожка лунного света. Мавре представилось, как она, подобно матери, идет по ней вдаль. Но вместо этого она поднялась на тот самый утес, где впервые увидела Сьюэлла. Сьюэлл стоял на том же месте, точно так же закутанный в плащ. Мавра окликнула его, но у нее так захватило дух, что вместо имени с губ сорвалось лишь невнятное восклицание. Человек в плаще обернулся. Да, он был очень похож на Сьюэлла, однако обе руки оказались при нем, как и все годы, прожитые Маврой на свете — при ней.

— Прости, — сказала она. — Я обозналась.

— Уж не Мавра ли ты? — спросил он голосом Сьюэлла, двинувшись ей навстречу. — Я собирался навестить тебя и поблагодарить за доброту к моему брату.

Сбросив плащ, он подал его Мавре, будто принцессе: ночь была не холодна, но Мавра ведь вышла из дому только в тонкой ночной рубашке. Как давно о ней так не заботились! Последним был он, Сьюэлл. Только в одном Сьюэлл ошибся: она никогда не променяет неразумную любовь на другую — пусть даже к тому, кто обходится с ней с той же печальной нежностью.

— Он здесь? — спросила Мавра.

— Он изгнан из страны, — был ответ, — и карой за помощь ему назначена смерть. Но нас предупредили загодя.

Преследуемый по пятам людьми архиепископа, Сьюэлл бежал к берегу моря, к иноземному кораблю — братья устроили для него место на борту за считаные часы до того, как любая помощь ему сделалась преступлением. Этот корабль должен был отвезти его за море, в страну, где все они жили в детстве. Благополучно добравшись туда, он должен был прислать весточку с голубем, но голубь так и не прилетел.

— Моя сестра, королева, вся извелась от неизвестности. Да и мы вместе с ней.

И вот, только вчера, ценою бутылки виски, одному из средних братьев удалось разговорить какого-то моряка в доках. Сам моряк слышал эту историю в другом порту, и то не из первых рук, так что узнать наверняка, насколько она правдива, было невозможно.

Дело было на борту корабля, названия которого моряк не запомнил, заштилевавшего среди моря, которого моряк не смог назвать. На борту кончились съестные припасы. Команда обезумела. А на корабле плыл пассажир со странным уродством — с крылом вместо руки. Команда решила, что он-то и есть причина их несчастий. Его подняли с кровати, выволокли на палубу и принялись биться об заклад, долго ли он продержится на плаву.

— Лети, — сказали они, бросив его за борт. — Лети, пташка.

И он полетел.

В падении его рука превратилась во второе крыло. На миг он сделался ангелом, мгновением позже обратился в лебедя, трижды облетел вокруг корабля и скрылся за горизонтом.

— Мой брат видел лицо толпы и прежде, и после этого стыдился быть человеком. Думаю, если он снова стал лебедем, он этому только рад.

Прикрыв глаза, Мавра представила себе Сьюэлла в ангельском обличье и Сьюэлла-лебедя, улетающего прочь, превращающегося в крохотную точку на фоне далекого неба...

— За что он был изгнан? — спросила она.

— За противоестественную близость с королевой. Кстати заметить, так и не доказанную. Наш король — добрый малый, но пляшет под дудку архиепископа. Этот святоша всегда ненавидел нашу несчастную сестру и с радостью поверил бы любым, самым гнусным сплетням. Бедная сестренка. Королева тех, кто обрек ее на костер и грел руки у огня. Жена человека, допустившего такое зло...

— Сьюэлл сказал, вам не слишком-то жаль ее, — заметила Мавра.

— Он ошибался.


Так и не назвав своего имени, пришелец проводил закутанную в плащ Мавру до наемных комнат и сказал, что еще увидится с ней. Но лето кончилось, пришла зима, а от него не было никаких вестей. Чем ненастнее становилась погода, тем горше делалось на сердце Мавры. Горек был каждый съеденный кусок, и даже каждый вдох был пронизан горечью.

А отец всё не мог понять, отчего они так и живут в чужих комнатах.

— Уж сегодня-то вернемся домой? — спрашивал он каждое утро, частенько и не по одному разу.

Так сентябрь сменился октябрем, ноябрь превратился в декабрь, январь перетек в февраль.

И вот однажды, поздней ночью, брат Сьюэлла постучался к Мавре в окно. Окно обледенело так, что отворить его стоило немалых трудов.

— Я пришел попрощаться и попросить вас с отцом вернуться домой завтра же утром, как только проснетесь. Но — никому ни слова! Мы благодарны вам за приют, но этот дом ваш и всегда был вашим.

Прежде, чем Мавра успела хоть что-то сказать — «спасибо», «прощай» или «прошу тебя, не уходи», — он исчез.

Поутру они с отцом сделали, как было велено. Берег был окутан туманом; чем ближе к морю, тем гуще становилась мутная белая пелена. Подойдя к дому, они увидели в тумане тени — расплывчатые фигуры людей, десятерых мужчин, обступивших фигурку потоньше да пониже ростом. Старший из братьев махнул Мавре, поторапливая ее войти в дом. Отец остался поговорить с ним, а Мавра отправилась внутрь.

Одни летние гости оставляли за собой кружки, другие — заколки для волос. Эти оставили письмо, колыбель и младенца.

В письме говорилось:


Брат поручился, что тебе можно доверить это дитя. Вручаю его тебе. Брат уверял, что ты сумеешь придумать сказку, объясняющую, как дом стал твоим и откуда взялся ребенок, да такую, что никому на свете не придет в голову в ней усомниться. От твоей находчивости зависит жизнь малыша. Ни одна живая душа на свете не должна знать, кто он. Стоит правде выйти наружу — всем нам не миновать смерти.


В конце имелась приписка: «Письмо сожги». Подписи не было, но почерк, несомненно, принадлежал женщине.

Мавра взяла младенца на руки и отогнула край одеяла, в которое он был укутан. Мальчик. Две руки. Десять пальцев... Вновь укутав ребенка, она припала щекой к его макушке. От мальчика пахло мылом и немного — самую чуточку — морем.

— Этот ребенок будет лежать тише мыши, — сказала Мавра вслух, будто была наделена властью творить этакие заклятья.

Ни один ребенок на свете не заслуживает матери с ледяным сердцем. Сковавший сердце Мавры лед дал трещину и растаял. Ведь вся любовь, которую она могла дать этому малышу, всю жизнь была там, в ее сердце, и только ждала его. Но, чувствуя одно, она не могла почувствовать и другого, и слезы радости смешались на ее щеках со слезами печали. Прощай, мать, живущая в подводном дворце. Прощай, каторжная летняя жизнь в наемных комнатах. Прощай и ты, Сьюэлл, в высоких чертогах небес...

Тут в дом вошел и отец.

— Они дали мне денег, — будто не веря собственным глазам, сказал он. Обе руки его были заняты десятком увесистых кожаных кошельков. — Да как много!


Из других старых сказок, малыш, ты узнаешь о том, что обычная награда за доброту к незнакомцу — исполнение трех желаний. А обычные желания — уютный дом, богатство, да любовь. Так-то Мавра и оказалась там, где даже не мечтала оказаться — в самом сердце одной из старых сказок, с принцем на руках.

— О!

Увидев ребенка, отец протянул к нему руки и шагнул вперед, даже не заметив попадавших под ноги кошельков, набитых деньгами.

— О!

Он взял спеленатого младенца на руки, и на его глазах тоже выступили слезы.

— Мне снилось, будто Сьюэлл сделался взрослым и ушел от нас, — сказал он. — Но вот я просыпаюсь, и он — совсем кроха... Какое же это чудо — вдруг оказаться в самом начале, а не в конце его жизни с нами, Мавра! Какое же это чудо — жизнь!


Выбрать рассказ для чтения

47000 бесплатных электронных книг