Кен Лю

Скрытая девушка

Начиная с VIII века китайская императорская династия Тан все больше опиралась на военных губернаторов — цзедуши, — чьи обязанности изначально состояли в защите границ, но постепенно включили налогообложение, гражданское управление и другие аспекты политической власти. В действительности это были независимые феодальные военачальники, номинально подчинявшиеся императору.

Борьба между губернаторами часто была жестокой и кровавой.

Наутро после моего десятого дня рождения весенние солнечные лучи танцуют на каменных плитах дороги перед нашим домом, пробиваясь сквозь цветущие ветви софоры. Я карабкаюсь на толстый сук, который устремлен к востоку, подобно руке бессмертного, и тянусь к грозди желтых цветов, желая ощутить сладость с ноткой горечи.

— Подаяние, юная госпожа?

Опускаю глаза и вижу бхиккхуни[1]. Не могу сказать, сколько ей лет — лицо у нее гладкое, однако сила духа в темных глазах напоминает мне о моей бабушке. Легкий пушок на бритой голове светится на теплом солнце, будто нимб, серая кашая выглядит чистой, но подол обтрепался. В левой руке бхиккхуни держит деревянную чашку и выжидательно смотрит на меня.

— Хочешь цветов софоры? — спрашиваю я.

Она улыбается:

— С детства их не пробовала. Буду рада.

— Становись подо мной, я сброшу их в твою чашку, — говорю я и тянусь к шелковой сумочке за спиной.

Бхиккхуни качает головой:

— Я не могу есть цветы, которых касалась рука, пораженная земными заботами этого пыльного мира.

— Тогда сама полезай наверх, — огрызаюсь я. И тут же раскаиваюсь.

— Если я возьму их сама, они уже не будут подаянием, верно? — В ее голосе слышится смех.

— Ну ладно, — говорю я. Отец всегда учил меня быть вежливой с монахами и монашками. Может, мы и не придерживаемся буддизма, но ни к чему сердить духов, будь они даосскими, буддистскими или дикими, не нуждающимися в ученых господах. — Скажи, какие цветы ты хочешь, и я постараюсь достать их для тебя, не касаясь руками.

Она показывает цветы на конце ветки под моим суком. Они бледнее других, а значит, слаще. Но ветка, с которой они свисают, слишком тонка для меня.

Я обхватываю коленями сук, на котором сижу, откидываюсь назад и повисаю вниз головой, как летучая мышь. Забавно смотреть на мир из такого положения, и мне плевать, что подол платья хлопает меня по лицу. Отец всегда ругается, когда замечает меня в подобном виде, но долго никогда не сердится, ведь я в младенчестве лишилась матери.

Обернув ладони свободными складками рукавов, я пытаюсь схватить цветы. Но до грозди, которую хочет бхиккхуни, слишком далеко, белые цветы соблазнительно покачиваются вне досягаемости.

— Если это слишком трудно, не тревожься, — кричит монашка. — Я не хочу, чтобы ты порвала платье.

Прикусываю нижнюю губу, вознамерившись не обращать на бхиккхуни внимания. Напрягая и расслабляя мускулы живота и бедер, начинаю раскачиваться взад-вперед. Когда, на мой взгляд, раскачиваюсь достаточно сильно, в высшей точке разгибаю ноги.

Лечу сквозь лиственный полог, цветы, которые хочет монашка, касаются моего лица, и я хватаю гроздь зубами. Пальцами цепляюсь за нижнюю ветку, та проседает под моим весом и замедляет мое падение. Тело совершает качок назад и повисает вертикально. На мгновение кажется, что ветка выдержит, потом я слышу громкий хруст и внезапно чувствую себя невесомой.

Подгибаю колени и умудряюсь приземлиться в тени софоры, целая и невредимая. Тут же откатываюсь в сторону, и тяжелая от цветов ветвь падает на то самое место, которое я только что освободила.

Невозмутимо шагаю к монашке, разжимаю челюсти и роняю цветочную гроздь в ее чашку для подаяний.

— Никакой пыли. И, как ты сказала, никаких рук.


Мы сидим в тени софоры в позе лотоса, словно Будды в храме. Бхиккхуни отделяет цветы от черешка: один мне, один ей. Эта сладость легкая и не такая приторная, как у фигурок из сахарного теста, которые иногда покупает мне отец.

— У тебя есть талант, — говорит бхиккхуни. — Из тебя получится хороший вор.

Я негодующе смотрю на нее.

— Я генеральская дочь.

— Правда? — говорит она. — Значит, ты уже вор.

— Что ты имеешь в виду?

— Я прошла много миль, — говорит она. Я смотрю на ее босые ноги: подошвы у нее мозолистые и жесткие. — Видела крестьян, которые голодают на полях, пока великие лорды плетут интриги и строят козни, чтобы заполучить армию побольше. Видела министров и генералов, которые пьют вино из чашек из слоновой кости и собственной мочой упражняются в каллиграфии на шелковых свитках, пока сироты и вдовы вынуждены растягивать одну чашку риса на пять дней.

— То, что мы не бедняки, еще не делает нас ворами. Отец с честью служит своему господину, цзедуши Вейбо, и верно исполняет свои обязанности.

— Все мы воры в этом мире страданий, — отвечает монашка. — Честь и верность — не добродетели, а лишь оправдания для большего воровства.

— Тогда ты тоже вор! — говорю я, мое лицо пылает от гнева. — Ты берешь подаяние, а не работаешь, чтобы его заслужить.

Она кивает:

— Воистину так. Будда учит нас, что мир есть иллюзия, и пока мы не научимся видеть сквозь нее, страдания неизбежны. Если уж мы все обречены на воровство, лучше быть вором, который следует кодексу, выходящему за мирские рамки.

— И каков твой кодекс?

— Презирать нравоучения лицемеров; быть верной своему слову; всегда выполнять свои обещания, не более и не менее того. Оттачивать свой талант и озарять им темнеющий мир, словно маяком.

Я смеюсь.

— И каков же твой талант, госпожа Воровка?

— Я краду жизни.

В шкафу темно и тепло, приятно пахнет камфарой. При слабом свете, проникающем сквозь щель между дверцами, я вью из одеял уютное гнездо.

Шаги стражников разносятся эхом по коридору рядом с моей комнатой. Всякий раз, когда один из них сворачивает за угол, лязгая доспехами и мечом, я знаю, что прошла еще доля часа, что утро стало ближе.

Повторяю про себя разговор бхиккхуни с моим отцом.

— Отдай ее мне. Я сделаю ее своей ученицей.

— Хоть мне и льстит милостивое внимание Будды, я вынужден отказаться. Место моей дочери — дома, рядом со мной.

— Ты можешь отдать ее добровольно — или я заберу ее без твоего благословения.

— Ты угрожаешь похищением? Знай, что я зарабатываю на жизнь своим мечом, и мой дом охраняют пятьдесят вооруженных солдат, которые погибнут за свою маленькую госпожу.

— Я никогда не угрожаю, лишь ставлю в известность. Даже если ты запрешь ее в железном сундуке, обмотанном бронзовыми цепями, и сбросишь на дно океана, я заберу ее с той же легкостью, с какой обрежу твою бороду этим кинжалом.

Яркая, холодная вспышка металла. Отец обнажил меч, от скрипа лезвия по ножнам мое сердце сжимается и колотится как безумное.

Но бхиккхуни уже нет, осталось лишь несколько прядей седых волос, которые медленно опускаются на пол в косых лучах солнца. Ошеломленный отец прижимает ладонь к лицу, в том месте, где кинжал коснулся кожи.

Волосы приземляются на пол; отец убирает руку. На его щеке — голый участок кожи, бледный, словно каменные плиты дороги на утреннем солнце. Крови нет.

— Не бойся, дочь. Сегодня я утрою стражу. Дух твоей дорогой покойной матушки защитит тебя.

Но я боюсь. Очень боюсь. Я думаю о том, как солнце озаряло пушок на голове монашки. Мне нравятся мои длинные, густые волосы; служанки говорят, у матери были такие же, и каждый вечер она сто раз проводила по ним расческой, прежде чем лечь в постель. Я не хочу, чтобы мне обрили голову.

Я думаю о том, как блеснул металл в ее руке, быстрее, чем может уследить глаз.

Думаю о прядях отцовской бороды, падающих на пол.

Масляная лампа за дверцами шкафа мигает. Я забиваюсь в угол и крепко зажмуриваюсь.

Звука нет. Лишь сквозняк, что ласкает мое лицо. Мягко, словно крылья мотылька.

Я открываю глаза. Мгновение не могу понять, что вижу.

В трех футах от моего лица висит продолговатый предмет размером с мое предплечье, похожий на кокон шелкопряда. Он светится, словно месяц, холодным светом, не отбрасывающим теней. Завороженная, я подползаю ближе.

Нет, «предмет» — это не совсем верно. Он сочится холодным светом, будто тающий лед, а также испускает ветерок, что колышет мне волосы. Это скорее отсутствие вещества, прореха в темном нутре шкафа, предмет-отрицание, которое поглощает тьму и превращает ее в свет.

Горло кажется сухим, словно бумага, и я тяжело сглатываю. Дрожащими пальцами тянусь к сиянию. Полсекунды медлю, затем касаюсь его.

Или не касаюсь. Я не чувствую ни опаляющего жара, ни леденящего холода. Это действительно отрицание предмета: мои пальцы ощущают пустоту. И не появляются с другой стороны — просто исчезают в сиянии, словно я сунула руку в дыру в пространстве.

Отдергиваю ладонь и разглядываю пальцы, шевеля ими. Повреждений не видно.

Из прорехи возникает чужая рука, хватает меня и тянет к сиянию. Прежде чем я успеваю вскрикнуть, вспыхивает ослепительный свет, меня охватывает чувство падения, падения с макушки вознесшейся в небеса софоры к земле, которая не хочет приближаться.

Гора парит среди облаков, словно остров.

Я пыталась спуститься, но всегда терялась в туманных лесах. Просто иди вниз, вниз, говорю я себе. Однако туман сгущается, пока не становится вещественным, и сколько я ни пихаю его, облачная стена не поддается. Остается лишь сесть на землю, дрожа и выжимая влагу из волос. Отчасти это слезы, но я в этом не признаюсь.

Она возникает из тумана. Молча манит меня за собой на вершину; я подчиняюсь.

— Ты не слишком умеешь прятаться, — говорит она.

Что на это ответишь? Если ей удалось похитить меня из шкафа в генеральском доме, охраняемом стенами и солдатами, полагаю, мне от нее нигде не спрятаться.

Мы выходим из леса на согретую солнцем вершину. Порыв ветра обдувает нас, поднимает пурпурно-золотой вихрь палой листвы.

— Ты голодна? — спрашивает она беззлобно.

Я киваю. Что-то в ее голосе застает меня врасплох. Отец никогда не спрашивает, голодна ли я, и иногда мне снится, как мама готовит мне завтрак: свежеиспеченный хлеб и сброженные бобы. Прошло три дня с тех пор, как бхиккхуни забрала меня сюда, и я не ела ничего, кроме кислых ягод, которые нашла в лесу, и горьких корешков, которые вырыла из земли.

— Идем, — говорит она.

Она ведет меня по зигзагообразной тропе, высеченной в скале. Тропа такая узкая, что я не осмеливаюсь глянуть вниз, а лишь шаркаю вперед, прижавшись лицом и телом к камню, цепляясь вытянутыми руками за свисающие лианы, словно геккон. Бхиккхуни шагает свободно, словно по широкой улице в Чанъане, и на каждом повороте терпеливо дожидается меня.

Сверху доносится слабый лязг металла. Вжавшись пятками в углубления на тропе и убедившись, что лиана в моих руках крепко цепляется за скалу, я поднимаю глаза.

Две девушки лет четырнадцати сражаются в воздухе на мечах. Нет, «сражаются» — неправильное слово. Правильней назвать их движения танцем.

Одна из девушек, одетая в белый балахон, отталкивается обеими ногами от скалы, держась левой рукой за лиану. Пролетает по широкой дуге, изящно вытянув ноги, напоминая мне апсар с храмовых свитков — летучих нимф, живущих в облаках. Меч в ее правой руке сверкает на солнце, словно осколок неба.

Когда острие меча приближается к противнице на скале, та отпускает лиану, на которой висит, и подпрыгивает вверх. Черный балахон вздувается, словно крылья гигантского мотылька, полет замедляется, в верхней точке она переворачивается и падает на девушку в белом, словно сокол, вытянув хищным клювом руку с мечом.

Банг!

Острия мечей сталкиваются, вспыхивает искра. Меч девушки в черном сгибается в полумесяц, останавливая ее падение; в конце концов она замирает в воздухе вверх ногами, удерживаемая лишь острием меча противницы.

Обе наносят удар свободной рукой с раскрытой ладонью.

Бах!

Резкий звук сотрясает воздух. Девушка в черном приземляется на скалу и быстро закрепляется на ней, обмотав лодыжку лианой. Девушка в белом возвращается по дуге обратно и, подобно стрекозе, окунающей хвостик в стоячую воду пруда, вновь отталкивается от скалы для новой атаки.

Я завороженно смотрю, как две мечницы преследуют, уклоняются, наносят удары, делают ложные выпады, бьют, пинают, рубят, скользят, кувыркаются и колют в паутине лиан, покрывающей отвесную скалу, в тысячах футов над вздыбившимися внизу облаками, отвергая законы тяжести и смерти. Они грациозны, словно птицы, летящие сквозь колышущиеся бамбуковые заросли, стремительны, словно богомолы, скачущие по усеянной каплями росы паутине, невероятны, словно бессмертные герои легенд, что нашептывают хриплоголосые певцы в чайных домиках.

Также я с облегчением замечаю, что у обеих густые, струящиеся, чудесные волосы. Быть может, ученикам бхиккхуни не нужно бриться.

— Идем, — манит бхиккхуни, и я покорно шагаю к небольшой каменной платформе, что выступает из скалы у поворота тропы. — Похоже, ты действительно голодна, — замечает она, и я слышу смех в ее голосе. Смущенно закрываю рот, по-прежнему распахнутый от изумления.

С облаками далеко внизу и овевающим нас ветром кажется, будто мир, что я знала всю свою жизнь, исчез.

— Вот. — Она показывает на груду ярко-розовых персиков на краю платформы. Каждый персик — размером с мой кулак. — Живущие в горах столетние обезьяны собирают их глубоко в облаках, где персиковые деревья напитываются небесной сущностью. Съешь один — и не будешь испытывать голода десять дней. Если захочешь пить, пей росу с лиан и воду из источника в пещере, где у нас спальня.

Две девушки спустились со скалы на платформу позади нас. Каждая берет персик.

— Я покажу, где ты будешь спать, сестренка, — говорит девушка в белом. — Меня зовут Джинджер. Если ночью испугаешься волчьего воя, залезай ко мне в постель.

— Уверена, ты никогда не пробовала ничего слаще этих персиков, — говорит девушка в черном. — Я Конгер. Я с Учительницей дольше всех и знаю все фрукты на этой горе.

— Ты пробовала цветы софоры? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает она. — Быть может, однажды ты мне их покажешь.

Я впиваюсь в персик. Он неописуемо сладок, тает на языке, словно чистый снег. Но стоит мне проглотить кусочек, как в животе теплеет от его питательности. Я верю, что персика действительно хватит на десять дней. Я поверю всему, что скажет Учительница.

— Почему ты меня забрала? — спрашиваю я.

— Потому что у тебя есть талант, Инь Ньянг, — говорит она.

Полагаю, теперь это мое имя. Скрытая Девушка.

— Однако таланты нужно развивать, — продолжает она. — Останешься ли ты жемчужиной, погребенной в грязи безбрежного Восточного моря, или засияешь столь ярко, что твой свет разбудит тех, чья жизнь — лишь сон, и озарит земной мир?

— Научи меня летать и драться, как они, — говорю я, слизывая с пальцев сладкий персиковый сок. Я стану великим вором, обещаю я себе. Я выкраду у тебя свою жизнь.

Она задумчиво кивает и смотрит вдаль, туда, где заходящее солнце превращает облака в море золотого великолепия и алой крови.


Шесть лет спустя

Колеса запряженной ослом повозки скрипят и замирают.

Без предупреждения Учительница снимает повязку с моих глаз и вытаскивает шелковые затычки из ушей. Я вздрагиваю от яркого солнца и моря шума — крика ослов, ржания лошадей, звона цимбал и плача эрху[2] какой-то народной оперной труппы, стука и грохота выгружаемых и загружаемых товаров, пения, воплей, ругани, смеха, споров, молитв, из которых складывается симфония крупного города.

Пока я прихожу в себя после путешествия в колеблющейся темноте, Учительница спрыгивает на землю, чтобы привязать осла к придорожному столбу. Мы в провинциальной столице, вот и все, что я знаю — запахи сотни разновидностей жареного теста, и засахаренных яблок, и конского навоза, и экзотических духов поведали мне об этом еще прежде, чем с меня сняли повязку, — но не могу сказать, где именно. Напрягаю слух, ловя обрывки разговоров, но этот диалект мне незнаком.

Пешеходы кланяются Учительнице и говорят:

— Амитабха.

Учительница складывает руки перед грудью, кланяется и отвечает:

— Амитабха.

Я могу быть в любой точке Империи.

— Пообедаем, а потом сможешь отдохнуть в той гостинице, — говорит Учительница.

— Как насчет моего задания? — спрашиваю я.

Я нервничаю. Я впервые покинула гору с тех пор, как она меня забрала.

Она смотрит на меня с непонятным выражением, смесью жалости и веселья.

— Не терпится?

Прикусываю губу и молчу.

— Ты сама выберешь способ и время. — Ее голос безмятежен, как синее небо. — Я вернусь на третью ночь. Доброй охоты.


— Держи глаза распахнутыми, а конечности — расслабленными, — сказала она. — Помни все, чему я тебя учила.

Учительница призвала с ближайших вершин двух мглистых соколов, каждый размером с взрослого мужчину. Их когти оканчивались железными клинками, жуткие загнутые клювы блестели сталью. Они кружили надо мной, то появляясь, то исчезая в облаке-тумане, гордо и скорбно крича.

Джинджер вручила мне маленький кинжал длиной не больше пяти дюймов. Он казался совершенно неподходящим для моего задания. Я сомкнула дрожащие пальцы на рукояти.

— Видимость — это еще не все, — сказала она.

— Помни о том, что скрыто, — добавила Конгер.

— Ты справишься, — сказала Джинджер, сжав мне плечо.

— Мир полон иллюзий, которые отбрасывает невидимая Истина, — сказала Конгер. Наклонилась и шепнула мне на ухо, согрев дыханием щеку: — Сзади на шее у меня сохранился шрам от встречи с соколами.

Они отодвинулись и скрылись в тумане, оставив меня наедине с хищниками и голосом Учительницы, что доносился сверху из лиан.

— Почему мы убиваем? — спросила я.

Соколы по очереди сделали вид, будто пикируют на меня, проверяя мою защиту. Я инстинктивно отпрыгнула и погрозила им кинжальчиком.

— Мы живем во времена хаоса, — ответила Учительница. — Великие лорды Империи исполнены амбиций. Они забирают все, что могут, у людей, которых поклялись защищать, словно пастухи, обратившиеся волками и терзающие собственное стадо. Они поднимают налоги, пока все стены в их дворцах не начинают сиять серебром и золотом; забирают у матерей сыновей, пока их армии не разбухают, словно воды Хуанхэ; плетут интриги и перекраивают границы на картах, будто государство — лишь блюдо песка, по которому ползают напуганные муравьи-крестьяне.

Один из соколов ринулся ко мне. Настоящее нападение, не проверка. Я присела, держа перед лицом зажатый в правой руке кинжал, а левой опираясь о землю для устойчивости. Я не сводила глаз с сокола, позволив всему прочему отступить на задний план, оставив только яркие отблески на острых когтях и клюве, словно созвездие в ночном небе.

Сокол приближался. Легкий ветерок коснулся моего затылка. Хищник вытянул когти и захлопал крыльями, пытаясь в последний момент замедлить пике.

— Кому решать, что один губернатор прав, а другой генерал ошибается? — спросила она. — Человек, который соблазняет жену своего господина, может поступать так для того, чтобы подобраться к тирану и осуществить месть. Женщина, которая требует у своего покровителя риса для крестьян, может делать это ради собственных амбиций. Мы живем во времена хаоса, и наш единственный моральный выбор — быть аморальными. Великие лорды нанимают нас, чтобы убивать своих врагов. И мы выполняем свою миссию целеустремленно и преданно, верные и смертоносные, как арбалетный болт.

Я приготовилась прыгнуть и нанести соколу удар, затем вспомнила слова сестер.

«Видимость — это еще не все... У меня на шее сохранился шрам».

Я упала на землю, перекатилась влево, на считаные дюймы разминувшись с когтями второго сокола, который пытался подобраться ко мне сзади. Соколы столкнулись в том месте, где всего мгновение назад была моя голова, словно ныряльщик слился со своим отражением на поверхности пруда. Клубок бьющих крыльев, разъяренный визг.

Я кинулась на вихрь перьев. Один, два, три удара, быстрее молнии. Соколы рухнули вниз, ломая крылья о землю. Кровь из аккуратных порезов на их горле потекла на каменную платформу.

Кровь также сочилась из моего плеча, ободранного острыми камнями. Но я выжила, а мои враги — нет.

— Почему мы убиваем? — снова спросила я, тяжело дыша от напряжения. Прежде я убивала диких обезьян, и лесных пантер, и тигров бамбуковой рощи. Однако два мглистых сокола пока были самым трудным испытанием, вершиной искусства убийцы. — Почему служим когтями власть имущих?

— Мы — зимняя снежная буря, что обрушивается на дом, изъеденный термитами, — ответила она. — Лишь поторопив упадок старого, сможем мы прийти к возрождению нового. Мы — месть усталого мира.

Джинджер и Конгер появились из тумана, чтобы посыпать соколов растворяющим тела порошком и перевязать мою рану.

— Спасибо, — прошептала я.

— Тебе нужно больше тренироваться, — сказала Джинджер ласковым голосом.

— Я должна сохранить тебе жизнь. — Глаза Конгер проказливо сверкнули. — Ты обещала угостить меня цветами софоры, помнишь?


Тонкий полумесяц свисает с кончика ветки древней софоры перед особняком губернатора. Ночной часовой вызванивает полночь. Уличные тени густы, как чернила, они такого же цвета, как мои шелковые лосины, узкая туника и тканевая маска, закрывающая нос и рот.

Я вишу вниз головой, цепляясь ногами за вершину стены, мое тело прижимается к ровной поверхности, словно ползучая лиана. Два солдата проходят подо мной. Взглянув вверх, они бы приняли меня за тень среди теней или за спящую летучую мышь.

Как только они уходят, я выгибаю спину и запрыгиваю на стену. Пробираюсь по ней тише, чем кошка, и оказываюсь напротив крыши главного зала. Разогнув напружиненные ноги, одним прыжком преодолеваю провал и сливаюсь с черепицей на мягком изгибе крыши.

Разумеется, есть намного более скрытные способы проникнуть на охраняемую территорию, но мне нравится оставаться в этом мире, чувствовать ночной ветерок и слышать далекое уханье совы.

Я осторожно поднимаю глазурованную черепицу и вглядываюсь в отверстие. Сквозь решетчатый потолок вижу ярко освещенный зал с каменным полом. На помосте в восточном конце зала сидит мужчина средних лет и внимательно просматривает стопку бумаг, медленно листая страницы. Я вижу родинку в форме бабочки на его левой щеке и нефритовое ожерелье на шее.

Это цзедуши, которого мне полагается убить.

— Заберешь его жизнь — и твое ученичество окончится, — сказала Учительница. — Это последний экзамен.

— Что он совершил, чтобы заслужить смерть? — спросила я.

— А это имеет значение? Достаточно того, что человек, однажды спасший мне жизнь, желает, чтобы он умер, и хорошо заплатил за это. Мы преумножаем амбиции и раздор; мы следуем только своему кодексу.

Я ползу по крыше, мои ладони и ступни беззвучно скользят по черепице — Учительница тренировала нас, заставляя скользить по озеру в долине в марте, когда лед такой тонкий, что даже белки иногда проваливаются сквозь него и тонут. Я чувствую себя одним целым с ночью, мои чувства остры, как кончик моего кинжала. К возбуждению примешивается печаль, словно первый мазок кистью по чистому листу бумаги.

Оказавшись прямо над губернатором, я вновь поднимаю одну черепицу, затем другую. Проделываю дыру, достаточно большую, чтобы пролезть внутрь. Потом вынимаю из сумки крюк — выкрашенный в черный цвет, чтобы не пускал блики — и закидываю на конек. Крюк надежно впивается в дерево. Потом я обвязываю себя шелковой веревкой.

Смотрю вниз сквозь дыру в крыше. Цзедуши сидит, не догадываясь о смертельной опасности над его головой.

На мгновение мне кажется, будто я вновь на огромной софоре перед моим домом, гляжу сквозь колышущиеся листья на моего отца.

Однако мгновение проходит. Я спикирую, словно баклан, перережу ему горло, раздену его и посыплю растворяющим плоть порошком. И пока он будет лежать, подергиваясь, на каменном полу, взмою обратно на крышу и скроюсь. К тому времени как слуги обнаружат его останки — голый скелет, — я буду далеко. Учительница объявит, что мое ученичество завершилось и я теперь равна моим сестрам.

Делаю глубокий вдох. Мое тело напружинено. Я тренировалась ради этого момента шесть лет. Я готова.

— Папа!

Я замираю.

Из-за занавесок появляется мальчик, ему лет шесть, его волосы заплетены в аккуратную тоненькую косичку, которая торчит вверх, словно петушиный хвост.

— Почему ты до сих пор не спишь? — спрашивает человек. — Будь хорошим мальчиком и возвращайся в постель.

— Я не могу спать, — говорит мальчик. — Я услышал шум и увидел тень на стене.

— Просто кошка, — отвечает человек. Мальчик явно не убежден. На секунду человек задумывается, потом говорит: — Ладно, иди сюда.

Он откладывает бумаги на низкий столик. Мальчик карабкается к нему на колени.

— Не нужно бояться теней, — говорит человек и устраивает теневое представление, держа руки против лампы для чтения. Он учит мальчика делать бабочку, щенка, летучую мышь, волнистого дракона. Мальчик радостно смеется. Потом делает котенка, который гонится за отцовской бабочкой по затянутым бумагой окнам зала.

— Тени рождает свет, и он же их убивает. — Человек перестает трепетать пальцами и опускает руки. — Иди спать, дитя. Утром будешь гоняться в саду за настоящими бабочками.

Мальчик сонно кивает и тихо уходит.

На крыше я медлю. Не могу выкинуть из головы смех мальчика. Может ли девочка, которую выкрали из семьи, украсть семью у другого ребенка? Лицемерна ли такая мораль?

— Спасибо, что подождала, пока мой сын уйдет, — произносит мужчина.

Я замираю. Кроме него, в зале больше никого нет, и он говорит слишком громко, чтобы обращаться к самому себе.

— Я предпочитаю не кричать. — Он по-прежнему просматривает бумаги. — Будет проще, если ты спустишься.

Сердце оглушительно стучит в ушах. Следует немедленно скрыться. Возможно, это ловушка. Если я спущусь, окажется, что в засаде прячутся солдаты или под полом скрывается какой-то механизм, который не даст мне уйти. Но что-то в его голосе заставляет меня подчиниться.

Прыгаю в дыру в крыше, шелковая веревка, привязанная к крюку и несколько раз обернутая вокруг моего пояса, замедляет падение. Легко приземляюсь перед помостом, бесшумная, как снежинка.

— Как ты узнал? — спрашиваю я.

Камни под моими ногами не распахнулись, чтобы обнажить зияющую бездну, солдаты не хлынули из-за ширм. Но мои руки крепко сжимают веревку, а колени готовы к прыжку. Однако я еще могу выполнить миссию, если он действительно безоружен.

— Слух у детей острее, чем у родителей, — говорит он. — И я давным-давно развлекаю себя тенями, когда читаю допоздна. Я знаю, как мерцают огни в этом зале без сквозняка из новой дыры в потолке.

Я киваю. Это хороший урок на будущее. Моя правая рука движется к рукояти кинжала, что висит в ножнах на спине.

— Цзедуши Лу из Ченсу честолюбив, — говорит мужчина. — Он давно жаждет заполучить мою территорию, думает заставить молодых людей с ее богатых полей вступить в свою армию. Если убьешь меня, никто не встанет между ним и троном в Чанъане. Его восстание охватит империю, и миллионы людей погибнут. Сотни тысяч детей осиротеют. Бесчисленные тени станут бродить по земле, не способные упокоиться в мире, пока дикие звери глодают их тела.

Числа, которые он называет, колоссальны, словно множество песчинок в мутных водах Хуанхэ. Я не могу их осмыслить.

— Однажды он спас жизнь моей Учительнице, — говорю я.

— И потому ты слепо подчиняешься ей?

— Мир прогнил насквозь, — говорю я. — У меня есть долг.

— Не скажу, что мои руки не запятнаны кровью. Вот что бывает, когда идешь на компромиссы. — Он вздыхает. — Ты хотя бы дашь мне два дня, чтобы привести дела в порядок? Моя жена покинула этот мир, рожая сына, и я должен позаботиться о его будущем.

Я смотрю на него. Я не могу воспринимать детский смех как иллюзию.

Представляю, как губернатор окружает свой дом тысячами солдат; представляю, как он прячется в подвале, дрожа, будто осенний лист; представляю его на дороге далеко от этого города, он нахлестывает лошадь, скалясь, точно отчаявшаяся марионетка.

Словно прочитав мои мысли, он говорит:

— Я буду здесь, один, две ночи спустя. Даю тебе слово.

— Сколько стоит слово приговоренного к смерти? — интересуюсь я.

— Столько же, сколько слово убийцы, — отвечает он.

Киваю и подпрыгиваю. Стремительно взобравшись по веревке, словно по лианам на родной скале, исчезаю в дыре на крыше.


Меня не тревожит, что цзедуши сбежит. Я хорошо обучена и найду его, куда бы он ни скрылся. Лучше дать ему возможность попрощаться с сыном; это кажется правильным.

Я брожу по городским рынкам, наслаждаясь запахами жареного теста и карамелизованного сахара. В животе бурчит при мысли о лакомствах, которых я не пробовала шесть лет. Быть может, персики и роса очистили мой дух, но плоть по-прежнему жаждет земной сладости.

Обращаюсь к торговцам на придворном языке, некоторые владеют им вполне приемлемо.

— Искусная работа, — говорю я, изучая генерала из сахарного теста на палочке. Фигурка в ярко-красном боевом плаще, покрашенном соком ююбы. Мой рот наполняется слюной.

— Вам нравится? — спрашивает торговец. — Он очень свежий, юная госпожа. Я сделал его только сегодня утром. С начинкой из лотосовой пасты.

— У меня нет денег, — с сожалением отвечаю я. Учительница дала мне только деньги на гостиницу и сушеный персик в качестве еды.

Торговец разглядывает меня и принимает решение.

— Судя по вашему акценту, вы не местная?

Я киваю.

— Покинули дом, чтобы найти озерцо спокойствия в мире хаоса?

— Что-то вроде этого, — говорю я.

Он кивает, будто это все объясняет. Дает мне палочку с сахарным генералом.

— От одного странника — другому. Это хорошее место, чтобы осесть.

Принимаю подарок и благодарю его.

— Откуда вы?

— Ченсу. Я бросил свои поля и сбежал, когда люди цзедуши Лу явились в мою деревню, чтобы забрать мальчишек и мужчин в армию. Я уже лишился отца — и вовсе не хотел умирать, чтобы придать цвета боевому плащу губернатора. Эта фигурка изображает цзедуши Лу. Мне нравится смотреть, как покупатели откусывают ему голову.

Смеюсь и делаю ему приятное. Сахарное тесто тает на языке, сочная лотосовая паста великолепна.

Брожу по аллеям и улицам города, наслаждаясь каждым кусочком сахарной фигурки, и прислушиваюсь к обрывкам разговоров, доносящимся из дверей чайных домиков и проезжающих экипажей.

— ...зачем отправлять ее учиться танцам на другой конец города?..

— Магистрату подобный обман не понравится...

— ...лучшая рыба, что я когда-либо пробовал! Она еще трепыхалась...

— ...откуда ты знаешь? Что он говорил? Скажи, сестра, скажи...

Ритм жизни омывает меня, поддерживает, словно море облаков у подножия горы, где я прыгаю с лианы на лиану. Я размышляю о словах человека, которого собираюсь убить.

Его восстание охватит империю, и миллионы людей погибнут. Сотни тысяч детей осиротеют. Бесчисленные тени станут бродить по земле.

Я думаю о его сыне и о тенях, танцующих на стенах огромного пустого зала. Что-то в моем сердце пульсирует в такт музыке этого мира, земного и святого одновременно. Кружащиеся в воде песчинки становятся лицами — смеющимися, плачущими, тоскующими, мечтающими.


На третью ночь полумесяц кажется чуть более широким, ветер — чуть более холодным, далекое уханье сов — чуть более зловещим.

Как и в прошлый раз, забираюсь на стену особняка губернатора. Поведение патрульных не изменилось. Пригибаюсь ниже и крадусь тише по узкой стене и неровной черепичной крыше. Я вернулась на прежнее место; поднимаю черепицу, которую вытащила две ночи назад, и прижимаюсь глазом к отверстию, чтобы заслонить сквозняк, ожидая, что в любую секунду замаскированные солдаты выпрыгнут из темноты, и ловушка захлопнется.

Я к этому готова.

Но никто не поднимает тревогу и не бьет в гонг. Заглядываю в освещенный зал. Мужчина сидит на прежнем месте, рядом на столике — стопка бумаг.

Напряженно прислушиваюсь, не раздадутся ли детские шаги. Тишина. Мальчика отослали.

Изучаю пол, где сидит человек. Он застлан соломой. На мгновение смущаюсь, затем понимаю: это проявление заботы. Он не хочет испачкать кровью пол, чтобы тому, кто будет убирать зал, было полегче.

Мужчина сидит в позе лотоса, закрыв глаза, блаженно улыбаясь, словно статуя Будды.

Я тихо кладу черепицу на место и бесшумным ветерком исчезаю в ночи.


— Почему ты не выполнила задачу? — спрашивает Учительница.

Мои сестры стоят за ее спиной, два архата[3], охраняющих свою госпожу.

— Он играл с ребенком, — отвечаю я. Цепляюсь за это объяснение, как за лиану, раскачивающуюся над пропастью.

Она вздыхает:

— В следующий раз тебе следует первым делом убить мальчика, чтобы не отвлекаться.

Качаю головой.

— Это обман. Он играет на твоем сочувствии. Все власть имущие — актеры, и их сердца — непроницаемые тени.

— Может быть, — говорю я. — Однако он сдержал слово и был готов умереть от моей руки. Думаю, другие его слова тоже могут быть правдивы.

— Откуда тебе знать, может, он столь же честолюбив, сколь и человек, которого хочет очернить? Откуда тебе знать, что он не проявляет доброту на службе будущему большему злу?

— Никому не дано знать будущее, — отвечаю я. — Может, дом и прогнил, но я не желаю быть рукой, которая обрушит его на муравьев, ищущих озеро спокойствия.

Она смотрит на меня.

— А как же верность? Как же повиновение своему учителю? Как же выполнение данных обещаний?

— Мне не суждено красть жизни, — говорю я.

— Такой талант, — говорит она и, после паузы, добавляет: — Загублен.

Что-то в ее тоне заставляет меня поежиться. Потом я смотрю ей за спину и вижу, что Джинджер и Конгер исчезли.

— Если уйдешь, перестанешь быть моей ученицей, — говорит она.

Я смотрю на ее гладкое лицо и добрые глаза. Вспоминаю, как она бинтовала мне ноги, когда я, давным-давно, упала с лиан. Вспоминаю, как она отгоняла медведя бамбуковой рощи, с которым я не смогла справиться. Вспоминаю вечера, когда она обнимала меня и учила видеть истину за миром иллюзий.

Она забрала меня из семьи — но она была мне почти матерью.

— Прощай, Учительница.

Группируюсь и прыгаю, словно мчащийся тигр, словно парящая дикая обезьяна, словно взлетающий сокол. Разбиваю окно гостиничной комнаты и ныряю в океан ночи.


— Я не собираюсь тебя убивать, — говорю я.

Мужчина кивает, будто не ждал ничего другого.

— Мои сестры — Джинджер, также известная как Сердце молнии, и Конгер, Безоружная — собираются закончить то, с чем не справилась я.

— Я вызову стражу. — Он поднимается.

— Это не поможет, — говорю я. — Джинджер сумеет украсть твою душу, даже если ты спрячешься под колоколом на дне океана, а Конгер и подавно.

Он улыбается:

— Значит, я встречу их один. Спасибо, что предупредила. Мои люди не погибнут напрасно.

Слабый крик, похожий на далекое завывание обезьяньей стаи, слышится в ночи.

— Нет времени объяснять, — говорю я. — Дай мне свой красный шарф.

Он подчиняется, и я обвязываю шарф вокруг пояса.

— Ты увидишь вещи, которые покажутся тебе непостижимыми. Что бы ни случилось, смотри на шарф и держись от него подальше.

Вой становится громче. Он словно доносится отовсюду и ниоткуда. Джинджер здесь.

Прежде чем он успевает задать новый вопрос, я вспарываю шов пространства и заползаю внутрь; теперь он не видит меня, а видит лишь болтающийся кончик ярко-красного шарфа.


— Представь, что пространство — это лист бумаги, — сказала Учительница. — Муравей, ползущий по этому листу, видит ширину и глубину, но не имеет представления о высоте.

Я выжидательно посмотрела на муравья, которого она нарисовала на бумаге.

— Муравей боится опасности и строит вокруг себя стену, думая, что неприступный барьер защитит его.

Учительница нарисовала вокруг муравья кольцо.

— Однако муравью неведомо, что над ним завис нож. Он не является частью мира муравья, муравей его не видит. Стена, которую он построил, не защитит его от удара из скрытого измерения...

Она пронзила бумагу кинжалом, пригвоздив муравья к земле.

— Ты можешь считать ширину, глубину и высоту единственными измерениями этого мира, Скрытая Девушка, но ты заблуждаешься. Ты всю жизнь была муравьем на листе бумаги. Истина намного чудесней.

Я возникаю в пространстве над пространством, пространстве внутри пространства, скрытом пространстве.

Все обретает новое измерение — стены, плитки пола, мерцающие факелы, изумленное лицо губернатора. С него будто сняли кожу и обнажили все, что внутри: я вижу бьющееся сердце, пульсирующий кишечник, кровь, бегущую по прозрачным сосудам, блестящие белые кости и скрытый в них, словно подкрашенная соком ююбы лотосовая паста, бархатистый костный мозг. Я вижу каждую чешуйку сверкающей слюды в каждом кирпиче; вижу десять тысяч бессмертных, танцующих в каждом языке пламени.

Нет, это не совсем так. У меня нет слов, чтобы описать то, что я вижу. Я вижу миллион миллиардов слоев во всем одновременно, будто муравей, который всегда видел линию, вдруг поднялся над листом бумаги и осознал совершенство круга. Такова перспектива Будды, который постигает непостижимость сети Индры, которая связывает мельчайшую пылинку на кончике блошиной лапки с величайшей звездной рекой, что струится по ночному небу.

Именно так, много лет назад, Учительница проникла в дом моего отца, ускользнув от солдат, и забрала меня из закрытого шкафа.

Я вижу приближающийся белый балахон Джинджер, он колышется, словно светящаяся медуза в морских глубинах. Джинджер завывает на ходу, и один голос создает какофонию воплей, вселяющих ужас в души жертв.

— Сестренка, что ты здесь делаешь?

Я поднимаю кинжал.

— Джинджер, пожалуйста, уходи.

— Ты всегда была немного упрямой, — говорит она.

— Мы откусывали от одного персика и купались в одном ледяном горном источнике, — говорю я. — Ты научила меня лазать по лианам и собирать снежные лилии для волос. Я люблю тебя как родную сестру. Пожалуйста, не делай этого.

Она выглядит печальной.

— Не могу. Учительнице обещала.

— Есть более важное обещание, которому мы все должны следовать: делай то, что подсказывает твое сердце.

Она поднимает меч.

— Я люблю тебя как сестру — и потому позволю ударить меня, не ударив в ответ. Если сможешь сделать это прежде, чем я убью губернатора, я уйду.

Я киваю:

— Спасибо. Мне жаль, что все так закончилось.

У скрытого пространства — своя структура, оно состоит из свисающих тонких нитей, которые слабо светятся изнутри. Мы с Джинджер перемещаемся, прыгая от лианы к лиане, от волоска к волоску, карабкаясь, перекатываясь, вращаясь, танцуя на паутине, сотканной из мерцающего льда и звездного света.

Я кидаюсь к ней, она легко уклоняется. Она всегда была лучшей в сражениях на лианах и облачных танцах. Она скользит и качается изящно, словно бессмертный небесного двора. По сравнению с ней я двигаюсь неуклюже, тяжело, неповоротливо.

Она танцует, уворачиваясь от моих выпадов, и считает их:

— Раз, два, три-четыре-пять... очень хорошо, Скрытая Девушка, ты тренировалась. Шесть-семь-восемь, девять, десять... — Изредка я подбираюсь слишком близко, и она отбивает мой кинжал мечом с той же легкостью, с какой дремлющий человек отгоняет муху.

Почти с жалостью она сворачивает с моей траектории и перепархивает к губернатору. Словно нож, занесенный над страницей, она невидима для него, готова обрушиться из другого измерения.

Кидаюсь за ней, надеясь, что я достаточно близко, чтобы мой план сработал.

Видя, что красный шарф, который я оставила в его мире, приближается, губернатор падает на пол и откатывается в сторону. Меч Джинджер пронзает пелену между измерениями; в том мире клинок возникает в воздухе, разносит в щепки стол, за которым сидел губернатор, и исчезает.

— Эй! Как он меня увидел?

Не давая ей возможности разгадать мою хитрость, обрушиваю на нее шквал стремительных ударов.

— Тридцать один, тридцать два-три-четыре-пять-шесть... у тебя действительно лучше получается...

Мы танцуем в пространстве «над» залом — для этого направления нет слова, — и всякий раз, когда Джинджер тянется к губернатору, я стараюсь держаться рядом, чтобы предупредить его о скрытой опасности. Но все мои попытки достать ее тщетны. Я начинаю уставать, мои движения замедляются.

Сгибаю ноги и вновь кидаюсь к ней, однако проявляю неосторожность и оказываюсь слишком близко к стене зала. Свисающий шарф цепляется за крепление факела, и я падаю.

Джинджер смотрит на меня и смеется.

— Ах вот как ты это делаешь! Умно, Скрытая Девушка. Но теперь игра окончена, и приз достанется мне.

Если она сейчас ударит губернатора, предупредить его будет некому. Я застряла.

Шарф загорается, огонь врывается в скрытое пространство, охватывает мой балахон. Я кричу от ужаса.

Тремя быстрыми прыжками Джинджер возвращается на мою нить, скидывает свой белый балахон и оборачивает вокруг меня, чтобы сбить пламя.

— Ты в порядке? — спрашивает она.

Огонь опалил мне волосы и в нескольких местах обжег кожу, но я поправлюсь.

— Спасибо, — говорю я. И, прежде чем она успевает отреагировать, вонзаю кинжал в подол ее балахона и отрезаю полосу ткани. Острие кинжала проникает сквозь пелену между измерениями, и ткань уносит в обычный мир, словно всплывающий на поверхность обломок кораблекрушения. Мы видим перепуганное лицо губернатора, который пятится от белого шелкового обрезка на полу.

— Попадание, — говорю я.

— Вот как, — говорит она. — Согласись, это не слишком честно.

— И тем не менее я тебя задела, — настаиваю я.

— Значит, это падение... ты все спланировала?

— Больше мне ничего не пришло в голову, — признаю я. — Ты намного лучше фехтуешь.

Она качает головой:

— Как незнакомец может заботить тебя больше сестры? Но я дала слово.

Она поднимается и ускользает прочь, словно водяной дух. Прежде чем исчезнуть в ночи, оборачивается ко мне в последний раз:

— Прощай, сестренка. Наша связь разрезана, как и мое платье. Желаю тебе найти свою цель.

— Прощай.

Она уходит, завывая.


Выбираюсь в обычное пространство, и губернатор кидается ко мне.

— Я так испугался! Что это за магия? Я слышал лязг мечей, но ничего не видел. Твой шарф плясал в воздухе, словно призрак, а потом из ниоткуда появился кусок белой ткани! Погоди, ты ранена?

Я морщусь и сажусь.

— Ерунда. Джинджер ушла. Но следующим убийцей будет моя другая сестра, Конгер, а она намного опасней. Я не знаю, смогу ли защитить тебя.

— Я не боюсь смерти, — говорит он.

— Если ты умрешь, цзедуши из Ченсу убьет намного больше людей, — говорю я. — Ты должен послушать меня.

Открываю сумку и достаю подарок Учительницы на мой пятнадцатый день рождения. Вручаю ему.

— Это... бумажный ослик? — Он недоуменно смотрит на меня.

— Это проекция механического осла в нашем мире, — говорю я. — Подобно тому, как сфера, проходящая через плоскость, кажется окружностью... не важно, нет времени. Ты должен идти!

Я разрезаю пространство и толкаю его в прореху. Перед ним стоит осел — огромное механическое животное. Он протестует, но я заставляю его сесть на осла.

Взведенные сухожилия питают энергией вращающиеся внутренние механизмы и заставляют ноги на коленчатых рычагах двигаться. Осел будет час скакать галопом, описывая широкий круг, прыгая с одной светящейся лианы на другую, словно канатоходец. Учительница подарила мне его, чтобы я могла скрыться, если меня ранят во время миссии.

— Как ты защитишься от нее? — спрашивает он.

Вытаскиваю ключ, и осел скачет прочь, оставляя его вопрос без ответа.


Нет ни завывания, ни пения, ни ужасающего грохота. Конгер идет совершенно бесшумно. Если не знать ее, можно решить, что у нее нет никакого оружия. Вот почему ее прозвали Безоружной.

В балахоне жарко, краска на лице давит на кожу. Зал затянут дымом — я подожгла рассыпанную солому. Пригибаюсь к полу, где воздух чище и прохладней и можно дышать. Блаженно улыбаюсь, но смотрю сквозь щелочки глаз.

Дым завивается — легкое беспокойство, которого не заметишь, если не будешь внимателен.

Я знаю, как мерцают огни в этом зале без сквозняка из новой дыры в потолке.

За мгновения до этого я аккуратно прорезала кинжалом несколько отверстий в пелене между измерениями, и шелковые ниточки из балахона Джинджер не дают им сомкнуться. Этих отверстий достаточно, чтобы впустить сквозняк из скрытого пространства, чтобы почувствовать чье-то приближение.

Представляю безжалостное лицо Конгер, которая скользит ко мне в скрытом пространстве, словно пожирающий души демон. В ее правой руке блестит игла — другого оружия ей не требуется.

Она предпочитает подобраться к жертве в невидимом измерении, пронзить внутренности с незащищенной стороны. Ей нравится втыкать иглу прямо в сердце, не повреждая кожу и грудную клетку. Нравится вводить иглу в мозг и превращать его в пюре, сводя еще живую жертву с ума, но не оставляя следов на черепе.

Движение дыма усиливается. Она близко.

Представляю, что она видит: мужчина в одеянии цзедуши сидит в задымленном зале, на его щеке — родинка в форме бабочки. Он напуган и не знает, что делать, глупая улыбка застыла на его лице, а вокруг пылает его собственный дом. Почему-то воздух над ним в скрытом пространстве кажется темным, словно дым из зала проник сквозь пелену между измерениями.

Она прыгает.

Смещаюсь вправо, повинуясь инстинкту, а не рассудку. Долгие годы я тренировалась с ней, и, надеюсь, она движется так же, как и всегда.

Она собиралась вонзить иглу мне в череп, но поскольку я уклонилась, игла проникает в мир в том месте, где была моя голова, и с отчетливым лязгом бьет в нефритовое ожерелье на моей шее.

Поднимаюсь на ноги, пошатываясь и кашляя. Стираю с лица краску. Игла Конгер такая хрупкая, что согнулась от одного удара. Она никогда не атакует снова, если первая попытка провалилась.

Удивленный смех.

— Отличный трюк, Скрытая Девушка. Нужно было лучше приглядеться в этом дыму. Учительница всегда любила тебя больше всех.

Проделанные мною щели между мирами нужны были не только для предупреждения. Дым проник в скрытое пространство и помешал ей отчетливо видеть обычный мир. Иначе со своей выгодной позиции она бы с легкостью поняла, что кроется за моей маской, а широкий балахон не спрятал бы тонкое тело.

Но, быть может — только быть может, — она предпочла не заметить моей жалкой маскировки, точно так же, как однажды предпочла предупредить меня о подкравшемся сзади соколе.

Я кланяюсь невидимой собеседнице.

— Передай Учительнице, что мне очень жаль, но я не вернусь на гору.

— Кто бы мог подумать, что ты станешь защитницей? Надеюсь, мы еще встретимся.

— Я приглашу тебя отведать цветов софоры, старшая сестра. Нотка горечи делает сладость не такой приторной.

Переливы смеха затихают, и я в изнеможении падаю на пол.

Думаю о том, чтобы отправиться домой, чтобы вновь увидеть отца. Что я расскажу ему о годах, проведенных вдали от него? Как смогу объяснить произошедшие во мне перемены?

Я не вырасту такой, как он хотел. Во мне слишком много необузданности. Я не смогу надеть неудобное платье и разгуливать по комнатам поместья, краснея, пока сваха объясняет, за какого юношу я выйду замуж. Не смогу делать вид, будто вышивка интересует меня больше лазанья по растущей у ворот софоре.

У меня есть талант.

Я хочу взлетать на стены, подобно тому, как мы с Джинджер и Конгер взлетали по лианам на скалу; я хочу скрещивать мечи с достойными противниками; я хочу сама выбрать себе мужа — доброго юношу с мягкими руками, быть может, шлифовщика зеркал, который знает, что за гладкой поверхностью лежит другое измерение.

Я хочу отточить свой талант так, чтобы он ярко сверкал, вселяя ужас в тех, кто несправедлив, и озаряя путь тем, кто может сделать мир лучше. Я буду защищать невинных и охранять робких. Не знаю, всегда ли мои поступки будут правильными, но я — Скрытая Девушка, и моя верность принадлежит спокойствию, к которому все так стремятся.

Все-таки я вор. Я выкрала назад свою жизнь — а теперь выкраду жизни других.

Стук механических копыт становится ближе.


-----

[1] Бхиккхуни – полностью посвященная монахиня в буддизме.

[2] Эрху – старинная китайская двухструнная скрипка.

[3] Архат – в буддизме – человек, вышедший из «колеса перерождений».


Выбрать рассказ для чтения

47000 бесплатных электронных книг