Швита Такрар

Лаванья и Дипика

Давным-давно, в стране лучезарных звезд и упоительных ароматов сандала, где павлины завтракают снами, приправленными остатками утренней дремы, горевала одна рани. Казалось бы, эта рани имела все, чего только можно пожелать: и королевство, требующее заботы, и прекрасные драгоценности, чтобы носить их в длинных черных волосах, и шелковые сари, расшитые серебром и золотом, и сад роз и жасмина, да такой, что мог бы соперничать и с небесными садами всемогущего Индры. Когда она выезжала из дворца верхом на боевом слоне, подданные склонялись перед ней с любовью и благоговением. Не хватало только одного — наследников, а рани так хотелось увидеть крохотное улыбающееся личико собственного ребенка!

Советовалась Гулаби-рани и с повитухами, и с целителями, искушенными в науках Аюрведы, и с волшебниками. Не смея отказать владычице, они завалили ее грудами талисманов и притираний, лекарств и гороскопов. Согласно их советам, она ела корни и листья шатавари, пила жирную простоквашу и старательно избегала черного цвета. Однако ее живот оставался плоским. В конце концов пришлось лекарям признать: без мужа надежды нет.

Но рани не хотелось выходить замуж, и надежды она не утратила. Отправив прочь и лекарей, и слуг, она приготовила себе местечко в саду. Раз уж никто не в силах помочь, придется искать ответ самой. Здесь, в окружении своих любимых роз — гранатовых, желтых, белых — Гулаби медитировала не одну неделю кряду.

Однажды утром, еще до петухов, Гулаби открыла глаза, поднялась, потянулась, разгоняя кровь в онемевшем теле, и пошла — вниз, вниз, вниз, к берегам Сарасвати, чьи священные воды чисты и сверкают, точно жидкий алмаз.

Да, он вправду оказался там, где и должен был оказаться. На берегу рани ждал дух — якша из соседнего леса. На бедрах он носил дхоти, а голова его была обмотана черно-красным тюрбаном.

— Намасте, рани, — сказал он. — Я услышал твои призывы на помощь.

Гулаби сложила руки перед грудью, приветствуя его.

— Намаскар. Ты оказал мне большую честь, откликнувшись на зов.

Лесной дух откупорил аметистовый пузырек в форме цветка лотоса и поманил ее ближе. Склонившись над горлышком пузырька, Гулаби глубоко вдохнула. Аромат был просто чудесен: казалось, в этот прозрачный цветок втиснуты все сады в мире. Со вздохом рани потянулась к нему.

— Если желаешь родить дитя, вотри это масло в живот, точно над материнской утробой, — сказал якша, подняв хрустальный лотос повыше. — Используй лишь столько, сколько потребуется, чтобы смазать кожу в этом месте, и ни каплей больше.

Как ни хотелось рани взять пузырек, она была мудра.

— Ах, но ведь ничто на свете не бывает задаром. Какова твоя цена?

Из-под усов якша сверкнула улыбка.

— А что ты можешь мне предложить?

В ответ рани вынула из складок сари коробочку имбиря, золотой ножной браслет, украшенный рубинами, и огненно-оранжевую розу из своего сада. Якша по очереди изучил все это.

— Согласна ли ты отдать мне все свои розы? — спросил он. — Согласна ли отдать весь свой сад?

Гулаби затрепетала от этой мысли. Сад, где она гуляла, ища одиночества! Сад, полный роз, в честь которых она и получила свое имя!

Однако что толку в розах, если их не с кем разделить? И рани склонила голову.

— Да.

— Терпение, — улыбнулся позабавленный якша. — Ты слишком спешишь в торговых делах. Но я вижу, что сердце твое чисто, а желание искренне.

Гулаби подумала о многом, но благоразумно придержала язык.

— Я принимаю твои дары, — продолжал якша, — и тоже подарю тебе кое-что.

В руках Гулаби, откуда ни возьмись, появилась пара бело-голубых чаппалей — в самый раз для крохотных детских ножек.

— Сбереги эти туфли для своего ребенка. Большего я не прошу.

— Но зачем?

Вопрос сорвался с губ рани сам собой. Ей очень хотелось сказать «да», принять условия якша, но прежде следовало убедиться, что ее дитя не будет всю жизнь жалеть о принятом ею решении.

— Довольно. Я утомлен, — сказал якша, закупоривая пузырек. — Да или нет?

— Да, — ответила Гулаби, протягивая руку к пузырьку. — Давай свое масло.


Устроившись на расшитых бисером подушках в окружении придворных дам, рани любовно втирала масло в живот. За этим занятием она пела — пела баллады о горестях и победах. От каждого поглаживания, от каждого прикосновения приятно ныло в животе, в каждой ноте звенело наслаждение, как будто масло просачивалось в вены, наполняя рани изнутри цветочными ароматами. В палатах, залитых солнцем, пахло, словно в раю для бабочек.


Когда Гулаби покончила с этим, пузырек остался наполовину полон. Но рани была женщиной практичной, не привыкшей к пустому расточительству. Обдумав слова якша так и сяк, она пришла к заключению, что повторный массаж только продлит удовольствие, и потому ограничилась одним.

Вскоре после заката у нее начались схватки. Гулаби закричала, и в ответ на ее крик на свет появился младенец.

Повивальная бабка, принявшая новорожденного, так и ахнула. Минуту спустя, взяв на руки вымытого и завернутого в пеленки малыша, ахнула и сама Гулаби. Ребенок оказался девочкой, и в этом не было ничего удивительного, но девочка была красной! Нет, не такой, как подобает новорожденной, только что сделавшей первый вдох, не румяной, как пролитая кровь, но темной, багровой, будто напитанной цветом любимых роз Гулаби. В мерцании ламп лицо девочки поблескивало, будто свежий росистый лепесток, а ее волосы были зеленее травы.

Гулаби осторожно провела пальцем по нежному плечу девочки и тут же отдернула руку.

— Ай! У моего дитяти шипы! Мое дитя багрово!

Как ни щемило сердце, отрицать истину было невозможно.

— Мое дитя... мое дитя — роза!

Рани не знала, что и думать. Выходит, якша обманул ее? Придворные дамы, несмотря на все свое любопытство, попрятались по углам, а Гулаби не сводила взгляда с малышки. Та не кричала, а только пристально, пытливо смотрела в глаза матери. К радости Гулаби, глаза дочери были темно-карими, как и ее собственные. Мало-помалу сердце рани успокоилось и распахнулось навстречу малышке. Возможно, никакого обмана и нет.

— Принесите чаппали, — велела она, и ее личный слуга помчался выполнять приказание.

Как только туфельки были доставлены, Гулаби развернула одеяльце и надела правый чаппаль на правую ножку девочки. Какие чудесные пальчики — крохотные, с ноготками словно из перламутра!

Но стоило ей потянуться к левой ножке дочери, та завизжала, сморщила личико, из глаз ее хлынули слезы.

— Сестрице! — закричала она. — Сестрице, сестрице!

Сбитая с толку, рани остановилась. О чем это дочь говорит?

И тут, словно в ответ на этот вопрос, у нее вновь начались схватки, и вскоре к первой девочке присоединилась вторая. Кожа этой была смуглой, как свежевспаханная земля. Глаза цвета корицы в обрамлении густых ресниц, целая копна пышных черных волос... Подавая очаровательную малышку Гулаби, повитуха вздохнула от облегчения.

Увидев девочку-розу, смуглянка улыбнулась.

— Сестрица, — сказала она.

Просияв, розочка указала на правую ножку смуглянки, и Гулаби, улыбаясь в ответ, надела второй чаппаль на нее. Надо бы заказать для девочек парные, но пока что сойдет и так.

Пришло для Гулаби-рани время дать своим драгоценным дочкам имена.

— Лаванья, что означает «милость», и Дипика, что означает «свет», — пылко и в то же время нежно объявила она. — И пусть никто не смеет воспротивиться.

С этими словами она крепко прижала дочерей, смуглянку и розочку, свет и милость, к груди. Так, вместе, они и начали постигать мир.


Как и все двойняшки на свете, сестры росли, играли, не расставаясь ни на минуту. Лаванью во дворце любили немногие: кожа цвета граната и волосы, зеленые, будто весенние листья, внушали всем опасения, как бы она не оказалась демоном или еще каким-нибудь отродьем нечисти. Тот, кто осмеливался дотронуться до ее обнаженной кожи, рисковал жестоко уколоться о жаждущие крови шипы. Чудесный аромат, исходивший от девочки, завораживал всех, чьих ноздрей достигал, но также привлекал пчел и жуков, тлю и уховерток, и множество прочих тварей, которых придворные находили не слишком-то желанными гостями. Конечно, подданные ценили свою рани, однако никак не могли полюбить ее багровую дочь.

Придворные дамы и няньки изо всех сил старались держаться от странной девочки подальше. Доходило даже до того, что в те редкие минуты, когда розочку можно было застать в одиночестве, ее запирали в ее палатах. «С глаз долой — из головы вон, — говорили они, — да так-то оно и к лучшему». Однако для Дипики у них всегда были наготове угощения и безделушки, ей все наперебой предлагали расчесать и заплести волосы и умоляли спеть — ведь голос ее был сладок, как соловьиные трели.

Но сестры наотрез отказывались расставаться хотя бы на минутку. Странная история их появления на свет, чаппали, росшие по мере того, как подрастали их ступни, общий интерес к природе и сказкам — все это связывало их надежнее любого каната.

Лаванья не слишком-то возражала против одиночества. Правду сказать, ей очень нравилась ее необычная кожа: бабочки разговаривали с нею на языке нектара, как ни с кем другим на свете, а в случае надобности она могла выпускать шипы. И отчего бы это ей чувствовать себя одинокой, когда рядом Дипика?

Дипика восхищалась сестрицей-розой, как луна восхищается солнцем. Что могут значить радости и удовольствия, если их не с кем разделить? Все, что ей доставалось, она неизменно делила на двоих — так уж было заведено. Что проку играть с теми, кто этого не понимает?

Так жили они год за годом, учили уроки, наблюдали как правит страной их мать, рани, и совершенствовались каждая в своих искусствах. Лаванья бродила по саду, сплетничая с розами и прячась от вздорных садовников. Однако, стоило ей заиграть на бансури — флейте, вырезанной из стебля бамбука, — и растения, и те, кто ухаживал за ними, слушали ее, замерев от восторга. Дипика предпочитала стрельбу из лука и вышивание. Рука ее была тверда, глаз верен, а ткань затейливых гобеленов под ее ловкими пальцами словно бы обретала голос и начинала рассказывать чудесные сказки.

Однажды вечером, за ужином из жареных фазанов и пряных овощей, Гулаби развлекала беседой рани и раджу соседнего королевства. Сидя в мраморной трапезной, они обсуждали вопросы политики и экономики, Дипика ужинала собственноручно добытой дичью, Лаванья пила воду из золотого кубка, а порой запускала пальцы в блюдце с жирной черной землей, изысканным десертом после основного блюда — яркого света солнца.

Но ужин не радовал Лаванью. Ей очень не нравились гости — их хитрые улыбки в сторону Дипики, их шумные голоса и смех. Все это раздражало, хотя она и сама не смогла бы сказать, почему.

Она взглянула на Дипику, зачерпнувшую полную горсть творога с шафраном. Губы ее раздвинулись, но тут же сжались в тонкую нитку, так как раджа заговорил.

— Итак, Гулаби-рани, ты сама видишь, — сказал он, впившись зубами в сочную фазанью ножку, — соединить наших детей узами брака — в наших общих интересах.

Эти слова, оброненные так просто, так естественно, заставили замолчать весь двор. Лаванья потянулась к руке Дипики, и ее пальцы столкнулись с пальцами сестры на полпути. Все тело охватил неуютный зуд — ощущение взглядов, брошенных на нее мимоходом и тут же отвергших ее в пользу сестры.

Конечно, речь шла о Дипике. Гости хотели обручить ее со своим сыном, будто она — безделушка, которую можно купить и продать. Лаванья полоснула их гневным взглядом, и ее руки ощетинились шипами. Да как они смеют?!

— Да, Дипика будет прекрасной парой нашему Вибхасу, — согласилась заезжая рани, не обращая никакого внимания на воцарившуюся в трапезной тишину, а может, и наслаждаясь ею. — Какая прекрасная девочка! Но с охотой ей, конечно же, придется распрощаться.

Ногти Дипики так и впились в ладонь Лаваньи. Ах, как Лаванья жалела, что не может сделать того же с раджой и его рани! Сватать ее сестру приезжали и до них, но таких бесцеремонных сватов она еще не видывала.

— Ваше предложение — честь для нашей семьи, но, боюсь, я должна отказать, — твердо ответила Гулаби, едва ей удалось собраться с мыслями. — Дочери еще слишком малы, чтобы думать об этом. Возможно, мы вернемся к этому разговору года через три. — Гулаби улыбнулась. — Однако, я слышала, вы без ума от роз.

Она завела разговор о своих садах, предложила гостям осмотреть их, и те согласно закивали, но в их глазах мерцали огоньки неприкрытой алчности. Лаванья понимала: на этом их старания выторговать Дипику, а с ней и ее наследные владения, далеко не кончены. И, судя по тревоге на лицах Дипики и Гулаби, обе они понимали это не хуже.

Зачем, о, зачем только мать запретила расправляться с подобными нахалами при помощи шипов?


Жуткий, злобный, голодный тигриный рык прогремел в ночи, раскатившись эхом по пустым коридорам, окрасив небо багрянцем, сулящим скорое кровопролитие. Повсюду раздался плач и крики ужаса.

Лаванья, вырванная из сладких объятий сна, выбежала в коридор. Там она встретила Дипику с луком в руках, колчаном за спиной и мотком гарусных нитей на поясе, и вместе они последовали на голос матери — к дверям тронного зала.

Гулаби стояла перед заезжим раджой и рани, сжимая в руках рукоять меча.

— Я никогда не отдам вам дочь! — тихо, но угрожающе, будто ворона, приглядывающаяся к очередной добыче, сказала она.

— Предложение брачного союза было актом милосердия, — сказал раджа тоном человека, свято верящего, будто он много умнее слушателей. — В конце концов, кто еще возьмет замуж безотцовщину, да при этакой-то чудовищной сестрице? Но, если ты будешь упорствовать, мы попросту заберем то, за чем прибыли, и отправимся восвояси. — Широким взмахом руки он указал на выход. — Где они?

Дипика грозно нахмурилась. Лаванья оскалила зубы. Если бы он только мог видеть их!

— Будь же благоразумна, — сказала Гулаби заезжая рани, пряча лукавство под вуалью сострадания. — Неужто ты вправду хочешь, чтоб тигр погубил весь твой народ? Не пристало такое владычице, о чьей справедливости слагают песни.

Гулаби не отвечала. Тогда заезжая рани взяла мужа за руку.

— Дадим ей последнюю возможность обдумать наше предложение. Еще успеем отозвать тигра, пока не пострадали многие.

— Мы ждем ответа в своих покоях, — объявил раджа, и с этим оба ушли.

Лаванья потащила Дипику за собой. Спрятавшись за статуей богини Лакшми, сестры пропустили гостей и, как только те скрылись из виду, поспешили к матери.

Пара слезинок, выкатившихся из глаз Гулаби, застыли на ее щеках, превратившись в блестящие драгоценные камни.

— Берите чаппали и бегите, — сказала она. Каждое ее слово казалось твердым и тяжелым, как камень. — На воле гуляет тигр, а за ним идет целое войско. Я должна убедить их остановиться.

— Но зачем им все это? — спросила Лаванья. — Не думают же они, будто ради нашей земли стоит лить кровь.

— Мы — все, что стоит между ними и их империей. Они уже захватили всех наших союзников и соседей, — ответила Гулаби, гневно нахмурив брови. — Но дело даже не в этом. Прежде всего прочего, они явились за вашими чаппалями.

Лаванья опустила взгляд к ногам. В паре подаренные якша чаппали наделяли владельца быстротой божественной колесницы. Стоит заезжим радже и рани заполучить их, и их не догнать никому на свете, кроме собственной жадности. В горле девочки-розы заклокотало злое веселье.

— Какая жалость, что им придется убраться восвояси разочарованными!

— Я отвлеку их, — сказала Гулаби, — настолько, чтоб вы успели сбежать. Отправляйтесь подальше в лес и спрячьтесь там. Но берегитесь тигра!

Дипика молчала, но глаза ее поблескивали, как острие меча. Рука ее коснулась лука, висевшего на плече, губы дрогнули в лукавой усмешке, и Лаванья поняла: у сестры имеется план.

Сорвав со щек драгоценные камни, прозрачные капельки, сверкающие печалью, Гулаби повесила их на шеи девочек и на мгновенье — всего лишь на краткий миг — прижала дочерей к груди.

— Я не могу пойти с вами, так пусть хоть эти камни напоминают вам обо мне.

Неслышно ступая, она отвела девочек к потайному ходу, отмеченному волшебными сигиллами, вывела их из дворца, поцеловала обеих в лоб, сунула в руку Лаваньи факел и подтолкнула дочерей вперед.

— Ступайте! Да смотрите, не расставайтесь!

— Я остановлю его, — уверенно сказала Дипика сестре, пуская в воздух воображаемую стрелу. — Пристрелю насмерть. Никто на свете не смеет угрожать матери и называть тебя чудовищем.

Лаванья взмахнула бансури, висевшей на поясе.

— Я тебе помогу, — пообещала она.

Рука об руку сестры углубились в лес. Вдруг Дипика вскинула ладонь.

— Послушай, — сказала она, потянув носом воздух. — Здесь слишком тихо. Ни уханья филина, ни треска сверчков, ни пения москитов. Тигр близко. Идем, нужно его выследить.

Вскоре Дипика остановилась под сосновым деревом и указала на флейту Лаваньи. Та поднесла бансури к губам и заиграла, выводя мелодию, в которой звучал одновременно и вызов на бой, и обещание несказанных чудес. Правда, от тигра не было видно ни зуба, ни хвоста, но, если он где-то поблизости, против ее песни ему не устоять.

И вот в кругу света факела возникло огромное тело. Надменный взгляд желтых глаз, серебристая шкура в полоску цвета черного дерева, острые, как ятаганы, когти... Медленно, мягко ступая, тигр обошел сестер — раз, другой, третий.

— Кто осмелился звать меня этаким образом?

— Я, — улыбнулась Лаванья.

Дипика рядом с нею тренькнула тетивой.

Тигр, широко разинув пасть, заревел, и рев его был воплощением самой кровожадности.

— Какая-то роза? Я сломаю тебе шею и напьюсь твоей крови, как розовой воды!

Тигр махнул лапой в сторону Дипики, и та рухнула в груду прелых листьев.

Лаванья сдержала гнев и втянула невольно выпущенные шипы. В конце концов, с тиграми нужно держаться осторожно.

— Тигр, — с мольбой заговорила она, — о, как прискорбно, что такой храбрый зверь пал столь низко!

— Что ты такое несешь, глупый цветок? — нахмурился тигр. — Куда это я пал?

— Как все опечалены! — вскричала Лаванья, пряча длинный шип за спиной. — Все люди, все змеи, все звери только об этом и говорят. Все говорят, что ты опустился до исполнения приказаний какого-то человека! И не одного, а двух, что еще хуже! О, король джунглей, как это могло случиться?

— Я не повинуюсь ничьим приказам, кроме своих собственных!

Тигр царственно вскинул голову, но этому жесту явно недоставало обычной гордости.

— Однако они — раджа и его рани — говорят, что послали тебя напасть на наши земли, — сказала Дипика, отряхнув сари от прелой листвы и хвои, вскинув лук к плечу и наложив стрелу на тетиву. — Они утверждают, что сумели найти, чем тебя подкупить.

— Тигр! — ахнула Лаванья, прижав руки к сердцу. — Неужто это правда? Неужто ты... ручной, цепной тигр?

Тигр зарычал и и взмахнул когтистой лапой.

— Ах вы, дерзкие девчонки! Я волен идти, куда захочу!

Дипика прыгнула вперед, заслонив собой Лаванью, и спустила тетиву. Тигр чудом успел увернуться, и пущенная в него стрела с глухим стуком вонзилась в ствол дерева. Взбешенный, тигр рванулся вперед, снова сбил Дипику с ног и повернулся к Лаванье.

Тем временем Лаванья забежала ему за спину и замелькала среди деревьев, отвлекая внимание зверя. Стоило ему развернуться и прыгнуть, она склонила вперед шип, превратившийся в смертоносное копье. Тигр так и замер на месте: острие едва не вонзилось в его горло.

— Сестрица, одолжи мне свои нитки, — сказала Лаванья.

Дипика накинула на голову тигра моток гаруса, тут же превратившийся в сине-зелено-пурпурную уздечку. Тигр зарычал, попытался стряхнуть уздечку, но от обиды только затянул ее туже прежнего.

Девочки вскарабкались на него верхом, и Дипика дернула поводья.

— Тигр, — сказала Лаванья, — вези нас за горы, в земли, где живут раджа и его рани.

Тигр фыркнул, но это было знаком бессилия. С волшебными удилами в пасти и копьем у горла ему оставалось лишь одно — повиноваться.


И вот скакун звездной масти повез Лаванью с Дипикой далеко-далеко — дальше, чем им когда-либо доводилось бывать, мимо извилистых рек, через укрытые снежными шапками горы, в обход густых бамбуковых зарослей, сквозь селения большие и малые, и наконец, много лун спустя, привез девочек в жаркие, пустынные вражеские земли.

— Я привез вас, куда вы пожелали. Теперь отпустите меня!

— Сейчас, тигр, — ответила Лаванья. — Потерпи еще немного.

Девочку мучила нестерпимая жажда. Волосы ее увяли, кожа шелушилась багровыми лепестками, но она мужественно переносила все это. Они приближались к восточной крепости, великолепному, будто заря, величавому оранжево-розовому сооружению со множеством башен и бастионов, зубчатых стен и узорчатых куполов, колонн и ажурных беседок. Арка открытых ворот была так высока, что рядом с ней показался бы карликом и великан-дайтья. Да, очевидно, здесь жил очень гордый народ!

У самых ворот тигр остановился.

— Дальше мне ходу нет, — объявил он. — Отпустите меня.

Не успели сестры коснуться ногами земли, как тигр умчался прочь. В его отсутствие девочка-роза почувствовала себя крохотной, словно лишившаяся раковины улитка. Как же найти дорогу в этом городе, раскинувшемся от горизонта до горизонта?

Лаванья с Дипикой вошли в городские стены. Они ожидали увидеть внутри стражу, но вместо этого их встретила кипучая смесь запахов пота, благовоний, пряностей, фруктов и духов. Перед ними раскинулся огромный базар, так и кишащий просителями, знатью и мудрецами, продавцами и покупателями, и просто прохожими, спешащими по своим делам. Гул голосов звучал то громче, то тише, сливаясь в хаотический хор согласия, споров и всего прочего, а одежды говорящих — от серых до зеленых, как недозрелый плод манго — пестрели, словно настоящий цветник.

В сравнении с огромной базарной площадью дворец Гулаби показался Лаванье детской игрушкой. Она провела пальцами по стене, украшенной цветами из разноцветного мрамора и золотыми узорами. От всей этой красоты просто захватывало дух!

— Гляди, — шепнула Дипика, указывая вперед.

На лицах людей лежала явственно различимая печать усталости. Усталость и невзгоды гнули их плечи к земле, да так, что никакие роскошные одежды не могли бы скрыть этого. Не зная, что и подумать, Лаванья невольно выпустила шипы. Ведь эти самые люди напали на ее землю и захватили земли соседей. Отчего же они не радуются, не торжествуют победу?

Но тут укромный фонтан в форме цветка лилии заставил девочку-розу забыть обо всем на свете. Глаза ее видели лишь манящие струи, уши слышали только плеск воды о мрамор. Лаванья двинулась вперед, припала пересохшими губами к воде и пила прохладную влагу, пока живот не наполнился, а кожа не запела. О, как сладостен был хрусткий, чистый вкус глины на языке, как великолепна влага мягкой земли под ногами!

В конце концов, напившись досыта, она отвернулась от фонтана и едва не сбила с ног кареглазого мальчишку в рваной синей шапчонке. Блеснув улыбкой, он взмахнул перед нею засаленным шнурком, унизанным стеклянными браслетами.

— Красные, зеленые, желтые, розовые, — закричал он, — любые, какие только пожелаешь!

Лаванья открыла было рот, чтобы отказаться, но при виде грязных лохмотьев мальчишки слова съежились, застряли в горле. Развязав уголок сари, она вынула две золотые монеты.

— Вот, — сказала она. — Возьми.

Мальчишка схватил монеты и поспешил спрятать их подальше. Губы его скривились в довольной улыбке, но он тут же строго поджал их.

— За это — только полбраслета.

— Не смей мне лгать, — ответила Лаванья. — За эти деньги ты должен дать мне в десять — нет, в двадцать раз больше браслетов, чем у тебя есть.

Но, несмотря на это, она удовольствовалась всего двумя — желтым для Дипики и алым для себя.

Покончив со сделкой, мальчишка поспешил прочь, а Лаванья протянула желтый браслет сестре. Но Дипика не взяла его. Дипики вовсе не было рядом.

Встревоженная, Лаванья оглянулась. Фиолетовый подол сари Дипики подмигнул ей и скрылся за углом, словно приглашая Лаванью поиграть в салочки. Лаванья бросилась следом.

Свернув за угол, она увидела целую толпу оборванных мальчишек и девчонок, схвативших Дипику. Ее проволокли меж двух рядов колонн, через огромный парадный двор, к высокому открытому помосту для аудиенций с владыкой. По пути Дипика отбивалась, брыкалась изо всех сил, бешено мотала головой, но все без толку.

— Вот, — сказала старшая девчонка, решительно подойдя к трону. — Мы привели тебе сестру. Теперь давай сюда нашу награду!

Лаванья украдкой придвинулась ближе. Что все это за игры?

— Это не моя сестра, — ответил сидящий на троне юноша с ухоженными усиками. Один его тюрбан стоил куда дороже, чем одежды всей собравшейся перед ним толпы. То был не нищий, то был настоящий принц. — Моей сестры мне больше не видать.

— Она сильна, она умеет охотиться, так что вполне сойдет, — ничуть не смутившись, возразила девчонка. — Плати! Можешь дуться в темном углу, сколько хочешь, но нам нужно что-то есть.

— Да поскорее верни домой наших родителей, — добавил знакомый голос. — Твои родители затеяли войну, и мы остались одни.

Это был он — тот самый мальчишка, что надул Лаванью! Терновое копье задрожало в ее руке.

— Довольно! — сказал принц, вынимая небольшой кошелек. — Я заплачу вам за хлопоты, но большего сделать не могу.

— Они забрали наших родителей!

Охваченная жаждой убийства, толпа отчаявшихся детей бросилась на принца, пустив в ход кулаки, ноги и зубы.

Лаванья ткнула в общую суматоху копьем. Окровавленные детишки бросились врассыпную, и копье сухо лязгнуло о прутья костяной клетки. Внутри — близкая, прямо рукой подать, и все же такая недосягаемая — сидела Дипика. Лаванья замолотила кулаками по костяным прутьям, но не смогла освободить сестру.

— Выпусти ее!

Избитый, растрепанный принц поднялся на ноги и остановил ее натиск.

— Храбрая девочка, — сказал он с безнадежной грустью в голосе, — эта клетка предназначена для меня. Если я выпущу ее, то окажусь в клетке сам. Прости, но ты должна уйти.

— Это моя сестра, — твердо ответила Лаванья. — Пока ее не освободят, я никуда не уйду.

Дипика просунула сквозь решетку наружу свой чаппаль.

— Нет! — воскликнула она. — Возьми его и беги. Я не хочу, чтобы ты пострадала!

— Ни за что, — сказала Лаванья, возвращая ей туфельку. — Когда они вернутся, я буду здесь.

Чтоб скоротать время, она заиграла на бансури. Мелодия заструилась в клетку, будто солнечный свет, и Дипика подхватила ее, запев песню о том, что еще не свершилось. Все это было бы совсем как дома, если бы не костяная клетка да присутствие принца.

Сидя на троне, принц не отводил взгляда от девушки-розы и ее воинственной сестры. Чело его омрачили сомнения.

— Какая верность, какая преданность... Совсем как у нас с Фальгуни.

С этими словами он поднялся и подошел к клетке с костяным ключом в руке.

Между тем во дворе, привлеченная песней, собралась огромная толпа народу.

— Мою мать угнали на войну! — крикнул кто-то.

— И моего деда! — крикнул другой.

— И моего мужа!

— И мою тетушку!

— И моего брата!

— И мою сестру!

Слова их сочились отчаяньем, подкрепленным негодованием.

— Все они поверстаны в военную службу, в ужасное войско твоих родителей, а ты, никчемный принц, сидишь, сложа руки!

— Если не поможешь нам, — крикнула старуха, одетая в белое с ног до головы, — мы убьем тебя!

И прежде, чем принц успел произнести хоть слово, толпа ощетинилась оружием — секирами и палицами, мечами и копьями. В воздухе засвистели пращи.

— Спокойствие! — крикнула Лаванья, опустив бансури. — Мы пришли помочь вам!

— Мы — дочери Гулаби-рани, — крикнула и Дипика из клетки. — Мы не враги, а друзья!

— Говорите, — сказала старуха.

— Слушайте меня! — провозгласил принц, высоко вскинув голову и отпирая костяную клетку. — Мы вернем ваших родных и близких домой. Я, Вибхас, клянусь в этом.

Толпа недоверчиво зароптала.

— Отчего мы должны тебе верить? — спросила старуха. — Прежде ты нас и слушать не желал.

— Я поступил дурно. Поглощенный собственным горем, я забыл о своем народе, — сказал Вибхас, моргая, чтобы прогнать с глаз долой назойливые тучи печали, прежде чем вывести Дипику из клетки. — Но Фальгуни была бы совсем не рада этому.

— Жизнь должна продолжаться, принц, — согласилась старуха. — Все мы кого-то потеряли, все мы скорбим, но держимся твердо.

Поклонившись старухе, Вибхас снял с запястья браслет и протянул его в сторону толпы. Дипика и Лаванья, в свою очередь, сняли с шей драгоценные камни-слезинки и тоже протянули вперед.

— Примите это, как залог нашей клятвы. Мы освободим и ваши семьи, и свои собственные.

Толпа опустила оружие. Мальчишка со связкой стеклянных браслетов принял подношение в сложенные горстью ладони.

— Ступайте, — сказал он. — Мы будем ждать.


В сопровождении Вибхаса Лаванья и Дипика дошли до ворот восточной крепости. Стоило им сделать шаг за сложенные из песчаника стены, вокруг загремел рык, могучий, точно ливень в разгар сезона дождей. Миг — и тигр рванулся к ним.

Лаванья толкнула Вибхаса в сторону, и когти тигра лишь слегка оцарапали принца, а Дипика выпустила в сердце зверя стрелу. Стрела вонзилась в грудь тигра глубоко-глубоко, по самое оперение, но будет ли этого достаточно?

Тигр заревел, вскинул лапы, впившись когтями в собственное тело, однако — что это? Ни крови, ни клочьев шкуры... Клыки зверя вонзились в ногу Дипики, но тут же разомкнулись. Из раны брызнула кровь, но Дипика закусила губу и не издала ни звука.

Лаванья бросилась к сестре, оттащила ее подальше от зверя и подняла повыше ее поврежденную ногу. Разорвав рубашку на полосы, Вибхас перевязал и ее рану, и собственную руку. Под их настороженными взглядами безумие в глазах тигра мало-помалу сошло на нет, затем исчезли длинные усы и серебристый мех, и тигр превратился в царственную девушку — рослую, крепкую, твердо стоящую на двух ногах. В настоящую принцессу...

Лаванья не верила своим глазам. Принцесса?! Как же такое возможно?

Принцесса выдернула из груди стрелу, разломила ее надвое и швырнула обломки на землю. Не обращая внимания на прорехи в своей изумрудно-зеленой чоли, она смотрела на Дипику — внимательно, пристально, будто астроном на звезду. Лаванья затаила дух, а Дипика подняла голову и ответила принцессе тем же пристальным, испытующим взглядом. Прошла минута, за ней — другая, и, наконец, в свете фонарей блеснули зубы. Полумесяц улыбки засиял в сумерках. В ответ на это напротив, словно в зеркале, тут же засеребрился второй.

Поглощенные безмолвным диалогом, обе шагнули вперед, друг к другу, ближе, еще ближе... но тут принцесса заметила Вибхаса.

— Брат!

Отпрыгнув от Дипики, она бросилась в распростертые объятия принца и крепко прижала его к себе.

— Фальгуни? — не веря своим глазам, выдохнул принц. — Это и вправду ты?

— Да. Я и никто другой.

Принцесса отпустила брата и высвободилась из его объятий. Смех заблестел в ее взгляде, зазвенел на ее губах.

Вибхас подал Дипике руку.

— Ты избавила сестру от проклятия, — сказал он, заливаясь слезами. — Если бы не ты, Фальгуни до конца своих дней осталась бы тигром, и мы никогда больше не встретились бы вновь. В благодарность за это я готов взять тебя в жены.

Лаванья замерла в стороне. В сердце ее разгорелась настоящая битва: несказанная радость за сестру вступила в бой с горькими, точно тыква-карела, мыслями о том, что она снова никому не нужна.

Дипика перевела взгляд с принцессы на принца, с принца на принцессу. Она понимала, что благодарность принца порождена только чувством долга, а между тем от нее не укрылась ни сила принцессы, ни меч в ее руке, и ответ пришел в голову сам собой. Она решительно покачала головой.

— Я выбираю принцессу, — сказала она, взяв принцессу под руку, такую же мускулистую, как и ее собственная.

Фальгуни улыбнулась таинственной улыбкой тигрицы, готовой к прыжку, и отвела Дипику в сторонку.

Вибхас подошел к Лаванье, стоявшей под аркой ворот.

— Я рад, что она не предпочла меня, — признался он, — потому что мечтаю о другой.

Лаванья сдвинула брови, опасаясь поверить своей догадке.

— Вот только не верилось мне, что сестра так легко согласится, — продолжал Вибхас. — Она тоже очень любит охоту. Когда родители начали собирать под свою руку земли соседей, самый доверенный из их советников пытался отговорить их. Но они думали только о собственной империи и забрали самых крепких из подданных в солдаты, а прочих оставили умирать с голоду. Поэтому-то советник, сведущий также и в волшебстве, проклял мою сестру в надежде заставить их изменить планы.

— Но они и не подумали менять их, — закончила Лаванья за него.

Взгляд принца потемнел от тоски.

— Верно. Наоборот — они были рады пополнить свой арсенал новым оружием.

Его отчаянье и боль напомнили Лаванье о матери и о долгих месяцах разлуки, а воспоминания о саде опечалили ее еще сильнее.

— Разве не держу я в руках самую великолепную розу на свете? — спросила она, сама не зная, отчего.

— Так и есть, — согласился принц.

Под властью волшебства взгляд его остекленел. Да, так и было: пальцы Лаваньи сжимали розу того же самого цвета, что и ее странная кожа.

Лаванья нежно погладила тонкий стебель.

— Разве мне не пора вернуться к родной матери?

— Так и есть, — подтвердил принц, словно во сне, вторя ее собственным мыслям. — Место дочери — рядом с матерью.

Чаппали у багряных ступней Лаваньи вспыхнули неспокойной, ослепительной бриллиантовой синевой.

— Разве ты не находишь меня отвратительной? — с тоской спросила девушка-роза, гладя щеку Вибхата лепестками розы. — Все думают, что моя сестра прекрасна, и потому любят не меня, а ее.

— Она прекрасна, спору нет, — ответил Вибхас, взяв ее под руку — ту, что держала цветок. И, когда он привлек Лаванью к себе, шипы на ее руке не укололи его, а если и укололи, то он и виду не подал. Так или иначе, они освободили принца от власти чар: взгляд его прояснился, а слова вновь стали его собственными. — Только, понимаешь, в чем дело... Она — не роза.


Лаванья сунула ноги в чаппали, велела всем взяться за руки и, увлекая их за собой, резво — быстрее самого ветра — помчалась к горизонту. Обегая города, деревни и села, они возвещали конец войны и сеяли семена гармонии, и, наконец, утомленные духом и телом, поспешили домой, отдохнуть среди роз в саду Гулаби.

К тому времени рани разделалась с незваными гостями, сильно уступавшими ей в искусстве владения мечом, и заключила их в подземелье дворца. Вибхас коснулся ее ног, испрашивая прощения за родительские злодеяния. По щекам рани потекли слезы, и в знак прощения она коснулась его лба.

По приказу Фальгуни остатки потрепанного войска разошлись: всем не терпелось вернуться домой, в родные земли. По приказу Вибхаса каждый солдат нес с собой розу, подаренную Гулаби в знак благоволения.

Дипика представила матери Фальгуни, как воительницу, искусную во владении и прямым мечом, и кривым ятаганом.

— Это я освободила ее!

— Это я позволила ей освободить себя, — поправила ее Фальгуни, не желая забывать гордой тигриной повадки даже на минуту. — Народу восточной крепости нужен новый правитель, раз уж мои родители в правители больше не годятся, — сказала она Гулаби. — Если будет на то твое благословение, я вернусь туда вместе с твоей дочерью.

Лаванья представила себе Дипику — рани восточной крепости в окружении оранжево-розовых стен, охотящейся вместе с Фальгуни и вместе с нею поющей победные песни небу, полному звезд.

— А мы с Вибхасом, если будет на то твое благословение, останемся здесь, с тобой, — сказала она, придвинувшись к матери поближе.

Гулаби захлопала в ладоши в знак одобрения и радости. Все, как один, они скинули обувь и пустились в пляс, празднуя скорую свадьбу, и завоеванную свободу, и воссоединение рани, любящей розы, с отважными дочерьми.

Видя это, придворные и слуги, не говоря уж о всех прочих жителях королевства, забыли все заботы, забыли страх перед Лаваньей, забыли обо всем, кроме случая повеселиться. Придворные музыканты заиграли изысканную мелодию, придворные повара приготовили изысканный пир. Как это часто бывает, за угощениями последовала выпивка, за выпивкой — песни, а за песнями — смех, зазвеневший в воздухе так, что даже розы в саду беспечно закачались на колючих стеблях.

Говорят, в тот день якша в черно-красном тюрбане на голове выскользнул из-за баньянового дерева, никем не замеченный, будто змея в траве, схватил волшебные чаппали и был таков, и больше их в тех краях никогда не видели.


Выбрать рассказ для чтения

47000 бесплатных электронных книг