Нил Гейман

Сказка об алмазах и жемчугах

В давние-предавние времена, когда деревья гуляли по земле, а звезды плясали по небу, жила да была девочка. Мать ее умерла, отец погоревал-погоревал да привел в дом новую мать, а с нею и ее дочь.

Вскоре в могилу, вслед за первой женой, сошел и отец, и осталась девочка одна-одинешенька.

Новая мать девочку невзлюбила, обращалась с ней так, что хуже некуда, а собственной дочке, ленивой да грубой, во всем потакала. И вот однажды дала она падчерице, которой и было-то всего восемнадцать, двадцатку и наказала принести ей дозу. И прибавила:

— Да смотри, в пути не задерживайся!

Взяла девочка двадцатидолларовую купюру, сунула в сумочку яблоко, так как путь предстоял неблизкий, вышла из дому и дошла до конца улицы. Дальше начиналась изнанка города.

Здесь увидела она пса, привязанного к фонарному столбу. Тот тяжко дышал и очень страдал от жары.

— Вот бедняжка, — сказала девочка и дала псу напиться.

Лифт не работал. Этот лифт никогда не работал. На полпути вверх девочка увидела на лестнице уличную шлюху с опухшим лицом. Та так и уставилась на девочку желтыми глазищами.

— Возьми, — сказала девочка и отдала шлюхе яблоко.

Добравшись до этажа, где жил дилер, она трижды постучала в дверь. Дилер отпер дверь и молча воззрился на девочку. Девочка показала ему двадцатку и сказала:

— Ты только посмотри, какой у тебя беспорядок! — и с этими словами устремилась в квартиру. — Ты что же, в жизни здесь не прибирался? Где у тебя все, что нужно для уборки?

Дилер только плечами пожал и указал на дверь в чулан. Отворила девочка дверь, отыскала в чулане веник да тряпку, наполнила водой раковину в ванной и принялась за уборку. А когда в комнатах стало почище, сказала:

— А теперь дай-ка мне дозу для матери!

Дилер ушел в спальню и вернулся с пластиковым пакетиком. Девочка спрятала пакетик в карман, вышла на лестницу и отправилась вниз.

— Леди, — сказала шлюха, — яблоко было — просто объеденье. Вот только ломает меня так, что сил никаких нет. Мож, есть чо, а?

— Это для матери, — ответила девочка.

— Ну, пожалуйста, а?

— Вот бедняжка...

Подумала девочка, подумала, да и отдала шлюхе пакетик.

— Я уверена, мачеха все поймет, — сказала она.

Вышла девочка на улицу, прошла мимо пса, а пес и говорит ей вслед:

— Девочка, да ты сверкаешь, как алмаз!

Вернулась она домой. Новая мать дожидалась в передней.

— Где? — грозно спросила она.

— Прости, я... — ответила девочка, и с губ ее упали, зазвенели по полу два превосходных алмаза.

Мачеха хлестнула ее по щеке.

— Ай! — вскрикнула девочка.

Крик боли был ал, будто рубин, и третий камешек, упавший с ее губ, оказался рубином.

Мачеха рухнула на колени и сгребла камни в горсть.

— Мило, — сказала она. — Краденые?

Девочка покачала головой, боясь вымолвить хоть слово.

— Может, еще есть?

Девочка снова покачала головой, крепко-накрепко стиснув губы.

Мачеха защемила пальцами ее нежную ручку, ущипнула, что было сил, и не отпускала, пока в глазах девочки не заблестели слезы. Но девочка не проронила ни слова. Тогда мачеха заперла девочку в чуланчик без окон, служивший ей спальней, чтоб не сумела сбежать, а алмазы и рубин отнесла на угол, в «Ломбард и оружие Эла», и Эл без лишних вопросов отвалил ей целых пять сотен долларов.

После этого мачеха отправила за дозой свою родную дочку.

Эта девчонка была законченной эгоисткой. Увидев пса, измученного жарой и убедившись, что он на привязи и не сумеет ее догнать, она пнула бедное животное, что было сил. Шлюху на лестнице — попросту отпихнула с дороги. Поднявшись к квартире дилера, трижды постучала в дверь. А когда дилер уставился на нее с порога, молча отдала ему двадцатку.

— Мож, есть чо? — спросила шлюха, когда дочка мачехи спускалась вниз, но та даже не замедлила шаг.

— Жаба! — крикнула шлюха ей вслед.

— Змеюка! — тявкнул пес, когда она шла по тротуару мимо.

Вернувшись домой, злая девчонка вынула из кармана пакетик с дозой и протянула матери.

— Вот.

И тут у нее изо рта выскользнула маленькая яркая лягушка! Упала ей на плечо, перепрыгнула на стену и там повисла, глядя на мачеху с дочкой немигающим взглядом.

— О, боже мой! — воскликнула девчонка. — Какая гадость!

Еще четыре разноцветных древесных лягушки и маленькая красно-черная змейка в желтую полоску.

— Красное на черном, — сказала дочка мачехи. — Она не ядовитая?

Еще три древесных лягушки, жаба-ага, небольшая слепая змейка-альбинос и детеныш игуаны.

Мачеха, не боявшаяся ни змей, ни самого черта, пнула полосатую змейку, и та ужалила ее в ногу. Мачеха закричала, забилась в судорогах, а дочка ее завизжала — да так протяжно и громко, что крик ее шлепнулся на пол в обличье взрослого удава в полном расцвете сил.

Девочка — та, первая девочка, которую, кстати сказать, звали Амандой — услышала крики, тут же сменившиеся мертвой тишиной, но как же ей было узнать, что случилось?

Она постучала в дверь. Никто не открывал. Никто не отозвался ни словом. Снаружи слышался лишь мягкий шорох — будто какая-то огромная безногая тварь ползла по ковру.

Проголодавшись — проголодавшись так, что едва могла вымолвить слово, — Аманда заговорила.

— Ты цепенел века, глубоко спящий, — начала она, — наперсник молчаливой старины...

Слова душили, застревали в горле, но она говорила и говорила.

— «Краса есть правда, правда — красота», земным одно лишь это надо знать...[1]

Последний сапфир с тихим звоном прокатился по дощатому полу чуланчика Аманды...

И — полная тишина.


-----

[1] Джон Китс, «Ода к греческой вазе», пер. В. А. Комаровского.


Выбрать рассказ для чтения

47000 бесплатных электронных книг