Сергей Волков

Черный лебедь

Виток первый


«Союз-111» вывалился на орбиту Марса в расчетной точке. Компьютер провел диагностику систем, мягкий женский голос сообщил мне, что все в норме. И вот тут мне стало страшно. Ладони вспотели, в ушах застучало. Я пробежал взглядом по бегущим на дисплее строчкам, чувствуя, как немеют ноги. Их словно сковало льдом, а в ушах все стояли «Наташины» слова:

— ...прогноз работоспособности систем благоприятный. Подтвердите готовность выполнения полетной программы.

«Наташа» — традиционное имя речевого индикатора бортового компьютера. В фантастических книгах, где действуют крутые парни и мудрые киборги, искусственный интеллект всегда носит многозначительное имя. Нам, российским летунам, многозначительность ни к чему. Нам нужны простота и ясность. Поэтому наши бортовики зовут «Наташами». Сейчас моя «Наташа» просит подтвердить готовность выполнения полетной программы. А я обливаюсь потом и тупо таращу глаза на бурую стену Марса, косо падающую на корабль...

— Внимание! — Мне показалось или в голосе «Наташи» проявились тревожные нотки? — Зафиксировано падение мощности в генераторах абсолютного поля. Процесс накопления энергии приостановлен. Вероятность аварийной ситуации при активации генераторов — девяносто два процента. В остальном ситуация штатная. Корабль вышел на расчетную орбиту. Повторяю! Зафиксировано падение...

Я машинально вытер о себя защищенные перчатками скафандра руки и шумно выдохнул. Вот оно! Вот так Марс встречает незваных гостей. Все правильно. Теперь все правильно. Сохатый — гений. Жаль, я не могу отправить ему такое послание: «Виктор Николаевич, вы — гений».

Не могу, потому что с теми, кто навсегда покинул этот мир, связи все еще нет.


Виток второй


Мы познакомились два года назад. Он пришел ко мне без звонка — милая привычка людей, выросших в домобильную эру. Когда консьержка снизу спросила, знаю ли я Виктора Николаевича Лосева, я решил, что это просто кто-то ошибся квартирой, буркнул: «Нет!» и повесил трубку. Но спустя минуту она снова связалась со мной и раздраженно выкрикнула: «Академика Лосева знаете? Ну?»

Академика Лосева я знал. Точнее, я знал о нем. Поэтому, натянув джинсы, я помчался вниз, на ходу припоминая все возможные варианты извинений.

Потом мы сидели у меня на кухне. Сохатый был стар, фантастически стар. От него пахло аптекой. Седина стала желтой, кожу покрывали коричневые пятна. Я ужаснулся — передо мной был фактически живой мертвец. И только глаза, внимательные и чистые, как у ребенка, успокоили меня. Там жила капризная мудрость человека, разменявшего десятый десяток.

После того вечера я всегда называл его именно так — Сохатый. Про себя, разумеется. Никто бы не понял такой фамильярности по отношению к патриарху отечественной космонавтики.

Войдя, он достал из портфеля антикварную картонную папку, бутылку старого армянского коньяка, лимон и, по-стариковски растягивая гласные, спросил, как будто мы расстались вчера:

— Выспа-ался?

Я растерянно кивнул.

— Ну и сла-авно. Значит, ночью можно будет порабо-отать. А я вот, предста-авь, вообще не сплю. Говорят, это перед смертью быва-ает. У меня пять лет назад началось. Все ждал — вот-вот по-омру. Год ждал, два, три... Надоело! Решил на-апоследок тряхнуть ста-ариной.

В его исполнении последняя фраза теряла всякий иносказательный смысл. Я поставил на стол стаканы, сунулся было к холодильнику, но он остановил меня властным жестом скрюченной подагрой руки.

— Ся-ядь! На Марс хо-очешь?

Я поперхнулся и закашлялся... Если бы за мгновение до его вопроса мы уже приступили к коньяку, дело могло бы кончиться конфузом просто космических масштабов. Но все обошлось. Он участливо похлопал меня по спине, а потом начал говорить...

О, он умел говорить! Патриарх, титан, начинавший еще с легендарным Бабакиным, когда под плакатом «Автоматы могут все!» отчаянные парни с логарифмическими линейками наперевес создавали межпланетные станции, первыми побывавшие на Луне, Марсе, Венере.

Занесенный в золотой фонд советской науки в тридцать пять лет, Сохатый пережил все ее взлеты и падения, всех ее создателей и губителей. Он пережил даже собственную персональную пенсию — перечислял ее в детский фонд.

До сих пор не знаю, как ему удалось уломать скрягу Курганова. Глава «Росавиакосмоса» очень не любил рисковать людьми, аппаратами, а более всего — деньгами. Но Сохатый, которому Курганов годился во внуки, пробил марсианский проект, пусть и при явно скудном финансировании.

— А нам мно-ого и не надо, верно, Са-аша? — монументально улыбался он, заочно записав меня в единомышленники. — Нам долететь, повертеться, виточков во-осемь, отметиться — и домой. Ты в Бо-ога веришь?

Заданный безо всякого перехода вопрос поверг меня в тихую панику. Старческий маразм — штука хитрая. И горькая. Вот сидит передо мной замшелый дважды Герой и семижды лауреат, пьет коньяк и несет чепуху.

Можно было вежливо попытаться свернуть разговор. Можно было сослаться на занятость и неотложные дела. В конце концов, можно было просто сказать: «Нет!»

Единственное, что смущало и удерживало меня, — это то, что Сохатый пришел именно ко мне и сидел сейчас перед дублером третьего уровня коммерческих полетов. Космонавтом, который ни разу не был не то что на орбите — даже в «зале ожидания». И который уже три месяца как втихаря подыскивает работу, чтобы уволиться из славных рядов «покорителей космоса»...


Виток третий


— Внимание! — в голосе «Наташи» явно зазвучали заботливые материнские интонации. — В ходе отладки программного обеспечения обнаружено выпадение кластеров на диске F. Программа контроля за энергетической системой корабля готова произвести перезагрузку и перейти на резервный диск L. В ходе перезагрузки возможны неполадки с энергопотребляющими приборами в системах ориентирования и связи. Подтвердите согласие на перезагрузку. Повторяю: в ходе отладки программного обеспечения...

Вот и «живая вода». Славно, славно... и, главное, — вовремя!

— Добро, Наташка, добро, — вслух сказал я и шлепнул пальцами по сенсору «ввод».

Все идет, как должно. Сохатый — гений. Теперь я готов высечь эту фразу на морщинистой физиономии старика Марса. Он заслоняет собой половину экрана. Жаль, у меня нет стокилометрового зубила и молота размером с Фобос.

Я смотрю Марсу в глаза. Я хочу увидеть там ответы на вопросы, которые не задавал. Впрочем, в сущности, все уже позади. Гудящая тишина баюкает меня, но спать нельзя — скоро сеанс связи с Землей.


Виток четвертый


ЦУП, судя по тону их сообщения, пребывает в легкой панике и, естественно, просит не паниковать меня. Так и хочется сказать им: «Расслабьтесь, ребята. Все в норме. Все так и должно было быть. К звездам идут через тернии — чтобы вернуться. Без терний возвращения не бывает».

Надо же — к звездам! Я улыбаюсь. До звезд мне, нам, человечеству — как... как до звезд. Мы пока делаем маленькие шажки. Мы только учимся ходить. И главное сейчас не то, сколько мы пройдем за первый раз, а то, разобьем мы себе лоб или нет.

Я рассматриваю Марс. Он совсем не такой, каким представлялся мне на Земле. Автоматы давно ответили на большинство вопросов. Может быть, в будущем тут и будут найдены вирусы, бактерии или даже лишайники, но такой жизни, какой бы нам хотелось, — на Марсе нет. Есть камень, песок, пыль, тлен, прах. Временами мне кажется, что я отсюда, с орбиты, чувствую запах. Так пахнет вечность, а вечность несовместима с жизнью.

Сохатый умер за три дня до старта, во сне. Очень старые люди уходят тихо, без мучений. Никто никогда не узнает, что ему снилось, но Курганов, позвонивший мне в гостиницу, сказал, что Виктор Николаевич улыбался.

Когда гроб с телом академика под автоматный салют опускали в могилу на Ваганьковском кладбище, меня усаживали в кресло нашего «Союза-111». На таком названии для корабля настоял Сохатый. «В память о Володьке. Мы дружили. Странное совпадение — ты Комаров, и он был Комаров», — сказал он мне, когда проект утвердили и мы приступили к подготовке. Мне в какой-то момент стало жутко, но Сохатый был неумолим: «Нам бы еще полететь тринадцатого. Но это вряд ли, окошко закроется...»

«Союз-111» стартовал четвертого апреля. Синоптики давали путный прогноз только до шестого, и ЦУП решил не рисковать. На орбите я пристыковался к МКС-2, и вместе с дежурной сменой мы три дня навешивали на генераторный блок семнадцатиметровую «баранку» «дырокола». Потом было пятидневное ковыляние на малой тяге в точку перехода, напутствие президента, улыбки ЦУПовцев на мониторе и мои крепко зажмуренные глаза...


Виток пятый


— Работа энергонакопителей идет в штатном режиме, — информирует меня «Наташа». Теперь я отчетливо слышу в ее словах усталую улыбку хорошо потрудившегося человека. Смешно — все летуны втайне уверены, что их «Наташа» не такая, как у других, и у нее действительно существуют интонации, полутона и, чем черт не шутит, разум.

Мой приятель, хороший парень Колька Шаповалов, считал, что голос «Наташи» — это глас вселенского разума. Колька разбился во время испытательного полета на стратоплане под реестровым номером 777. Колька верил в удачу...

А Сохатый верил в себя и еще во что-то, чему нет названия. Возможно, в молодости он верил и в науку, но когда тебе девяносто шесть, наука становится всего лишь инструментом, штангенциркулем для измерения неизмеримого.

Я же... Я, наверное, не верю вообще ни во что. Поэтому вопрос про Бога, заданный Сохатым тогда, на кухне, показался мне простым и даже бессмысленным.

— Ну и дурак! — усмехнулся Сохатый, выслушав мое поспешное: «Нет, не верю». — Космо-онавт обязан верить в Бо-ога. Иначе он его не узнает, ко-огда встретит...


Виток шестой


Мы и вправду просидели всю ночь, до рассвета. Сохатый раскладывал на столешнице пожелтевшие листки из своей древней папки и, по-стариковски щурясь, зачитывал наиболее интересные, по его мнению, места. Временами мне казалось, что я уснул и вижу сон. Назвать выкладки седого академика бредом мне мешала вежливость. Но назвать их как-то иначе не давал здравый смысл.

Неожиданно Сохатый прервался и уставился на меня своими небесными глазами, точно хотел разглядеть что-то очень маленькое и незаметное.

— Ты во-от думаешь — вы-ыжил дед из ума, да? — прохрипел он и коротко хехекнул. — Нет, Са-аша, тут то-оньше. Но в одном ты прав: годы — мо-оя беда. Ты мне нужен. Не обижайся, но, кро-оме тебя, никто не согласится. Ты — неуда-ачник, Са-аша. Это гла-авное.

Потом, впоследствии, он часто повторял это: «Не обижайся». Наверное, в душе ему было неловко. Наверное, он переживал. Но надо отдать должное его характеру — со мной Сохатый был честен и откровенен. Он мог использовать меня втемную, мог! Но с самого начала, с той самой кухонно-коньячной ночи, я был посвящен во все его планы.

Обижался ли я?

Да. Обижался, и сильно.

Черт возьми, когда тебе прямо говорят, что ты идеальная подопытная мартышка для проверки бредовой теории, построенной на сплошной мистике и эмпирике, трудно не обидеться. Но я загонял свою обиду вглубь, в самые недра, в бездны, в пропасти, в ад, в ледяное озеро Коцит, потому что всякий раз говорил себе: «Это твой волшебный, последний и единственный шанс, Санек. Другого уже не будет. Никогда».

Знаю — Сохатый это понимал, мало того, я для него тоже был последним и единственным шансом.

Он нашел меня на «развалах» отдела кадров, нашел, точно следуя своей теории. Занятно. У него было три десятка параметров, по которым он подыскивал «идеального» пилота, который НЕ МОГ НЕ ВЕРНУТЬСЯ.

И я подошел по каждому из них.

Ближайшая ко мне кандидатура отставала от меня на восемь позиций. По числу витков, которые мне следовало намотать вокруг Марса.

Потом, когда проект, что называется, «пошел», я много думал о превратностях судьбы. Однажды даже спросил Сохатого:

— Виктор Николаевич, а если бы меня не существовало? Или если бы в картотеке вам не попалось мое дело?

— Тогда я бы еще покоптил с го-одок — и на Ва-аганьково, — спокойно прохрипел он в ответ и снова вытаращился в монитор, по неистребимой привычке напевая себе под нос песню из другой эпохи и другого мира:

А путь наш далек и долог,

И нельзя повернуть назад...


Виток седьмой


Несколько раз вечерами Сохатый вызывал меня в конференц-зал. Наверное, хотел внушить мне уверенность, «дать установку», поддержать психологически.

Я сидел в полумраке за овальным столом, а он расхаживал своей шаркающей походкой у огромного дисплея, «крутил кино» и хрипел пояснения.

С экрана на меня глядели люди, запечатленные в мраморе и бронзе, изображенные на гравюрах, рисунках, фотографиях. Про некоторых я знал, о большинстве слышал впервые.

Все они, по точному выражению Сохатого, были обреченными победителями, победителями-самоубийцами. Герои, первопроходцы, рыцари без страха и упрека, ведомые вперед жаждой славы и непомерным честолюбием. Молодые и сильные, опытные и мудрые, они мечтали оставить след на земле и в истории. И всех их, от Ермака, Василия и Татьяны Прончищевых, Фернана Магеллана, Генри Гудзона, Роберта Кука, Витуса Беринга, Георгия Седова — и до Роберта Скотта, Рауля Амундсена, Валерия Чкалова, Сигизмунда Леваневского, того же Владимира Комарова, объединяло одно — они погибли. Погибли, потому что шли на неизвестность с открытым забралом, штурмовали бастионы своей мечты по всем правилам. Они очень хотели победить, тщательно готовились, но «хотеть» вовсе не всегда значит «мочь». Им нужна была победа ради самой победы. А с точки зрения Лосева должно быть иначе.

— Ты знаешь, Са-аша, почему в наших сказках Иванушка-дурачо-ок всегда получает Василису Прекрасную и по-олцарства? — хрипел Сохатый. — Почему Змея Го-орыныча рубил на куски он, а не всякие богатыри и рыцари? Потому что Иванушка — неучтенный фа-актор. Система «герой-антигерой» отражает противостояние черного и белого. В природе такое напряжение обычно приво-одит к аннигиляции. К тотальному уничтожению причины во-озмущений. Приро-ода не любит революций. Ей только эволюцию подавай. А Иванушка — он весь в кра-апинку. И именно по-оэтому система дает сбой. Ко-онечно, и ему приходилось несла-адко. И до «живо-ой воды» порой доходило. Но это тоже обязательный фа-актор. Неудачи, которые можно прео-одолеть, — чтобы не случилось неудачи крупной, фата-альной...

Я кивал — и ничему не верил. Хотя Иванушка-дурачок — это все же лучше, чем просто дурачок, доверившийся бронтозавру домобильной эпохи...

Впрочем, база, подведенная Сохатым под его теорию, на самом деле была мощной, как контрфорсы замка Каркассон.

Чего там только не было — и Survivorship bias, именуемый еще «Систематической ошибкой выживших», и «Антропный принцип», и «Черный лебедь» Нассима Талеба, разумеется, вывернутый Сохатым наизнанку и ставший уже его, лосевским «Черным лебедем».

— Люди ведь жи-или тысячи лет и по-онятия не имели, что черные лебеди су-уществуют, — Сохатый улыбался резиновыми губами, словно карнавальная маска. — А потом, в се-емнадцатом веке, го-олландский флибустьер Вильям де Вламинк увидел их на реке Суон. Знаешь, где это? В За-ападной Австралии. Тогда Австралия на-азывалась «Терра инкогнита», неведомая земля. Пла-авание к ней было равносильно полету к другой пла-анете...

И Сохатый пускался в длинные рассуждения о том, что «черными лебедями» являлись многие научные открытия и ключевые события в истории. Их никто не сумел предсказать и предвидеть. Напротив, все были уверены, что ничего подобного не случится и не произойдет.

— Мы до-олжны были про-оиграть войну, — Сохатый тряс головой, по привычке шарил пятнистыми от старости пальцами у рта, хотя давным-давно бросил курить. — И ника-акого Интернета то-оже не должно было быть. А ра-азвал Союза? «Черный лебедь» в чи-истом виде! Или Приштина — по-омнишь?

Я кивал, улыбался, а внутри, где-то там, за ребрами, куда средневековые схоласты помещали душу, трепыхался ледяной шипастый шарик...

— Девяносто про-оцентов вложений — до-остаточная доля, чтобы ожидать успе-ешного результата, — втолковывал мне Сохатый, почему-то указывая на окно, за которым февральский снег косо заштриховывал пространство. — Это ста-авка на верняк. «Титаник», да? Самый безопасный корабль в мире. Непо-отопляемый! Отсечная система. И вдруг... Ко-ороче, Са-аша, — все просто. Они начинали с во-одонепроницаемых отсеков. Мы на-ачнем с айсберга, по-онял? Систему можно по-обедить только антисистемой. Бо-оишься?

— Боюсь, — честно признался я.

— Пра-авильно! — Сохатый одышливо засмеялся, смех перешел в кашель, и мне пришлось бежать за водой — старик едва не потерял сознание.

— Не боятся, — со свистом втягивая воздух, просипел Сохатый, ухватившись за край стола, — только идиоты. И отличники. Уверенность — это хо-орошо, когда ты бежишь кросс по гаревой дорожке. А на минном по-оле уверенный... он погибнет первым. Ула-авливаешь мысль?

...Однажды метельным февральским вечером Сохатый не стал включать дисплей. Он сел напротив, как когда-то на моей кухне, и сказал:

— Сергей Па-алыч ведь не зря Юрку отправил. Там такие фигуры были... Ну, ты зна-аешь, слыхал — Титов, Береговой, Попович, Николаев, Быковский, Волынов... Орлы! А по-олетел этот паренек из-под Гжатска. Потому что — система, потому что — «черный лебедь»! Палыч его проинтуичил. Сердцем про-ощупал, а может, печенкой. У меня та-акой интуиции нет. Но я пятнадцать лет со-обирал материал... Материализм идет к чо-ортовой бабушке! И поэтому ты полетишь и вернешься, по-онял?

— А как же американцы, китайцы, европейцы? Они, выходит, с открытым забралом? — спросил я тогда.

Вместо ответа Сохатый достал из своей папки несколько измятых листов в прозрачном файле, сунул мне и молча вышел.

...Я помню их имена и биографии наизусть. Я не учил это специально. Я не обладаю феноменальной памятью. Просто есть вещи, которые человек запоминает даже помимо собственной воли.

«Орион-7» с тремя астронавтами на борту, 2019 год. Американцы очень торопились первыми достичь Марса. В спину им дышал Старый свет, где в конструкторских бюро Европейского космического агентства уже проектировались первые «дыроколы», которые позволяли «оказаться» около любого объекта Солнечной системы за считаные месяцы. Следовало лишь отойти подальше от Земли, «прыгнуть» в заданную точку пространства, накопить энергию и вернуться...

«Орион-7» промахнулся. Как, каким образом — это осталось загадкой, но последнее сообщение от командира первой марсианской экспедиции Говарда Стоккера в НАСА получили, когда «Орион-7» удалился от Марса на два с лишним миллиона километров. Сообщение было очень коротким: «Храни нас Господь».

Спустя два года стартовала ЕКАвская «Аврора», первый в истории космонавтики корабль, оснащенный генератором абсолютного поля, в просторечии «дыроколом». «Аврора» — белоснежные цилиндры, шары и синее кольцо генератора вокруг — оставила яркую вспышку и ушла в неизвестность. Вместе с ней навсегда исчезли и пять членов экипажа.

Китайцы подошли к полету на Марс весьма основательно. Их «Шугуан-15» с семью тайконавтами на борту должен был не только достичь Марса, но и сесть на его поверхность. Поначалу все шло гладко, и ведущие космические державы уже начали завистливо скрежетать зубами, но «Шугуан-15», успешно выйдя на орбиту, по неизвестным причинам сгорел в обманчиво неплотной атмосфере Марса. Ярко-оранжевую полосу, оставленную погибшим кораблем на марсианском диске, говорят, было видно даже в примитивные телескопы.

Наш «Росавиакосмос» все это время катал на орбиту туристов, сажал на поверхность Луны автоматические станции, успешно развивая проект «Гелий-3», и слал телеграммы соболезнований. А потом к Курганову пришел Сохатый со своим полусказочным «Черным лебедем».

...Я и в самом деле помню их биографии. Там сплошные Гарварды, Стэнфорды и Оксфорды, курсы и стажировки. Там совершенно здоровые футы и дюймы, ученые степени и улыбчивые жены с детьми. Там воинские звания и государственные награды. Там прекрасные морально-деловые, там высокая стрессоустойчивость и лестные отзывы товарищей. Там героизм, настоящий героизм сынов и дочерей нашей «Олд-мамми».

Теперь у всего этого нет даже могилы...

И уж конечно, весьма блекло на их фоне выглядит моя скромная персона. В летное училище я поступил лишь со второй попытки. Летал — так себе, нормативы сдавал на твердые четверки, но никогда не блистал. В 2018-м, во время аварийной посадки, сломал ногу. В космонавты пошел за компанию с Колькой Шаповаловым, да еще в надежде на приличный заработок.

Надежда поправить материальное положение вскоре рухнула. Следом, забрав Антошку, ушла Лена. Прочно зависнув в дублерах третьего уровня, я к тридцати годам записал себя в неудачники. Жизнь фактически была прожита. По субботам я встречался с сыном, и все остальные дни недели вспоминал эту встречу, ожидая следующей субботы.

Когда я вернусь, я первым делом поеду к нему. И это будет не суббота...


Виток восьмой


Марс! Я здесь. Я жив. Ты оказался не таким уж страшным, Змей Горыныч из сказки. Не уверен, что дома меня ждет Василиса Прекрасная и полцарства, но тебя, красномордый повелитель войн, я победил. Следом за мной придут другие, и ты будешь вот так же хмуриться, но они не заметят твоего недовольства, потому что будут заняты работой, простой и тяжелой работой первопроходцев, безо всяких лавров и речей.

А теперь, Марс, давай прощаться. Больше мы наверняка не увидимся...

Я включаю маршевые двигатели. Всего-то делов: отползти и включить генератор АП. Через сутки корабль выйдет на точку. «Наташа» только что промурлыкала, что в накопителях «дырокола» достаточно энергии для броска к Земле. Бурая стена Марса падает на меня, падает, падает, падает — и никак не может упасть.

Я улыбаюсь. Я знаю, что у нас — у меня и у Сохатого — все получилось. Уже получилось.

Цифры в окошечке часов поменяли цвет с зеленого на красный — пошел суточный отсчет готовности. Я не знаю его любимой песни целиком. Сохатый знал, а я вот — нет. И поэтому я начинаю петь то, что помню. Мне почему-то кажется, что эта строфа звучит очень символично:

А путь наш далек и долог,

И нельзя повернуть назад...


Выбрать рассказ для чтения

43000 бесплатных электронных книг