Холли Блэк

Сюртук из звезд

Рафаэль Сантьяго терпеть не мог навещать родной дом. Приезд домой означал, что родители подымут шум, устроят праздничный ужин, а ему придется улыбаться во все стороны и скрывать все свои тайные пороки — например, курение, а ведь курил он уже пятнадцать с лишним лет. Он просто ненавидел это радио, во всю мощь наяривающее сальсу из распахнутых окон, и постоянные попытки двоюродных братьев утащить его из дому по барам. Его с души воротило от рассказов матери о том, как патер Джо расспрашивал о нем после мессы. Но хуже всего была собственная память — воспоминания, вскипавшие в голове с каждым новым приездом.

В то утро он почти час простоял у туалетного столика, разглядывая парики, шляпы и маски — черновые версии или копии созданных им костюмов. Все они были надеты на зеленые стеклянные головы, выстроившиеся в ряд перед большим треснутым зеркалом. С одних свисали вниз перья, бумажные розы и хрустальные подвески, другие тянулись кверху витыми кожаными рогами... Наконец он остановился на белой безрукавке, заправленной в нежно-серые чиносы, но встав рядом со своими сокровищами, почувствовал, что облику недостает завершенности. Пристегнув черные подтяжки, он снова оглядел себя в зеркале. Да, уже лучше. Практически компромисс. Федора, трость и несколько штрихов карандашом для глаз завершили бы образ окончательно, но он оставил все это в покое.

— Что скажешь? — спросил он, глядя в зеркало.

Зеркало не отвечало. Тогда он обернулся к некрашеным гипсовым маскам на полках, но и их пустые глаза не сказали ему ничего.

Раф сунул в левый передний карман ключи, бумажник и крохотный телефон. Отцу он позвонит из поезда. Скользнувший по стене взгляд задержался на одном из эскизов костюмов, сделанных им для постмодернистской балетной постановки «Гамлета». Рядом с этим эскизом висела медаль. На листе была изображена безликая женщина в белом платье, расшитом ягодами и листьями. Вспомнилось, как танцовщики подняли девушку в этом платье кверху, а другие принялись вытягивать наружу алые ленты, спрятанные в рукавах. Алые ленты — многие ярды алых лент — струились с ее запястий, устилая сцену, укрывая танцовщиков с головы до ног. Весь мир стал одной зияющей раной, сочащейся алыми лентами...


В поезде было скучно. Вдобавок, Раф чувствовал себя виноватым в том, что зеленые пейзажи, проносящиеся за окном, не вызывают у него никаких чувств. Так уж вышло: листвы и цветов он не любил, если только они не сделаны из бархата.

Отец ждал Рафаэля на станции, все в том же старом синем грузовичке, купленном задолго до того, как Раф навсегда уехал из Джерси. В каждый приезд отец осторожно расспрашивал Рафа о работе, о большом городе, о его квартире. И делал какие-то невысказанные выводы. А сам рассказывал о том, как кто-нибудь из двоюродных братьев снова влип в неприятности, а в последнее время — о проблемах сестры Рафа, Мэри, с Марко.

Чувствуя, как жаркое солнце смывает с кожи последние мурашки, Раф сел на пассажирское сиденье. Он и забыл, как холодно в вагонах с кондиционерами. По сравнению с кожей отца, потемневшей от загара, как красное дерево, его собственная кожа казалась болезненно-бледной. Перевязанная шпагатом коробка имбирных пряников в кристалликах сахара отправилась под ноги. Он никогда не являлся к родителям без подарка: бутылки вина, тарт-татена[1], жестянки трюфельного масла от Бальдуччи...

Эти подарки служили ему напоминанием о большом городе и о оплаченном загодя билете туда и обратно в кармане.

— Мэри добивается развода, — заговорил отец Рафа, едва вырулив со стоянки. — Живет сейчас в твоей старой комнате. Твои штуковины для шитья пришлось убрать.

— А как воспринимает это Марко?

О разводе Рафаэль уже слышал. Неделю назад сестра звонила ему из Черри-Хилл в три утра. Ей с сыном Виктором срочно нужны были деньги на автобус домой. Она тяжело дышала в трубку, и Раф догадался, что сестра плачет. Деньги он ей перевел из магазинчика на углу, куда частенько заглядывал за мороженым с зеленым чаем.

— Плохо. Хочет видеться с сыном. А я сказал: если он еще раз хоть близко подойдет к нашему дому, твой двоюродный брат рискнет условным освобождением, но свернет ему, чокнутому сукину сыну, шею.

Конечно, никто не рассчитывал, что шею Марко свернет хилый, тощий, будто веретено, Раф.

Грузовичок катил вперед. Люди вокруг вытаскивали во дворы садовые кресла, чтобы полюбоваться грядущим фейерверком. До темноты было еще далеко, однако соседи уже толпились снаружи, попивая пиво и лимонад.

На заднем дворе дома Сантьяго дымил гриль: двоюродный брат Рафа Габриэль жарил котлеты, сдобренные острым соусом. Мэри лежала на синем диване перед телевизором с ледяной маской на глазах. Стараясь ступать как можно тише, Рафаэль прошел мимо. В доме было темно, и даже радио не гремело, как обычно. В кои-то веки по случаю его приезда не стали устраивать шума. Только Виктор, племянник Рафа, размахивавший бенгальской свечой, казалось, и не подозревал об общем унынии.

На ужин ели арбуз — такой холодный, что не нужно никакой воды, хот-доги и котлеты с гриля с острым соусом и помидорами, рис с бобами, полевой салат и мороженое. Пили пиво, порошковый чай со льдом и вполне достойную текилу, принесенную Габриэлем. Посреди ужина к столу вышла Мэри, и Раф почти не удивился, увидев темный желтовато-лиловый синяк на ее подбородке. Куда удивительнее было то, насколько лицо сестры — разозленной, настороженной в ожидании общей жалости — напоминало о Лайле.

В тринадцать лет Раф с Лайлом были лучшими друзьями. Лайл жил на другом краю городка с дедом, бабушкой и тремя сестрами. Домик их был слишком мал для шестерых. Чтобы отвадить детей от реки, протекавшей через лес позади двора, бабушка Лайла рассказывала им страшные сказки. Например, про пуку, похожего на козла с желтыми, точно сера, глазами и огромными кривыми рогами, писающего на кусты черники в начале каждого ноября. Или про кэльпи, живущего в реке и только и ждущего случая утащить Лайла с сестрами в воду, утопить до смерти и сожрать. Или про орды эльфов и фей, которые непременно уволокут их в свою пещеру под холмом на целую сотню лет.

Но Лайл с Рафом все равно тайком удирали в лес. Там они, растянувшись на старом, кишащем клопами матрасе, «тренировались» заниматься сексом. Улегшись на спину, Лайл показывал Рафу, как всовывать член меж его сжатых бедер, изображая «половой акт понарошку».

Лайл кое о чем запрещал говорить. Никому ни слова о «тренировках», о синяках на его плечах и спине, а особенно — о его деде. Вспомнив об этом, Раф задумался. О скольких вещах он с тех пор приучился помалкивать, скольких тем избегать...

Когда в черном небе вспыхнули огни фейерверков, Раф услышал, как сестра скандалит по телефону с Марко. Должно быть, тот обвинял ее в том, что деньги на дорогу она взяла у любовника: в разговоре снова и снова слышалось имя Рафа.

— Их прислал Рафаэль! — кричала сестра. — Брат мне денег прислал, понял, козел?!

Наконец она завизжала, что, если Марко не прекратит угрожать ей, она обратится в полицию. И прибавила, что один из ее двоюродных братьев — коп. И это было чистой правдой: Тео Сантьяго действительно был копом. Вот только сейчас сам сидел в тюрьме.

Мэри повесила трубку. Раф не сказал ничего. Он не хотел, чтобы сестра подумала, будто он подслушивал.

Но Мэри сама подошла к нему.

— Знаешь, спасибо тебе за все. За деньги и за все остальное.

Раф тронул пальцем синяк на ее подбородке. Сестра уткнулась взглядом в пол, но он заметил слезы, набухшие в уголках ее глаз.

— Все будет окей, — сказал он. — Все будет хорошо.

— Знаю, — ответила она. Слезинка, выкатившаяся из ее глаза, упала на носок дорогой кожаной туфли Рафа и разбилась на крохотные блестящие бисеринки. — Не хотела, чтобы ты слышал все это дерьмо. У тебя-то в жизни всегда все ладно.

— Не всегда, — улыбнулся Раф.

Мэри видела его квартиру только раз, когда они с Марко привозили Виктора в город посмотреть «Короля-Льва». Билеты прислал он, Раф: их было нелегко достать, и он решил, что Мэри будет рада. Но надолго они в его квартире не задержались: костюмы, висевшие на стенах, не на шутку перепугали Виктора.

Сестра улыбнулась в ответ.

— Вот у тебя когда-нибудь бывали такие... любовники?

Ее слова на миг повисли в воздухе. Впервые в жизни кто-то из родных отважился на подобные догадки.

— И даже хуже, — ответил он. — И не только любовники, но и любовницы тоже. Вкус у меня просто ужасный.

Мэри присела на скамью рядом.

— И подружки?

Раф кивнул и поднес к губам бокал чая со льдом.

— Когда сам не знаешь, чего ищешь, — сказал он, — приходится искать везде, где только можешь.

Тем летом, когда им исполнилось по четырнадцать, какой-то парень отсосал у Рафа в общественной душевой на пляже, и его просто распирало от гордости: впервые в жизни у него появилась безмерно интересная история для Лайла! Тем же летом оба они едва не удрали из дому.

Но за неделю до назначенного срока Лайл сказал Рафу:

— Я видел бабушкиных эльфов.

Прозвучало это так просто, будто речь шла о дрозде за окном.

Раф составлял список вещей, которые нужно захватить с собой, и ручка в его руке замерла посреди слов «цветные карандаши». Какой-то миг он чувствовал только досаду оттого, что у Лайла и на его историю об отсосе нашелся козырь.

— Откуда ты знаешь?

— Они были точно такими, как в ее сказках. Плясали в кругу и чуточку светились, как будто их кожа отражает свет луны. А одна фея посмотрела на меня, и лицо ее было прекраснее звезд.

Раф насупился.

— Я тоже хочу их поглядеть.

— Перед тем, как сесть на поезд, сходим туда, где они плясали в тот раз.

Раф вписал в список «арахисовое масло». Шесть дней спустя, за последней проверкой этого самого списка, его и застал звонок бабушки Лайла. Лайл покончил с собой. Лег в теплую ванну и вскрыл себе вены — в ночь накануне того самого дня, когда они решили уехать навсегда.

Ввалившись на церемонию прощания с телом, Раф — прямо на глазах взбешенной родни Лайла — отрезал прядь его светлых волос, не помня себя, вместе со всеми дошел до кладбища, а после заснул прямо на свежем могильном холмике. Все это было просто уму непостижимо. Он ни за что не желал смириться с тем, что Лайла больше нет. И домой возвращаться не собирался.


Раф вынул бумажник и развернул расписание поездов. Времени почти не оставалось. Он всегда аккуратно следил, как бы не опоздать на последний поезд... Взгляд его упал на серебряное колечко с ониксом, надетое на мизинец. Внутри, под камнем, имелось потайное отделение, спрятанное так искусно, что петли было почти не разглядеть. Когда Лайл подарил его Рафу, пальцы Рафа были еще так тонки, что кольцо налезало на безымянный палец с той же легкостью, с какой поместилась внутри прядь Лайловых волос.

Стоило Рафу встать, чтобы поцеловать мать и предупредить отца, что ему пора уезжать, в дом, шарахнув забранной сеткой дверью о стоявший за ней пластиковый мусорный бачок, ворвалась Мэри.

— Где Виктор? Он здесь, с вами? Ему давно пора в постель.

Раф покачал головой. Мать тут же отложила тарелку, которую вытирала, и с полотенцем в руке двинулась по дому.

— Виктор! Виктор!

Мэри указала на пустую кровать и повернулась к Рафу, будто это он спрятал от нее сына.

— Его здесь нет. Исчез.

— Может, удрал на улицу, повидаться с друзьями? — спросил Раф, но и сам не поверил в это. Виктору же всего десять...

— Но не мог же Марко пробраться сюда так, что никто не заметил, — возразил отец Рафа.

— Он исчез, — повторила Мэри, словно это все объясняло. Бессильно опустившись на кухонное кресло, она закрыла лицо ладонями. — Вы не представляете, что он может сделать с ребенком. Мадре де Диос[2]...

Вернувшаяся в комнату мать взялась за телефон и набрала номер. В доме у Марко никто не снял трубку. Тем временем с заднего двора явились двоюродные братья. Насчет того, что теперь делать, мнения возникли разные. Некоторые, сами — отцы семейств, полагали, что Мэри не имеет никакого права не допускать мужа к Виктору. Вскоре в кухне поднялся жуткий крик. Раф встал, отошел к окну и оглядел темный задний двор. У детей — свои игры, и эти игры часто уводят их дальше, чем положено.

— Виктор! — позвал он, выйдя наружу и ступив в траву. — Виктор!

Но на дворе Виктора не было. Тогда Раф вышел на улицу, но не нашел мальчишку и на теплом асфальте. Настала ночь, но небо было ярко озарено полной луной и светом городских огней, отраженных облаками.

Подъехавшая машина замедлила ход. Миновав дом, водитель прибавил газу, и Раф перевел дух. Надо же, он и не заметил, что затаил дыхание. Нет, зять никогда не казался ему чокнутым — разве что скучным, и, может быть, не слишком довольным женой и сыном. Но дед Лайла тоже с виду был вполне нормален...

Тут Раф вспомнил о расписании поездов в кармане и неоконченных эскизах на столе. Скоро последний поезд уйдет, и если он не успеет на него, придется провести ночь здесь, среди тех самых воспоминаний. К тому же, что он тут может поделать? В городе обзвонил бы знакомых, подыскал Мэри хорошего адвоката — из тех, что Марко не по карману. «Да, это будет лучше всего», — подумал он, направляясь к дому. Асфальт под подошвами туфель потрескивал, точно усеянный дохлыми жуками.


В ночь после похорон Лайла за Рафом на кладбище приехал Тео, старший из двоюродных братьев. При виде младшего братишки, спящего на могиле, спина под синим полицейским мундиром покрылась гусиной кожей.

— Его больше нет, — неловко, с легким нетерпением сказал Тео, присев рядом на корточки. — Он умер.

— Его забрали эльфы, — возразил Раф. — Утащили в Царство фей, а вместо него какого-то подменыша подсунули.

— Значит, здесь-то, на кладбище, его все равно нет.

Тео потянул Рафа за руку, и Раф, наконец, поднялся.

— Если бы я его не трогал... — прошептал он так тихо, что Тео мог и не расслышать.

Но это было неважно. Если Тео и слышал, что он сказал, то никак не выказал этого.


На этот раз, выходя из дома под треск фейерверков вдали, Раф крутил на пальце ключи от отцовского грузовичка. Сколько же лет он не брал машину отца, не спросив разрешения?

С передачей и сцеплением пришлось помучиться, двигатель фыркал и стонал, но, выехав на хайвей, Раф включил радио, и на пятой передаче домчался до самого Черри-Хилл. Отыскать дом Марко оказалось нетрудно. Во всех комнатах горел свет, а ступени парадного крыльца освещало голубое мерцание телеэкрана.

Оставив машину за углом, Раф подошел к окну гостевой спальни. Когда ему было тринадцать, он много раз пробирался в дом Лайла тайком. Лайл спал на складном матрасе в гостиной: вторую спальню занимали его сестры. Чтобы трюк удался, нужно было дождаться, когда в доме выключат телевизор и разойдутся спать. Поэтому ждать Раф умел, как никто другой.

Наконец в доме стало темно и тихо. Раф потянул оконную раму. Окно оказалось открытым. Подняв створку как можно выше, он подтянулся и скользнул внутрь.

Виктор заворочался во сне и открыл глаза. И тут же с удивлением вытаращился на Рафа. Раф замер, ожидая, что он завопит, но племянник даже не шевельнулся.

— Я — твой дядя, — тихо сказал Раф. — Из Нью-Йорка. Помнишь «Короля-Льва»?

Он сел на ковер. Помнится, кто-то говорил, будто, находясь ниже, выглядишь не так угрожающе.

Виктор молчал.

— Твоя мама прислала меня за тобой.

Похоже, упоминание о матери придало мальчику храбрости.

— А почему ты не вошел в дверь? — спросил он.

— Твой отец задал бы мне трепку, — объяснил Раф. — Я с ума еще не сошел.

Виктор заулыбался.

— Я могу отвезти тебя обратно, — сказал Раф, вынув из кармана сотовый и положив его на одеяло рядом с Виктором. — Хочешь — позвони маме, и она подтвердит, что все окей. Я — человек не чужой.

Мальчик поднялся с постели, и Раф сунул под одеяло несколько подушек — будто ребенок спит, укрывшись с головой.

— Что ты делаешь? — спросил племянник, набирая номер.

— Пусть с виду кажется, будто ты здесь и продолжаешь спать.

Последовала долгая пауза. Только полминуты спустя Раф вспомнил, что им с Виктором надо пошевеливаться.


По пути назад Раф рассказал Виктору сказку, которую мать рассказывала им с Мэри, когда они были маленькими — про короля, который так раскормил вошь королевской кровью, что она перестала помещаться во дворце. Тогда король приказал убить вошь, а шкуру ее выдубить и сшить из нее плащ для своей дочери, принцессы. А женихам ее объявил, что руку и сердце дочери получит тот, кто угадает, в чью кожу она одета.

Виктору в этой сказке больше всего понравилось, как дядя изображает вошь — подпрыгивая на сиденье, делая вид, будто вот-вот укусит племянника. А Рафу нравились любые сказки, если героями их были портные.

— Входи, — сказала мать. — Нужно же было предупредить, что берешь машину. Мне понадобилось в магазин за...

Увидев за спиной Рафаэля Виктора, она умолкла на полуслове.

Оба вошли в дом, и навстречу им с дивана поднялся отец. Раф бросил ему ключи. Отец ловко поймал их в воздухе и довольно усмехнулся.

— Ишь, крутой парень. Надеюсь, ты ему врезал?

— Еще чего! Чтоб повредить эти нежные пальцы? — откликнулся Раф, выставив ладонь на всеобщее обозрение.

Как ни удивительно, отец захохотал.

Впервые за целых пятнадцать лет Раф ночевал в родительском доме. Растянувшись на комковатом матрасе, он крутил и крутил на пальце колечко с ониксом.

А потом, впервые за почти десять лет, откинул крышечку потайного отделения, ожидая увидеть прядь волос Лайла. Но вместо этого на грудь посыпались крошки засохших листьев.

Листья... Не волосы... Волосы не рассыпаются в труху, куда они могли деться? Викторианские траурные украшения с вплетенными в них волосами давно умерших людей держатся сотню лет. Раф сам видел такую брошь на шейном платке одного известного драматурга. Может, волосы в ней и потускнели от времени, но в листья уж точно не превратились.

Тут ему вспомнились подушки, оставленные под одеялом вместо Виктора. Племянник еще сказал: «Это я, только понарошку». Но мертвое тело Лайла — оно-то было не «понарошку»! Он сам его видел. И срезал с его головы прядь волос.

Раф еще раз пощупал крошки сухих листьев на груди.

Нет, это было чистым безумием, и все же в сердце затеплилась, забрезжила надежда. От мысли, будто Царство фей прячется вон там, за соседним холмом, за неглубокой рекой, далекой, как все его воспоминания, становилось не по себе. Но, если уж он был в силах поверить, что сможет покинуть мир большого города, проникнуть в мир пригородного гетто и невредимым вернуться обратно, отчего бы не пойти и дальше? Отчего бы не прогуляться и в мир этих мерцающих в лунном свете созданий с лицами, словно звезды — туда, куда уходили корнями все идеи его костюмов?


Марко украл Виктора, но он, Раф, сумел привести его обратно... До этого момента Раф и не думал, что мог бы вернуть Лайла из Царства фей!

Пинком ноги Раф сбросил с себя плед.


У опушки леса он остановился и закурил. Казалось, ноги сами, по наитию, несут его к реке.

За эти годы матрас сделался куда грязнее прежнего — он был перепачкан землей и насквозь промок от росы. Раф без раздумий присел на него.

— Лайл, — прошептал он.

В лесу царил покой и тишина, и мысли о феях и эльфах казались слегка глуповатыми. Однако Раф чувствовал: Лайл где-то близко.

— Я уехал в Нью-Йорк, как мы с тобой и собирались, — заговорил Раф, поглаживая траву, будто мех звериной шкуры. — Там я нашел работу в сдаваемом в аренду театральном зале, битком набитом старинными канделябрами и заплесневелыми бархатными занавесями. И теперь шью костюмы для сцены. И возвращаться сюда мне больше ни к чему.

Опустив голову на матрас, он вдохнул запахи прелой листвы и сырой земли. Лицо отяжелело, словно набухло от слез.

— Помнишь Мэри? Муж ее бьет. Могу поспорить, он бьет и моего племянника, но она же об этом ни за что не скажет... — В глазах защипало от острого чувства вины, такого же свежего, жгучего, как и в день смерти Лайла. — Никак не могу понять: зачем ты это сделал? Отчего решил умереть вместо того, чтобы уехать со мной? И мне ни слова не сказал.

Раф глубоко вздохнул.

— Эх, Лайл... — Голос его осекся. Пожалуй, он даже не знал, что сказать. — Как жаль, что тебя нет рядом... Как жаль, что с тобой не поговорить...

Прикрыв глаза, Раф на миг припал губами к матрасу, поднялся и отряхнул брюки.

Надо просто спросить Мэри, что такого стряслось с Марко. В порядке ли Виктор. Не хотят ли они какое-то время пожить у него. А родителям рассказать, что спал с мужчинами. Лайлу уже ничем не помочь, а вот для племянника он очень даже может кое-что сделать. Вполне может высказать все, оставшееся недосказанным, и надеяться, что и другие сделают то же.

Но, стоило Рафу встать, вокруг, откуда ни возьмись, возникли огоньки — будто спички зажглись в темноте.

Рядом, в лесу, собравшись в круг, плясали феи и эльфы. Светящиеся в темноте фигуры казались почти невесомыми, их волосы развевались за спинами, как дымки бенгальских свечей. И среди них... среди них Раф увидел мальчишку. Тот был так увлечен танцем, что даже не слышал, как Раф ахнул и закричал. Протянув к нему руку, Раф рванулся вперед. Но женщина в зеленом платье, сидевшая в центре круга, взглянула на него, улыбнулась холодной, жуткой улыбкой, и волшебный хоровод исчез.

Сердце забилось в груди, точно пойманная птица. Такого страха Раф не испытывал никогда в жизни, даже в четырнадцать, когда волшебство кажется делом вполне обычным, а всякая обычная вещь — чуточку волшебной.

По пути домой Раф вспоминал все волшебные сказки о портных, которые знал. И думал о простом зеленом платье той феи, а еще — о ее страстях и мечтах.

Добравшись до дому, он вытащил из чулана швейную машинку, водрузил ее на кухонный стол и принялся рыться в запасах ткани и лоскутов, бисера и бахромы. Вскоре он нашел отрез жатого панбархата, переливчатого, как жидкое золото. Из этого отреза он сшил долгополый сюртук с блестящими пуговицами и аппликацией в виде синих языков пламени, струящихся вверх по рукавам. То был один из самых прекрасных нарядов, какие Раф когда-либо шил. В обнимку с этим сюртуком он и уснул, а проснулся оттого, что мать поставила перед ним чашку эспрессо со сгущенным молоком. Подняв голову, он выпил кофе одним долгим глотком.

Сделать несколько телефонных звонков, дать несколько обещаний, перенести кой-какие деловые встречи и объяснить ошеломленным родителям, что ему денек-другой требуется поработать у них на кухне, было легче легкого. Конечно, Клио покормит его кошек. Конечно, клиент поймет, что Раф работает над проблемами дизайна. Конечно, презентацию можно перенести на следующую пятницу. Конечно. Само собой.

Мать нежно погладила его по плечу.

— Ты так усердно работаешь...

Раф кивнул. Это было куда проще, чем объяснять, для чего это нужно на самом деле.

— Но какие прекрасные вещи ты шьешь! Шьешь прямо-таки как твоя прабабушка. Помнишь, я рассказывала, как к ней приходили со всей округи, за много миль, чтобы пошить подвенечные платья?

Раф улыбнулся ей в ответ и вспомнил о всех тех подарках, что привозил к праздникам — кашемировые перчатки, кожаные пальто, пузырьки духов... Ведь он ни разу в жизни ничего не сшил для нее сам! Шить подарки самому... Это казалось какой-то дешевкой, наподобие уродливой пластилиновой вазы, вышедшей из-под неловких детских пальцев, или самодельной открытки, раскрашенной восковыми мелками. Но все присланные им элегантные, ничего не значащие подарки были так холодны! Они ничего не говорили о нем самом, а уж тем более — о матери. Представив ее себе в шелковом платье цвета папайи — таком, какое вполне мог бы сшить сам, — Раф чуть не сгорел от стыда.


Большую часть дня он проспал в полутемной родительской спальне, затворив дверь и задернув шторы. Жужжание мультиков за стеной, запах раскаленного масла на сковороде... Он словно вновь вернулся в детство.

Когда Раф проснулся, снаружи было темно. Его одежда, выстиранная и аккуратно сложенная, лежала в изножье кровати. Одевшись и накинув поверх безрукавки золотой сюртук, он отправился к реке.

Сидя на берегу, он курил сигарету за сигаретой, бросал окурки в воду, слушал, как река с шипением гасит огонь, наблюдал, как размокает и медленно тонет бумага... Наконец эльфы явились снова, закружились в нескончаемом танце, повели хоровод вокруг той же самой холодной феи, усевшейся посередине.

Но вот фея увидела Рафа, покинула круг танцующих и двинулась к нему. Ее глаза были зелены, как мох, а когда она подошла ближе, Раф заметил, что ее волосы тянутся за ней, словно под водой — или как ленты, подхваченные неистовым ветром. Повсюду, куда бы ни ступила ее нога, распускались крохотные цветы.

— Твой сюртук просто прекрасен. Он сияет, как солнце, — сказала фея, протянув руку и коснувшись ткани.

— Возьми его себе, — ответил Раф. — Только отдай мне Лайла.

Губы феи скривились в улыбке.

— Я позволю тебе провести рядом с ним эту ночь. Если он вспомнит тебя, он будет волен идти, куда только пожелает. Что скажешь? Довольно ли этого в обмен на сюртук?

Раф молча кивнул и сбросил сюртук с плеч.

Ухватив за руку проносившегося мимо Лайла, фея выдернула его из хоровода. Лайл заливался радостным смехом, но, стоило его босым ногам коснуться мха за пределами круга, он начал взрослеть на глазах. Стал выше ростом, грудь его сделалась шире, волосы удлинились, а в уголках глаз и губ пролегли тонкие складки. Он больше не был подростком.

— Уйти от нас задаром, пусть даже на время, нельзя, — сказала фея.

Поднявшись на цыпочки, она привлекла Лайла к себе и коснулась губами его лба. Веки Лайла разом обмякли, сомкнулись, и фея подвела его к истлевшему матрасу. Даже не взглянув в сторону Рафа, он опустился на матрас и погрузился в сон.

— Лайл! — воскликнул Раф.

Присев рядом, он бережно откинул с лица друга спутанные волосы — множество косичек с вплетенными в них прутиками, листьями, обрывками колючих лоз. На скуле Лайла красовалось пятно грязи. Листья зашуршали, щекоча щеки, но он и не шевельнулся.

— Лайл, — снова позвал его Раф.

В памяти всплыло тело Лайла в гробу на похоронах. Бледная, иссиня-белая, будто снятое молоко, кожа с легким химическим запахом; пальцы, сплетенные на груди так крепко, что, когда Раф попытался взять его за руку, она даже не сдвинулась с места, точно рука манекена. Но даже сейчас эти воспоминания о другом, умершем Лайле казались реальнее, чем Лайл, спавший здесь, рядом, как заколдованный сказочный принц.

— Пожалуйста, проснись, — сказал Раф. — Прошу тебя. Проснись, и скажи, что все это — взаправду.

Но Лайл и не шелохнулся. Только глаза под сомкнутыми веками двигались, будто в эту минуту он видел перед собой какой-то другой, иной мир.

Раф встряхнул его, затем сильно, наотмашь хлестнул ладонью по щекам.

— Поднимайся! — заорал он, дернув Лайла за руку.

Тело Лайла безвольно перекатилось набок и навалилось на Рафа.

Тогда Раф поднялся на ноги и попытался поднять Лайла, но его мускулы не были привычны ни к чему тяжелее отреза ткани. Может быть, дотащить до улицы, а там остановить машину или позвонить и позвать на помощь? Раф потянул обеими руками, пачкая рубашку и лицо Лайла зеленым травяным соком и расцарапав ему бок о сломанную ветку. Не протащив друга и пары шагов, он отпустил его и склонился над ним в темной ночной тиши.

— Слишком далеко, — сказал Раф. — Слишком далеко...

Улегшись рядом с Лайлом, он положил голову друга себе на грудь, а сам сунул под голову руку.


Когда Раф проснулся, Лайла больше не было рядом, но над матрасом стояла все та же фея — в огненном сюртуке. В лучах восходящего солнца она сверкала так ослепительно, что Рафу пришлось прикрыть глаза ладонью. Увидев, что он открыл глаза, она рассмеялась. Ее смех звучал, как треск лопающегося льда над замерзшим озером.

— Ты меня обманула, — сказал Раф. — Ты усыпила его.

— Он слышал тебя во снах, — возразила фея. — И предпочел не просыпаться.

Раф встал и отряхнул брюки, но стиснул челюсти так, что зубы откликнулись болью.

— Идем со мной, — предложила фея. — Идем в наш хоровод. Ты просто ревнуешь, завидуешь, что тебя не взяли. Но это легко исправить. Ты сможешь вечно оставаться молодым и целую вечность шить прекрасные наряды. Уж мы-то оценим твой дар лучше всякого смертного. Мы будем боготворить тебя!

Раф вдохнул запахи прелой листвы и земли. Там, где лежал Лайл, остался золотистый волосок. Рафу вспомнился отец, смеющийся над его шуткой. Вспомнилась мать, восхищающаяся его шитьем, и сестра, даже в минуты кризиса не позабывшая спросить о его любовниках... Раф намотал волос на палец — так туго, что под побледневшей кожей проступила тонкая красная линия.

— Нет, — ответил он.


Мать сидела на кухне, одетая в домашний халат. Увидев вошедшего Рафа, она поднялась ему навстречу.

— Где ты только бродишь? С виду — просто как одержимый.

Она коснулась его запястья. Прикосновение неожиданно оказалось таким горячим, что Раф отдернул руку.

— Да ты же промерз насквозь! Наверняка был на его могиле?

Согласно кивнуть было намного проще, чем объяснять правду.

— Помнишь сказку о женщине, что слишком долго оплакивала возлюбленного? В конце концов его призрак явился к ней и уволок с собой вниз, в царство мертвых.

Раф снова кивнул, раздумывая о коварной фее, о том, что его запросто могли тоже утащить в хоровод, о спящем мертвым сном Лайле...

С подчеркнутым вздохом мать отправилась варить ему кофе. Когда она поставила перед сыном чашку, тот уже сидел за швейной машинкой.

В тот день он сшил сюртук из серебристого шелка, с плиссировкой на бедрах, расшитый причудливой вязью терновых ветвей, с лацканами из мягкого, как пух, белого меха. Взглянув на свою работу, он понял, что это один из самых прекрасных нарядов, какие он когда-либо шил.

— Для кого ты сшил это? — спросила вошедшая Мэри. — Какое великолепие!

Протерев глаза, Раф устало улыбнулся.

— Этим смертный портной должен заплатить за то, чтоб вызволить любимого человека из Царства фей.

— А я и не слышала этой сказки, — заметила сестра. — Это будет мюзикл?

— Пока не знаю, — ответил Раф. — Но, насколько мне известно, петь в этой труппе некому.

Мать нахмурилась и позвала Мэри рубить тыкву.

— Я хочу пригласить вас с Виктором пожить у меня, — сказал Раф сестре в спину.

— Твоя квартира слишком мала, — возразила мать.

Она никогда не видела его квартиры.

— Так можно переехать. Например, в Квинс. Или в Бруклин.

— Не понравится тебе жить с непоседливым мальчишкой. А здесь у Мэри и двоюродные братья есть. Ей следует остаться с нами. Кроме того, в большом городе опасно.

— А Марко не опасен? — спросил Раф, повысив голос. — Может, пусть Мэри сама решит за себя?

Мать Рафа проворчала что-то себе под нос и начала рубить тыкву. Раф вздохнул и прикусил язык, а Мэри тайком от матери закатила глаза. Внезапно Рафу подумалось, что это первый нормальный разговор с матерью за многие годы.

Весь день он трудился над серебристым сюртуком и в тот же вечер, надев его, снова отправился в лес, к реке.

Танцующие оказались там же, где и прежде. И, когда Раф подошел поближе, фея вновь покинула их круг.

— Твой сюртук прекрасен, как сама луна. Согласен ли ты на те же условия?

Раф хотел было возразить, но вспомнил о поцелуе феи и подумал, что вполне сможет изменить ход событий. Только для этого лучше застать ее врасплох.

— Согласен, — ответил он, сбрасывая сюртук.

И фея, как накануне, вытащила Лайла из круга.

— Лайл! — позвал Раф, бросившись к другу, прежде чем фея успела коснуться губами его лба.

Лайл повернулся к нему и открыл рот, будто копаясь в глубинах памяти в поисках его имени. Будто никак не мог вспомнить его.

Тут фея снова поцеловала его, и Лайл нетвердым шагом двинулся к матрасу. Опущенные ресницы почти скрыли взгляд, брошенный им на Рафа. Губы его шевельнулись, однако он не издал ни звука и тут же, как и вчера, погрузился в сон.

В эту ночь Раф попробовал разбудить его по-другому. Он целовал безжизненно мягкие губы Лайла и его лоб, как это делала фея. Целовал впадинки на его шее, чувствуя, как гулко бьется сердце в его груди. Гладил его грудь. Касался губами гладких, не обезображенных шрамами запястий. Он целовал Лайла снова и снова, но это было так же ужасно, как целовать труп.

Прежде, чем уснуть, Раф снял с мизинца серебряное колечко с ониксом, вырвал из собственной головы прядку черных волос, свернул ее колечком и вложил в полость для яда. После этого он надел кольцо на мизинец Лайла.

— Вспомни меня. Вспомни меня, пожалуйста, — сказал Раф. — Если не вспомнишь, я сам не смогу вспомнить себя.

Но и на этот раз Лайл даже не шевельнулся, и вскоре Раф снова проснулся в одиночестве и с первыми проблесками рассвета вернулся домой.


В этот день он сшил сюртук из бархата, черного, словно ночное небо. Украсил его крохотными черными стразами и вышивкой из черных роз — насыщенных, ярких у подола и истончающихся, сходящих на нет кверху. По манжетам и вороту пустил тонкое гофрированное кружево — дымчато-пурпурное, багровое, цвета закатов. Спину усыпал серебряными бусинами — звездами. Холодными, как глаза феи. Ничего более прекрасного Рафаэль не создавал еще никогда и знал, что никогда в жизни больше не создаст ничего подобного.

— Откуда ты только берешь идеи? — спросил отец, выйдя на кухню за вечерней чашкой кофе без кофеина. — Вот я всю жизнь был человеком не слишком-то творческим.

Раф открыл было рот, собираясь ответить, что находит идеи повсюду, во всем, что видит, о чем мечтает, что чувствует, но тут ему пришла в голову вторая половина отцовской фразы.

— А помнишь, как ты сделал бампер для старой машины из дерева? — сказал он. — Очень даже творческий подход.

Отец довольно ухмыльнулся и долил в чашку молока.

Той же ночью Раф облачился в сверкающий звездный сюртук и снова отправился в лес.

Фея ждала его на прежнем месте. При виде такого великолепного наряда она ахнула от восхищения.

— Он должен стать моим, — сказала она. — А ты получишь его — на тех же условиях, что и прежде.

Рафаэль кивнул. Если он не сумеет разбудить Лайла и в эту ночь, то распрощается с ним навсегда. Что ж, может быть, Лайл полагает, что так лучше? Может, Лайлу просто нравится эта жизнь — вечные танцы, вечная юность и память, не причиняющая боли, — и он, Раф, напрасно пытается лишить его всего этого? И все же ему очень хотелось провести рядом с Лайлом еще одну ночь.

Фея подвела Лайла к нему, и Лайл опустился на старый матрас. Фея склонилась над ним, чтобы поцеловать его в лоб, но в последний миг Лайл повернул голову, и вместо лба поцелуй пришелся в волосы.

Фея выпрямилась. В глазах ее полыхнула злость.

А Лайл заморгал, словно пробуждаясь от долгого сна, потрогал колечко с ониксом на мизинце, повернулся к Рафу и неуверенно улыбнулся.

— Лайл? — сказал Раф. — Ты меня помнишь?

— Рафаэль?

Лайл потянулся к лицу Рафа, но остановил руку у самой его щеки. Подавшись вперед, Раф боднул лбом его ладонь и вздохнул. Казалось, время двинулось вспять. Казалось, ему снова четырнадцать, и он влюблен...

— Идем, Лайл, — резко сказала фея.

Лайл неуклюже поднялся на ноги, взъерошив Рафу волосы.

— Постой, — возразил Раф. — Он знает, кто я. А ты говорила: если он вспомнит меня, то будет волен идти, куда только пожелает.

— Он так же волен пойти со мной, как и с тобой, — ответила фея.

Лайл вновь перевел взгляд на Рафа.

— Мне снилось, будто мы уехали в Нью-Йорк и выступаем там в цирке. Я танцевал с медведями, а ты дрессировал блох — учил их прыгать сквозь игольное ушко.

— Я дрессировал блох?

— Ну да. Там, во сне. И здорово прославился.

Но улыбка Лайла так и осталась настороженной, неуверенной. Возможно, он осознал, что все это не очень похоже на такую уж роскошную карьеру.

Раф вспомнил сказку о принцессе в плаще из шкуры вши, которую рассказывал Виктору, о прядях волос и обо всем, что ему удалось пропихнуть сквозь игольное ушко.

Злобно хмурясь, фея отвернулась от них, отошла в меркнущий круг танцоров и рассеялась, словно дым.

— Все вышло не совсем так, — сказал Раф, поднявшись и протянув Лайлу руку. — Я тебе расскажу, как оно было на самом деле.

Лайл крепко, отчаянно стиснул пальцы Рафа, но улыбнулся во весь рот, а глаза его засияли ярко, как звезды.

— Ладно. Только ничего не упускай.


-----

[1] Вид французского пирога «наизнанку», выпекаемого начинкой вниз.

[2] Матерь Божья (исп.).


Выбрать рассказ для чтения

47000 бесплатных электронных книг