Уолтер Йон Уильямс

Торжество добродетели

Как вы считаете, серьезный ли это проступок, если известная личность демонстрирует своего женатого любовника миру? Демонстрирует его друзьям, родственникам, служащим, злосчастной супруге любовника?

А если эта известная личность — монарх, становится ли проступок менее тяжким? Потому что именно наша новая королева Борлода влюбилась в женатого виконта Бротона из Харт-Несса, и сейчас я вижу их вместе в построенной виконтом для нее лодке-лебеде, в лодке, покрытой тысячами лебединых перьев, которые колышутся на ветру, точно морская пена. В ней есть место лишь для двоих. И сейчас эта парочка сидит под навесом на корме, сблизив головы, а двенадцать гребцов в ливреях Бротона везут их по озеру Кингсмер.

Виконт — красивый молодой человек, это правда: светловолосый, как и королева, с лицом столь же живым, сколь ее невыразительно. Наряды из атласа и шелка, драгоценные камни на пальцах, широкие кружевные воротники, изящными складками лежащие на плечах, — они производят сильное впечатление.

В самые первые дни правления Борлоды, когда ее король-отец умер где-то на далеком берегу, а ее коварный сводный брат вздумал завладеть троном, Бротон с отрядом всадников прискакал в столицу, Селфорд, чтобы объявить о своей верности и предложить Борлоде свои мечи. Она назначила его начальником королевской охоты, и сейчас он принимает ее в ее же собственной охотничьей хижине Кингсмер-лодж.

Бедная покинутая жена виконта нигде не появилась. Она заявила, что не любит кататься на лодке, и заперлась в Кингсмер-лодж, страдая от головной боли и, вероятно, от разбитого сердца.

Но можно ли строго судить королеву Борлоду? Ее многократно женатый августейший король-отец Стилвелл постоянно домогался жен и дочерей придворных, и никто не смел ему возразить. Считалось, что у великого короля аппетиты под стать его величию и законы, ограничивающие обычных людей, на него не распространяются. Так почему они должны распространяться на королеву? Потому что она — женщина?

Эти сложности не были для меня простой абстракцией, поскольку у меня тоже была замужняя любовница. Конечно, я не монарх, а всего лишь восемнадцатилетний ученик стряпчего, и не смел прогуливаться с Амалией перед всем двором. В гордом одиночестве она томно бродила вдоль озера, покачивая веером на запястье. Все два дня после приезда в охотничью хижину у меня не было возможности поговорить с ней, тем более наедине. Но я постоянно ощущал ее присутствие, словно она испускала некий невидимый луч, вызывающий у меня дрожь. Она всегда была неподалеку, однако я не мог подойти к ней. Я терял терпение, меня переполняла досада, и я с огромным облегчением увидел, что она уходит от озера в сад, окружавший дом. С деланой небрежностью я последовал за ней.

В центре прямоугольного сада стояла статуя старика или почтенного бога, до того разрушенная непогодой и ветром, что виднелись только черные глаза и борода. Цветы увяли и погибли, дорожки сада завалила палая листва, шуршащая под ногами. Я притворился, что удивлен присутствием прекрасной дамы в таком месте, снял шляпу и низко поклонился. Дул холодный ветер, осенние листья срывались с деревьев и скользили по дорожкам.

— Йомен Квиллифер, — сказала Амалия, — ты пришел полюбоваться умершими цветами?

— Я пришел увидеть нечто гораздо более прекрасное, — ответил я. — Более прекрасное, чем яркие осенние листья, более совершенное, чем статуи граций работы Бернауда, более изящное...

— Ах, — сказала она, — ты пришел полюбоваться виконтом Бротоном из Харт-Несса! Здесь его нет, но ты можешь увидеть его на озере.

Я выпрямился и надел шляпу.

— Я его видел. Это красивое лицо не пленяет меня.

На ее губах появилась сухая улыбка.

— Оно привлекает единственно того, чье внимание важно.

Я посмотрел на свою возлюбленную. Амалия Бриллиана Тревиль, седьмой ребенок и пятая дочь графа Кульмского... В мрачной северной крепости было такое изобилие дочерей, что Кульмский поспешно выдал дочь за своего друга, вдового маркиза Стайна, с единственной целью дать ему наследника. Амалия вышла замуж в шестнадцать лет, сейчас ей было семнадцать, и уже пять месяцев она носила под сердцем ребенка. Поскольку период утреннего недомогания прошел, а муж Амалии, отправившись на войну, угодил в плен, где его удерживали ради выкупа, мне посчастливилось обнаружить, что Амалия готова к новым приключениям. Я всего на несколько месяцев старше ее, недавно осиротел, и после этого несчастья мой опекун представил меня ко двору. Но у меня не было ни должности, ни больших денег, в изобилии имелось только время — и все это время я готов был уделять Амалии.

Так как Амалия ждала ребенка, она избавилась от корсетов, юбок с фижмами, турнюров, которые по женской моде носят ниже талии, и на ней было черное бархатное платье, очень похожее на халат, но отделанное фестонами, позументом и позолоченными пуговицами, в художественном беспорядке нашитыми спереди. Рукава у платья были пышные, широкие, расшитые узорной каймой, а подол вышит золотой нитью и желто-зелеными цимофанами. В рыжевато-каштановых волосах блестели нити жемчуга, а на изящной длинной шее красовалось ожерелье из черного бисера и бриллиантов. В опущенной руке Амалия небрежно держала веер из перьев черного лебедя. Она смотрела на меня из-под длинных темных ресниц и выглядела так, словно только что пробудилась после долгого роскошного сна.

Медленной томной походкой она прошла мимо меня. Я подавил желание обнять ее и пошел следом, за ее левым плечом.

Амалия оглянулась на меня через одетое в бархат плечо. Она по-прежнему улыбалась.

— Мать королевы вне себя от ярости. Она планировала для Борлоды гораздо более выгодного мужа, чем этот ничтожный виконт без гроша за душой.

— Не могу представить себе виконта без гроша за душой, — сказал я.

Однажды я сам остался без гроша, но не помню, чтобы в таком же положении оказывались дворяне.

— Рядом с чужеземными принцами он просто нищий, — сказала Амалия. — У короля Варселло много сыновей, и он предлагает их Борлоде по отдельности или всех вместе, как ей понравится. А у короля Лоретто всего один принц, но он наследник и из претендентов больше всех нравится королеве-матери.

— Лоретто? — спросил я. — Леонора предпочитает Лоретто? Да ведь мы вели десятки войн с этим королевством! Разве оно не самый большой наш враг?

— Если этот брак состоится, — сказала она, — они станут не врагами, а любящей родней.

— В таком случае, — сказал я, — королева-мать сильно недооценивает раздоры, какие бывают среди родни.

Амалия повернулась ко мне и кончиком сложенного веера коснулась подбородка.

— Ты охотился утром?

Я действительно участвовал сегодня в охоте на оленя в густом королевском лесу. Я не слишком хороший наездник и потому был доволен тем, что можно держаться позади всех. Когда приходилось прыгать, мой конь управлял мной, а не наоборот. Под конец охоты я радовался не добыче, а тому, что не сломал себе шею.

— Да, и неплохо. — Я посмотрел на нее. — Но я надеялся, что мне больше повезет на другой охоте.

Она посмотрела на меня из-под длинных ресниц.

— На какой?

— Я надеялся выследить ваше логово, миледи.

Блеснули ее мелкие острые зубы — эту особенность Амалии другой мог бы счесть недостатком, но я нахожу ее очаровательной.

— Тогда я бы тебя укусила, — сказала она, опустив веер. — Но твоя охота все равно не удалась бы. Гостевые комнаты переполнены, и я делю комнату с двумя своими служанками. Мы бы не были одни.

Я зашагал рядом.

— Сегодня прекрасный день, — сказал я. — Возможно, мы могли бы найти поросший мхом уголок в лесу.

— Слишком много глаз, — сказала она.

— Тогда вечером, после игры? — Я остановился у изъеденной непогодой старой статуи и повернулся к Амалии. — Можно встретиться здесь. Я принесу одеяла и фляжку с чем-нибудь согревающим.

Она улыбнулась и коснулась веером моей руки.

— Не скажу нет, но ничего не обещаю.

Тут в саду появились люди, и мы с Амалией расстались. Я раздобыл одеяла и фляжку бренди и спрятал все это под скамьей в затененной части сада, а потом вернулся к озеру. Теперь к лебединой лодке Бротона присоединились другие; была и баржа с музыкантами, на ней пел тенор Кастинатто в окружении девочек, одетых наядами. Мать Борлоды, вдовствующая королева Леонора, плавала по озеру на собственной маленькой галере и не спускала глаз с дочери.

В тот вечер мы ужинали на свежем воздухе при свете факелов, блюда из оленины для этого пира готовили весь день. Подавали жареную оленину, оленину, тушенную с овощами и травами, запеченную оленину, заднюю часть оленя, обложенную беконом и зажаренную на открытом огне. К мясу предлагались сладкие соусы из вишни, абрикосов, слив и малины. Принесли и пирог с олениной, украшенный выпеченными из теста фигурками зайцев и ланей, и поставили на отдельный высокий столик. Явились несколько разновидностей супа с олениной, пирожки с олениной и сосиски из оленины. Нарезанные оленьи сердца замариновали в сладком уксусе, поджарили и подавали с зеленью. Печень поджарили на сливочном масле с беконом, петрушкой, луком и розмарином; из печени с олениной слепили и мясные шарики — «фрикадельки». Язык поджарили и предлагали тонко нарезанным на листьях салата или тушеным на пасхальном куличе с подливкой.

К оленине подали традиционную пшеничную кашу на молоке, изготовленную десятком способов, сладкую и сытную.

Я славно поужинал, а потом мы все пошли в открытый театр, где труппа милорда Раундсилвера представляла «Триумф добродетели», пьесу поэта Блекуэлла.

В представлении участвовали немногие актеры труппы — роли немых масок разобрали придворные в экстравагантных костюмах, какие труппа не могла себе позволить. История была аллегорией — что делало ее очень скучной — и в представлении участвовал тенор Кастинатто, игравший Демона Беззакония; демон радовался тому, что ему удалось пленить и заключить в темницу Добродетель и ее друзей Честь, Чистоту и Благочестие.

Он поместил их в необычную темницу, где было много музыки и танцев. Я посмотрел на большие, похожие на троны кресла, в которых сидела королева со свитой. Ее фаворит Бротон сидел справа от нее, и они то и дело склонялись друг к другу и обменивались улыбками и взглядами. Слева сидела ее мать Леонора, которая смотрела то на сцену, то на дочь — в ее глазах сверкала ярость. Рядом с ней сидели послы Варселло и Лоретто, на их лицах было задумчивое и расчетливое выражение. Леди Бротон не было видно.

Я задумался, уж не содержатся ли и впрямь где-то в плену Добродетель, Честь, Чистота и Благочестие, пока разыгрывается это яркое, живописное представление и придворные танцуют и поют, предпочитая не выпускать все эти добродетели из темницы. Я поискал свою возлюбленную Амалию, маркизу Стайн, и увидел, что она сидит, подавшись вперед, ее красивые глаза полузакрыты, жемчужины в волосах мягко сверкают в свете факелов. В это мгновение я испытал симпатию к Демону Беззакония, к его сладкому голосу и соблазнительным песням.

Наконец Добродетель и ее друзья освободились, и труппа приветствовала их гальярдой. Я аплодировал вместе со всеми и поспешил, подгоняемый холодным ветром, в свою комнату. Захватив старый твидовый плащ, я пошел с ним в сад; там я отыскал свой сверток и стал ждать Амалию. Я прятался от ветра за старой статуей и смотрел, как по звездному небу бегут облака. Когда ветер задувал под одежду, я делал глоток огненного бренди.

Прошел небольшой дождь, потом другой, потом небеса разверзлись, и хлынул настоящий ливень. Я понял, что Амалия не придет, и побежал в дом.

К утру ветер усилился, пошел ледяной дождь. Озеро покрылось пеной и стало похоже на молоко, королевская лодка-лебедь покачивалась у причала, а ветер порывами срывал с нее перья. Дом кишел охотниками, которые не могли охотиться и поэтому пребывали в дурном расположении духа. Одни играли в карты на такие суммы, какие я не мог себе позволить, другие — в шахматы.

Королевы не было видно, она заперлась со своими духовными наставниками и молилась. Должно быть, ее фаворит Бротон молился рядом с ней, потому что его тоже нигде не было.

Я посмотрел несколько партий в шахматы, но игра раздражала меня так же, как когда я впервые с ней познакомился. Доска представляла собой заданное поле из шестидесяти четырех квадратов, где фигуры двигались по неизменным правилам. Конь мог двигаться только так, слон по-другому, а король — по-третьему. Я так и не понял, зачем это: почему королева не может ходить, как конь, почему коварный слон не может стереть границу между черным и белым квадратами и занять соседний квадрат. Почему могучий король не имеет права двигаться столь же свободно, что и королева? И вообще почему можно передвигать за раз только одну фигуру? Настоящий король должен иметь возможность собрать свои силы и двинуть одновременно всю армию под гром барабанов и звуки труб.

Мне казалось, что шахматы представляют мир не таким, каким я его вижу или хотел бы видеть. Будь я пешкой на этой доске, я бы сбежал от сдерживающей системы из шестидесяти четырех клеток, укрылся бы за чем-нибудь на столе, за чашкой или подсвечником, зашел бы к врагу в тыл и внезапно напал — захватил бы ладью или ударил ножом вражеского короля. Но увы, фигуры были ограничены своими ролями и не могли сойти с доски, если их не сняли, а захваченные не могли улизнуть. Я не мог не считать, что этой игре недостает подлинного вдохновения.

Если бы мне дали такую возможность, я бы значительно усовершенствовал игру в шахматы.

Пока играли в шахматы, буря утихла, а воздух наполнился моросью. Гости начали с надеждой говорить, что можно сходить пострелять кроликов. Я устал следить за скверной игрой лордов в шахматы и прошел через несколько комнат туда, где играли в кегли. И так задумался о шахматах, что лишь через несколько секунд услышал женские крики.

Я резко обернулся на звук, и передо мной с грохотом распахнулась дверь. Высокий всадник в мокрых от дождя шляпе и длинном плаще вбежал в эту дверь и налетел на меня. Я ощутил удар в плечо такой силы, что воздух с шумом вырвался у меня из груди. Я только что развернулся, потому не очень крепко стоял на ногах, и резкий толчок заставил меня упасть. Крики продолжались, теперь их сопровождал звон шпор с колесиками на сапогах всадника. Этот шум меня совсем смутил; я попробовал собраться с мыслями. Я встал и пошел в комнату, откуда доносились крики; по дороге я ощупал себя, чтобы проверить, не ранил ли меня незнакомец ножом.

Я прошел в дверь и очутился в длинной комнате, полной вопящих женщин. Виконтесса Бротон сидела на ковре, прижав руки к животу, а все прочие застыли в позах удивления и ужаса.

Прошло всего несколько секунд с тех пор, как я услышал крики.

Я наклонился к виконтессе и спросил:

— С вами все хорошо, миледи?

Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Он ударил меня ножом! — сказала она.

Я осторожно развел ее руки, но не увидел ни крови, ни дыр в нежно-желтом шелке ее платья. Посмотрел на ее колени и увидел на складке ее юбки почерневший стальной клинок. Я взял его в руку и увидел, что он отломан у рукояти.

— Думаю, вы не ранены, мадам, — сказал я ей.

Она ощупала себя, потрогала платье и нашла только небольшой разрез. Из ее глаз полились слезы.

— Моя планшетка! — сказала она. — Я ношу в корсете стальную планшетку!

В этот миг вбежали другие мужчины, требуя объяснений, в следующие несколько минут заходили все новые и как один требовали объяснить все сначала. Все это были благородные дворяне, и все хотели распоряжаться. Один из них отобрал у меня клинок ножа, и я никогда больше его не видел.

Потом кто-то крикнул «В погоню!», и половина джентльменов выбежали из комнаты. Крики «В погоню!» звучали по всему дому; совершенно бессмысленное занятие, ведь такую команду дают, когда преступник на виду и надо помешать ему сбежать, а кавалера после его бегства в звоне шпор никто не видел — и никто не знал, как он выглядит.

Потом послышались крики «Охранять королеву!», и еще больше мужчин бросились, чтобы стеной обступить ее. Леди Бротон не отвечала на вопросы, сыпавшиеся со всех сторон, и плакала, из ее глаз медленно текли слезы. В воздухе запахло сердечными каплями; я посмотрел и увидел, что Амалия протягивает хрустальный флакон. До сих пор я не замечал ее в комнате.

— Думаю, леди Бротон нуждается в укрепляющем, — сказала Амалия.

Я протянул леди стакан, и она выпила. Это действие словно бы вернуло ее в сознание, и она осмотрела собравшихся женщин.

— Кто он такой? Кто-нибудь его знает?

Похоже, никто его не узнал, и все заговорили о том, как мало им известно.

— Не перенести ли леди Бротон на диван? — предложила одна из дам, и все согласились. Женщины столпились вокруг пострадавшей — ни мне, ни кому-нибудь из мужчин не позволили помочь, — поставили леди Бротон на ноги, отвели к дивану, усадили и подложили ей под спину подушки.

Оставшись не у дел, я принялся осматривать комнату и увидел на полу у двери рукоять кинжала. Я наклонился и поднял ее. Это была рукоять так называемого квилона — она напоминала крестообразную рукоять меча с навершием в форме диска. Клинок отломился примерно в дюйме от нее; на оставшемся обломке виднелось клеймо кузнеца — треугольный щит под имперской короной. Рукоять из красной яшмы украшал необычный рисунок: рука с крылом от плеча, в руке — булава с яблоком, похожим на корону. Я попробовал разгадать этот ребус: крыло-рука-булава-корона. Булава-корона-рука-перья. Летящая-рука-дубина. Каково бы ни было это сообщение, я его не прочел.

Я все еще размышлял над этим, когда вошел плотный желтоволосый мужчина с точно таким же рисунком на плече — виконт Бротон из Харт-Несса, муж жертвы и любовник королевы. Едва он вошел в комнату, как все разговоры прекратились. Он подошел к жене и, немного замешкавшись, взял ее руку. Если в его сердце и были какие-то чувства или переживания, его черты их не отражали. Он был очень бледен и, несомненно, думал о том, как этот эпизод скажется на его отношениях с королевой.

Жизнь его жены была спасена, потому что леди Бротон носила корсет, как все благородные дамы, следующие моде. Планшетка, обычно из дерева или металла, — это клинообразное ребро, вшиваемое в лиф корсета, чтобы сделать грудь плоской по нынешней моде. Не знаю, зачем мода заставляет женщин менять их естественный облик и притворяться мальчиками с плоской грудью, но именно мода этим утром спасла леди Бротон — как и то, что она могла позволить себе дорогую стальную планшетку, более гибкую и удобную, чем деревянная.

Мы все делали вид, что не смотрим на лорда и леди Бротон, когда появился сержант отряда йоменов-лучников с копьем, чтобы проткнуть любого возможного предателя. Он потребовал сведений, и все леди немедленно стали их сообщать. Не успел он в этом разобраться, как пришел его начальник, державший руку на рукояти меча, и вновь поднялся шум. Только-только лейтенант начал понимать смысл сказанного, как пришел уже капитан, и все пришлось повторять заново.

— Ее величество в безопасности, — заверил капитан. — Дом обыскивают, и преступник будет найден.

— Он пришел откуда-то снаружи, — сказал я. — Его шляпа и плащ промокли от дождя. Он побежал туда, вероятно, из дома.

Капитан посмотрел на лейтенанта, а тот — на сержанта.

— Да, в соседней комнате есть выход наружу, — сказал он. — Мы позаботимся о том, чтобы эту дверь охранял ночной патруль.

Я протянул капитану отломанную рукоять кинжала.

— Это обломок ножа, — объяснил я. — Не знаю, куда делся клинок: его кто-то забрал.

Капитан осмотрел рукоять, увидел герб и подозрительно посмотрел на Бротона. Казалось, он хотел что-то сказать, но передумал. Повернулся, вышел в сопровождении остальных йоменов-лучников и вслед за убийцей прошел в следующую комнату, где играли в кегли. Я вместе с несколькими оставшимися джентльменами отправился вслед за отрядом. Похоже, переполох в комнате леди Бротон закончился.

Прочная дубовая дверь вела из соседней комнаты наружу. Дождь сменился мягким туманом, который своими холодными пальцами ласкал мое лицо. В воздухе витал запах поломанной влажной древесины.

Широкая засыпанная битым камнем подъездная дорога окружала дом, за ней был сад. Садовник в больших сапогах, в плаще и шляпе, согнувшись над растениями, пытался устранить в саду последствия бури.

— Эй, ты! — крикнул капитан. — Кто-нибудь выходил из двери?

Садовник разогнулся, и с широких полей его шляпы стекла вода. Это был старик с длинной бородой, протянувшей свои щупальца ему на грудь.

— Да, сэр! — сказал он. — Он попросил меня присмотреть за его лошадью.

Капитан выяснил, что тот человек приехал верхом, дал садовнику крону, чтобы тот подержал лошадь, и ушел в дом. Через несколько минут он выбежал, вскочил на нее и умчался в сторону ворот.

— Нужно учинить погоню, сэр! — решительно сказал лейтенант.

— Погоня! — воскликнул один из джентльменов.

— Погодите. — Капитан повернулся к садовнику. — Какой масти была лошадь?

— Гнедая, сэр.

Капитан повернулся к лейтенанту:

— Отберите отряд для преследования. Хорошие всадники, хорошие лошади. Нужно примерно с полдюжины. Я доложу ее величеству.

— Погоня! — снова воскликнул тот же джентльмен, и все побежали.

Я посмотрел вдоль засыпанной мелко дробленным камнем дороги в том направлении, куда уехал всадник. Преследователям предстояло проехать две лиги по лесу до главных ворот, а потом решить, ускакал ли он направо, в столицу, Селфорд, или налево, к Блэксайксу и на север.

Это если он решил ехать по дороге, а не поехал через королевский лес по неким одному ему известным причинам.

Я подошел к садовнику.

— Отец, — обратился я к нему, — ты говоришь, что лошадь была гнедая?

— Да, сэр. — Он оперся на грабли. — Игреневой масти, темная, скорее коричневая, чем рыжая.

— Ты хорошо его рассмотрел?

— Нет, сэр. У него был поднят воротник, а поля шляпы опущены на лицо. Думаю, у него была борода, сэр.

У большинства мужчин в королевстве бороды.

— Не запомнил ли ты его голос, отец? Откуда он мог быть родом?

— Он говорил так же, как говорят в Бонилле, — сказал садовник. — Как почти все в большом доме.

Действительно, большинство придворных смягчают согласные, как в Бонилле, хотя далеко не все родом оттуда.

— А упряжь?

— Прекрасная работа, сэр. Седло коричневой кожи, такие используют для быстрой езды. На нагруднике стальные кругляшки. Вроде медальонов.

— На них какой-нибудь особый рисунок?

— Вроде бы расходящиеся лучи, сэр.

— Были какие-нибудь украшения на седле?

— Нет, не было.

— Кожа не обработанная и не украшенная?

— Нет, просто кожа, но хорошей работы и почти совсем новая. Коричневая кожа, как я сказал.

— Уздечка тоже?

— Да.

Я мог бы спрашивать и дальше — о подпруге, шпорах и удилах, но чувствовал, что это бесполезно. И тут я вспомнил изображение короны со щитом на сломанном кинжале, и у меня по жилам словно потекла ледяная вода. Я сразу насторожился.

— На седле не было никакого знака? Клейма мастера?

Глаза старика просветлели.

— Да, сэр. Птица на откидном клапане, чуть ниже левого колена всадника. Я заметил, когда помог ему поставить ногу в стремя.

— Сокол? Орел?

— Нет, сэр. Маленькая птица. Воробей, быть может, славка или еще какая певчая птаха.

Я дал садовнику серебряную крону.

— Спасибо, отец. Ты очень помог.

Он коснулся полей шляпы.

— Большое спасибо, сэр. Вы настоящий джентльмен.

Я улыбнулся ему:

— Я вовсе не джентльмен.

И вернулся в дом.

У дверей дальней комнаты стояли в карауле два йомена-лучника; в этой комнате леди Бротон осматривал королевский врач. У стены в соседней комнате стоял сам Бротон, задумчиво глядя в пол и постукивая по панели.

Я вернулся в гостиную, где на столах были разбросаны карты и стояли брошенные шахматные фигуры. События вышли за границы игры, и единственная фигура, которая, вероятно, могла быть полезна, исчезла с доски. Люди собирались небольшими группами и негромко разговаривали. Я увидел у камина Амалию с подругами, подошел и вежливо стоял, ожидая своей очереди заговорить.

Стремительно вошли два джентльмена в плащах и сапогах со шпорами. Они направились в конюшню и задержались, чтобы выпить по бокалу вина, затем отправились дальше. Одна из подруг Амалии посмотрела на меня:

— Ты не будешь участвовать в погоне?

— У меня крепкая лошадь, — ответил я, — но не для гонок. — Это относилось не только к лошади, но и ко мне. Я повернулся к Амалии: — Леди Бротон лучше?

Она плотнее завернулась в зеленый атлас платья.

— Она пережила ужасное потрясение, — сказала она. — Не могу говорить о состоянии ее духа, но ее тело, кажется, не пострадало.

— Не понимаю, как Бротону пережить это, — сказал кто-то. — Ведь его обвинят в попытке избавиться от жены, чтобы жениться на королеве.

— Попытка не удалась, — сказал один из джентльменов.

— Не важно, — настаивал первый. — Важно, что обвинят его.

— Обвинят, — сказал я. — Но он может быть невиновен.

Миндалевидные глаза Амалии осмотрели собравшихся, и, очевидно, она решила, что в присутствии тех, кто может ее услышать, говорить безопасно.

— Есть более надежные способы расстаться с женой, — сказала она, — чем перед десятком свидетелей.

— И лучший способ устроить это, — сказал я, — чем оставлять кинжал, который прямо указывает на тебя.

Остальные об этом не слышали. Пока я рассказывал о резной яшмовой рукояти, из передней части дома послышались звуки преследования, крики и возгласы: толпа джентльменов бросилась в погоню за преступником. Они приехали охотиться, вынужденно торчали в комнатах и сейчас ухватились за возможность новой охоты с таким пылом и рвением, словно это была охота на оленя.

Пока собравшиеся у камина говорили о будущем Бротона, я задумался о своем будущем. Я не был связан с расследованием убийства как свидетель. Поэтому, решил я, можно действовать самостоятельно.

— Пожалуй, я поеду, — сказал я.

Амалия посмотрела на меня.

— Все-таки хочешь участвовать в погоне за убийцей? Разве можно его поймать спустя столько времени?

— Думаю, если я поеду в Селфорд, то смогу опознать его.

Через ромбовидное стекло окна она посмотрела на йоменов-лучников на лужайке, готовившихся к отъезду. И нахмурилась.

— Пригодится ли кому-нибудь это твое знание? — спросила она.

Я удивился:

— Если ваша милость считает, что мне не следует уезжать, я останусь.

— Не могу сказать, к добру или к худу эта твоя поездка, — сказала она. — И во всяком случае не думаю, что свита королевы останется в охотничьей хижине. Уверена, Совет рекомендует королеве вернуться в Селфорд, но для устройства отъезда потребуется целый день, так что ее величество уедет только завтра утром.

— Значит, я могу ехать?

Она с легким удивлением взглянула на меня, как будто удивленная тем, что я спрашиваю у нее разрешения.

— Конечно. Постарайся по пути не попасться разбойникам и грабителям.

Я улыбнулся:

— С удовольствием повинуюсь.

— А если случайно найдешь преступника, хорошенько подумай, что будешь делать.

Совет показался мне странным, поэтому я просто ответил, что подумаю, поклонился и пошел в свою комнату. Сменил обувь, надел кожаную куртку и брюки для верховой езды, а все прочее сложил в седельные сумки. Надел пальто и поверх — плащ от дождя.

Я зашел на кухню, спросил пару пирогов с олениной и положил их в карманы пальто. Наполнил кожаную бутылку некрепким пивом и пошел на конюшню, где капитан отряда йоменов-лучников с группой солдат как раз отбывал в погоню. Все они были вооружены мечами и пистолетами.

Хотя я не надеялся догнать убийцу, я намерен был ехать быстро, поскольку предстояло преодолеть двенадцать лиг до ночи, прежде чем закроются городские ворота, а я предпочитал не проверять, насколько честны стражники у ворот.

Йомены-лучники уехали. Вероятно, следует заметить, что я ни разу в жизни не видел в руках у йомена-лучника лук — все они вооружены только копьями, мечами и кремневыми ружьями. Современная война сделал луки устаревшим оружием, но мы так привержены традициям, что придворные стражники остаются лучниками и останутся ими, пока стоит дворец.

Когда я седлал лошадь, появилась Амалия со своими служанками, кучером, лакеем и багажом. Я удивленно посмотрел на нее.

— Решила последовать твоему примеру, йомен Квиллифер, — сказала она, — и покинуть эту «печальную арену разбитых надежд».

— Я тоже. И это ведь цитата из Белло?

— Не знаю, и мне все равно, — сказала она. — Можешь поехать со мной в карете, если хочешь.

Я спорил с собой, стоит ли принять это предложение: мне хотелось побыстрее попасть в город, а если поехать с Амалией, это было бы приятнее, но гораздо дольше.

Однако, подумал я, если убийца сегодня в Селфорде, то, вероятно, будет там и завтра.

Я сел в карету Амалии. Она приказала поднять верх, чтобы наслаждаться свежим воздухом, но и нам, и слугам пришлось закутаться потеплее, потому что день был холодный. Ее четверка лошадей была одной масти и одной породы кремелло — белые, с розовыми носами и блестящими голубыми глазами. Это была не просто красивая четверка, они и шли хорошо, и мои опасения, что я опоздаю, развеялись. Моя взятая внаем лошадь едва поспевала за каретой.

Мы ехали через королевский лес, шлепая по лужам и объезжая упавшие ветки. Очень скоро нам встретились первые возвращавшиеся преследователи. Они скакали за преступником, как за добычей, и вскоре их лошади выдохлись, им пришлось вернуться. Можно было заранее догадаться, что так будет даже с господами. Те, кто действительно пекся о лошадях, вели их домой спешившись, а остальные ехали на взмыленных, спотыкающихся, жалких животных.

Когда мы выехали на главную дорогу, Амалия откупорила бутылку вина, а я достал пироги. Разговор шел оживленный — служанки, взбудораженные утренними событиями, оставаясь в комнатах для слуг, набрались множества слухов, например, что убийцу нанял коварный сводный брат Борлоды Клейборн, или посол из Лоретто, или Бротон, или даже сама королева.

— Зачем же Клейборну убивать виконтессу? — презрительно спросила Амалия. Хотя сама некоторое время обдумывала теорию о том, что за убийством стоит один из послов, желающий обеспечить невесту своему принцу.

Пока продолжалось это обсуждение, я смог взять под шкурой, которой мы вместе укрывались, руку Амалии и время от времени касался ее бедра, отчего она вздыхала. Но под пристальными взглядами служанок я не смел вызывать эти вздохи слишком часто или допускать другие вольности.

Кажется, во время этой поездки одна из служанок увлеклась мной, хотя я не стал проверять это предположение.

В дороге мы встречали все больше возвращающихся преследователей, все они направлялись в охотничью хижину. И хотя они своих лошадей не загнали, но пришли к выводу, что им не поймать убийцу, и постарались вернуться к ужину.

Последним встретился унылый отряд йоменов-лучников, которые вели преследование дольше всех. Лейтенант отправился предупредить капитана стражи ворот, на случай если беглец днем где-то прятался, а к ночи решит приехать в город, а остальные направились в охотничью хижину, чтобы доложить королеве Борлоде о неудаче.

Хотя карета ехала по пустой дороге быстро, все же недавно бушевала буря, дорога раскисла и пестрела лужами и сорванными ветками; некоторые из них были такими тяжелыми, что мы с лакеем едва могли их сдвинуть. Это означало задержки; к тому времени как мы проехали королевский замок Шорнсайд, тени уже удлинились.

— Вероятно, нам не добраться до Селфорда засветло, — сказал я. — Вашей милости стоит подыскать гостиницу.

— О! В этом нет необходимости. — Она бросила на меня взгляд из-под длинных ресниц. — У нас неподалеку есть поместье, и я уже послала предупредить, что мы там отужинаем и переночуем. Дворецкий найдет тебе комнату, если не хочешь всю ночь трястись в седле до столицы.

Делая это приглашение, она гладила меня по бедру, и я преодолел притворное нежелание и согласился.

Я решил, что беглец и завтра будет на месте. Если он вообще там.

Обещанная постель была на том же этаже, что спальня Амалии, — и очень удобная, но я провел в ней совсем немного времени. Как только в доме все стихло, я прокрался по коридору и постучал в дверь спальни, и мы вдвоем провели замечательную ночь в ее огромной кровати под балдахином, за наслаждением и смехом начисто забыв об убийстве. Когда я наконец уснул, то спал так крепко, что утром едва успел вернуться к себе, прежде чем слуга принес воду для бритья.


После завтрака я, приняв благодарственно-умоляющий вид, поцеловал Амалии руку и отправился в столицу, куда прибыл к середине утра. Весь день небо закрывали низкие тучи, дул резкий ветер. Я вернул лошадь в конюшню в Моссторпе и с седельными сумками через плечо отправился по мосту в Селфорд, а там — в свою квартиру на Чэнслери-роуд. Опустошив сумки и не переодев платья для верховой езды, пошел на Чаттеринг-лейн, улицу оружейных мастерских. На ходу я разглядывал вывески. С обеих сторон доносились удары молотов по наковальням. Вскоре я увидел вывеску с изображением меча и короны и вошел в мастерскую Роусона Крауншилда. Спросив хозяина, я узнал, что его фамилия произносится как-то вроде «Грунсел».

Я спросил мастера Крауншилда о квилоне с гербом Бротона. Он его хорошо помнил. Он сам сделал этот клинок и выставил в витрине мастерской. Зашел клиент с улицы и захотел купить кинжал, но с условием, что на рукояти появится герб Бротона. В таких случаях Крауншилд обычно работал с резчиком камней, и им обоим хорошо заплатили за резьбу по яшме и за то, что работу выполнили быстро.

Крауншилд сказал, что кинжал купили в подарок сыну Бротона. Его вряд ли можно было винить в незнании того, что у Бротона нет сына.

— Кто заказал кинжал? — спросил я и удивился, узнав, что это была женщина. Я попросил описать ее.

Длительное описание, которое Крауншилд прерывал четырех- и пятиминутными отступлениями, сводилось к тому, что у покупательницы были женские формы и несомненно женское лицо. Выговор либо бонвилльский, либо южного Форнленда (которые нимало не похожи). Я мысленно сделал заметку, что, если все-таки получу лицензию стряпчего, никогда не стану вызывать Крауншилда в качестве свидетеля.

— Не знатная дама, — добавил он. — Но респектабельная. Может быть, служанка, но из старших слуг. Экономка или гувернантка.

Чтобы защититься от экономок, гувернанток и их убийственных планов, я тоже купил себе квилон и сунул его под плащ за пояс, откуда легко мог его выхватить правой рукой. Потом поблагодарил мастера Гунсела и отправился на Сэддлерс-Роу, но там не оказалось ни одной витрины с изображением воробья, славки и вообще мелкой птицы. Тогда я прошел дальше, к известной фирме седельщиков «Лоринер». Там служитель показал мне книгу заказов членов гильдии и сразу нашел в ней изображение птицы.

— Это мастерская Дагоберта Финча, сэр, — сказал он.

— Где мне ее найти?

— На другом берегу реки, в Моссторпе.

Я зашагал обратно по большому мосту к мастерской Финча в Моссторпе. В мастерской пахло кожей и костяным маслом, на балках под крышей висели седла, как туши в мясной лавке моего отца. Седельщик мастер Финч оказался невысоким вспыльчивым мужчиной с щетинистыми усами.

— Я продаю много седел, молодой человек, — сказал он.

— Седло было продано джентльмену примерно моего роста, — сказал я. — Когда я вчера с ним столкнулся, у него была борода. Он ездит на лошади игреневой масти.

По неожиданному блеску в глазах Финча я понял, что он узнал мое описание, но потом его взгляд стал осторожным.

— Зачем вам его знать?

— Я ему задолжал, — сказал я. — Два дня назад мы охотились в Кингсмере и поспорили об одном джентльмене, который вышел с мечом на оленя. Пари я проиграл. Но в горячке спора забыл спросить его имя.

— Странно разыскивать человека, чтобы отдать ему деньги.

— Я могу себе это позволить, — сказал я. — Все прочие пари я выиграл.

И, чтобы показать свою состоятельность, передвинул к нему по столу несколько крон.

— Сэр Гектор Биргойн, — сказал Финч. — Военный джентльмен, да? Он обрадуется вашим деньгам. В прошлом году он заказал седло, но я отдал его всего месяц назад, когда он наконец заплатил по счету.

— Знаешь, где он живет?

— Нет, молодой человек. Но свою лошадь он держит у Манди на главной дороге. Там, наверное, знают.

Поэтому я пошел в конюшню Манди, и один из конюхов, как только я ему заплатил, смог направить меня прямо в мансарду в доме на Рамскаллион-лейн в Селфорде, где жил Биргойн. Набросив на голову капюшон, я без труда нашел нужный дом, выходящий на улицу, наполовину деревянный, с соломенной крышей; старая солома свисала по краям, как грязные кудри на изрезанный шрамами лоб.

Над улицей висело едкое зловоние, которое источали груды разлагающегося мусора и канава, куда стекали отбросы всей округи. Тут я все время придерживал рукой кошелек, чтобы меня не ограбили воры, оруженосцы и уличные девки, живущие здесь. Я видел отражение своего серебра в их жадных припухших глазах.

Теперь у меня было несколько вариантов. Я мог задержать Биргойна сам, но меня не прельщала перспектива пытаться арестовать злодея в такой крысиной норе, как Рамскаллион-лейн. Я мог нанять профессиональных охотников на воров, но это дорого.

Я мог обратиться к шерифу, если он в городе, а не где-нибудь в графстве. Но тогда он приведет своих людей и все заслуги припишет себе.

Обратиться к генеральному прокурору я не мог по той простой причине, что королева Борлода его еще не назначила.

Единственное место, куда я никак не мог обратиться, — это в казармы йоменов-лучников. Город Селфорд сохранил свои традиционные свободы, в том числе свободу от вмешательства королевской армии. Армии запрещалось задерживать нарушителей закона и вообще каким-либо образом мешать преступникам, за исключением случаев объявленной погони (но в этом случае солдаты, задерживавшие нарушителя, действовали не как представители армии, а как частные лица) и предотвращения мятежей и вторжений, когда магистрат применял Акт о предотвращении волнений, — тут армия получала право убивать кого угодно.

Если бы йомены задержали убийцу, подумал я, возник бы любопытный юридический казус. Мог бы сэр Гектор Биргойн заявить на суде, что его арестовали незаконно, поскольку армия не имела права его задерживать?

Конечно, обвинение могло утверждать, что была объявлена погоня, но защита возразила бы, что погоню объявляют только тогда, когда преступник на виду.

Я бы с удовольствием представлял и ту, и другую сторону.

Чтобы задержать Биргойна, я мог бы обратиться к членам городской стражи. Но это были в основном престарелые пенсионеры, которые по ночам ходили по улицам, звонили в колокольчик и кричали, что все в порядке. (В колокольчик они звонили, чтобы все знали — они не спят.) Если стражник обнаруживал пожар или на его глазах происходило преступление, он не вмешивался, но непрерывно звонил в колокольчик и звал на помощь.

Дряхлые стражники, которым к тому же мало платили, вряд ли могли задержать полного сил бессовестного мошенника на Рамскаллион-лейн. Селфорд и его законы давали много шансов арестовать преступника, но мне ни один из них не годился.

Значит, все-таки придется обратиться к охотникам за ворами. Я пошел по Чэнслери-роуд к зданию суда, где можно было нанять таких людей, и за три кроны каждому и за долю моего вознаграждения нанял двух сильных рослых мужчин по имени Мертон и Толанд. По сломанным носам, недостающим зубам и шрамам на лысинах я понял, что они когда-то профессионально занимались боксом, а это значит, что у них есть опыт обращения с противниками, вооруженными палашами, алебардами и цепами. Толанд выглядел так, словно всем лицом налетел на щит.

Я объяснил, что Биргойн разыскивается по обвинению в попытке убийства, и предупредил, что он бывший военный и, вероятно, опасен.

— Может, нанять еще людей? — спросил я.

— Нет, сэр, — ответил Мертон мирным тоном, противоречившим его грозной наружности. — Мы вдвоем привыкли брать преступников тихо, а если привести толпу на Рамскаллион, беды не оберешься. Давайте разделим награду только на троих, — мудро добавил Мертон. — И мне понадобится еще пара крон.

— Зачем?

— Для хозяйки дома, чтобы не поднимала шум.

Это звучало разумно, и я дал ему серебро. И слегка удивился, когда после всех моих предупреждений охотники за ворами вооружились только деревянными дубинами, которые спрятали под плащи.

— Вы уверены, что дубин хватит? — спросил я.

Мертон, казалось, обиделся.

— Сэр, они нас никогда не подводили, наши испытанные дубины приручили сотни преступников и делали их покорными, как котят.

Мы спустились по холму на Рамскаллион-лейн, и я, борясь с удушающей вонью, указал на дом Биргойна. Мертон и Толанд окинули его профессиональным взглядом, затем Мертон исчез внутри. Я пошел за ним и в темноте коридора на первом этаже разглядел, как одна из крон появилась и исчезла в грязной руке носатой неряхи.

— Сэр Гектор? — спросил Мертон.

— Наверх по лестнице. Со стороны холма.

Не тратя время на благодарности, Мертон высунул голову наружу и подозвал напарника.

— Мастер Толанд останется снаружи, чтобы сэр Гектор не сбежал через окно, — объяснил он. — Можете, если угодно, остаться с ним, а я задержу преступника.

— Я пойду с тобой, — сказал я.

Мертон ничего не ответил и стал подниматься по лестнице — сомневаюсь, что его заботило, останусь я жив или погибну, но он выполнял свою работу и старался уберечь меня от насилия. На лестнице не было света, и наверху царила полуночная чернота. Ступени скрипели и проседали под тяжестью Мертона. Я опустил руку на рукоять своего нового кинжала. Последовала вспышка и грохот громче грома, и мне на руки упал бездыханный труп Мертона.

Шатаясь под тяжестью тела, я изумленно посмотрел наверх; там в полумгле я увидел Биргойна, выглядел он примерно так же, как и в прошлый раз — в шляпе и длинном плаще, но теперь у него в руках был большой кавалерийский седельный пистолет. Он задумчиво посмотрел на меня, словно пытаясь вспомнить, где видел меня раньше, потом повернулся и исчез в темноте. Все еще оглушенный взрывом, я тем не менее расслышал звон его шпор, когда он уходил.

Я опустил Мертона на ступени лестницы и с первого взгляда понял, что ему не помочь: тяжелая пистолетная пуля вошла ему в лоб. Я смотрел мертвецу в лицо, и биение моего сердца гулким стуком отдавалось в горле. Тут прибежал Толанд и пошатнулся при виде напарника.

Гнев и волнение вспыхнули во мне, как искры в горне.

— Биргойн его застрелил! — сказал я. — Ну, схватим же его!

Я вытащил кинжал и, споткнувшись о тело, побежал наверх. Там пахло порохом, но это был свежий запах, гораздо более здоровый, чем прочие запахи в этом доме. Поднявшись наверх, я увидел серый свет в конце коридора и пошел на этот свет, спотыкаясь о мусор.

Выбежав из двери в конце коридора, я оказался снаружи, на верхней площадке другой крутой лестницы, сделанной из старых досок и выходящей в узкий проулок со сточной канавой по другую сторону Рамскаллион-лейн. По канаве текла темная зловещая жижа, гораздо гуще патоки. Вверх брюхом плыли дохлые собаки, и воняло здесь хуже, чем в склепе.

Биргойн был в пятидесяти футах от меня; уверенно шагая по тропе, он оглянулся через плечо. Даже на таком расстоянии я увидел, что он сохранил прежнее задумчивое выражение, с каким смотрел на меня с лестницы. Если бы кровь не бурлила у меня в жилах, если бы я не обезумел от жажды преследования, я бы узнал этот расчетливый взгляд: так профессионал оценивает противника.

Биргойн достал шомпол, с помощью которого заряжал пистолет, и на ходу крутанул колесцовый замок. При всем своем волнении я понимал, что у него не было времени насыпать пороха и вложить пулю, и знал, что догоню его раньше, чем он успеет перезарядить пистолет.

Я сбежал вниз по шатким ступеням, перепрыгивая по три за раз, и бросился за ним. Очевидно, он понял, что пистолет ему не зарядить, повернулся и побежал быстрее.

— Стой! — закричал я. — Стой! — В сознании мелькнуло «погоня», и я понял, что в этой округе такие слова звучат по двадцать раз на дню и способны вызвать у жителей лишь смех и издевки.

— Стой, убийца! — закричал я. — Награда за убийцу!

Я рассудил, что обещание награды произведет большее впечатление, чем просьба о помощи, и действительно увидел, как раскрываются окна и выглядывают люди.

— Награда! — кричал я. — Награда за убийцу!

Услышав эти слова, Биргойн бросил через плечо злобный взгляд, но не остановился.

Дорога была скользкой, усыпанной мусором и великим множеством дохлых животных, и мы оба с трудом удерживались на ногах. Но я догонял его. Глядя вперед, я увидел шумящий водный поток: это река Селл, разлившаяся от прилива, гнала воду обратно в канаву, и я понял, что Биргойну придется повернуть налево и бежать по берегу или переправиться вброд через эту ужасную канаву, а я не мог себе представить, что он это сделает, если у него будет выбор.

Но он не повернул ни налево, ни направо. В конце тропы он обернулся, обнажил клинок и направил его острие мне в горло.

Моя кровь из обжигающе горячей в один миг стала ледяной. Скользя в грязи, я остановился в пяти шагах от этого острия, глядя на рапиру, которая казалась длинной, как копье, что мой кинжал смотрелся нелепо.

— Что ж, парень, — сказал Биргойн, — твоя погоня подошла к концу.

Акцент говорил, что он из северного Бонилля.

Я тяжело дышал, сердце билось о грудную клетку, но, набрав в грудь воздуха, я вновь крикнул:

— Награда за убийцу!

Он зарычал, в бороде сверкнули белые зубы.

— Пойдешь за мной дальше, я и тебя убью.

Я заметил у дороги старую бутылку и бросил в него. Он легко увернулся, окинув меня презрительным взглядом. Рядом со мной высилась полуобвалившаяся каменная стена, когда-то часть сарая, и я наклонился, чтобы поднять камень. Биргойн повернулся и исчез где-то за насыпью.

Я готов был бежать за ним, но через мгновение понял, что он может затаиться за углом последнего дома перед насыпью и поджидать меня, чтобы проткнуть рапирой. Я посмотрел на старый сарай слева с его обвалившейся каменной стеной и едва не падающими деревянными балками крыши. Взял в зубы кинжал — если бы я увидел этот прием в какой-нибудь пьесе, нашел бы его нелепым, — поднялся на стену, а оттуда перебрался на балки. Пробежал по ним — сарай шатался под моей тяжестью — и перескочил на заплесневелую соломенную крышу старого заброшенного дома. Шаги по соломе были почти беззвучными. Я подошел к краю крыши и заглянул на другую сторону.

Мои крики и обещания награды привлекли некоторых наиболее предприимчивых жителей района, грубых и непривлекательных людей, которые стояли в конце Рамскаллион-лейн и смотрели мимо здания, на котором я стоял. Нетрудно было догадаться, что смотрели они на своего соседа Биргойна.

Я повернулся и увидел на углу здания широкую шляпу Биргойна. Как и я подозревал, он выжидал, чтобы проткнуть меня, как каплуна. Но его, очевидно, постигло разочарование: его шляпа наклонилась, он осмотрелся и не увидел меня. Тогда он повернулся, отчего стал виден полностью, и пошел в сторону Рамскаллион-лейн, по-прежнему держа рапиру в руке.

Он обратился к соседям:

— Не видели здесь назойливого мальчишку?

Кое-кто посмотрел на крышу, и я понял — он проследит за их взглядами и узнает, что я над ним; поэтому я схватил кинжал и прыгнул.

Я приземлился слева позади него, но достаточно близко, чтобы наскочить на него и столкнуть к реке, но, что более важно, приземляясь, я успел ударить его навершием кинжала по голове. Шляпа смягчила удар, но он был оглушен, и, поднявшись с земли, я кинулся на него: левой рукой сжал воротник у него на горле, а правой снова ударил его рукоятью кинжала. Пока я был близко к нему, он не мог воспользоваться рапирой.

Мне не хотелось убивать его. Совершенно очевидно, что Биргойн был всего лишь наемником, и я хотел доставить его в магистрат для допроса, чтобы он рассказал о зачинщике заговора.

Продолжая колотить его, я услышал радостные крики на Рамскаллион. Уверен, все здешние жители очень любят глазеть на драки.

Биргойн сумел увернуться от большинства моих ударов, а я все держал его за воротник и тряс, как терьер крысу. Он пытался вырубить меня рукоятью рапиры, но я отражал эти удары и распорол ему рукав куртки. Новая попытка ударить его по голове не увенчалась успехом. Не знаю, что произошло дальше, но он каким-то образом вывернулся из-под меня; я почувствовал, как его рука ухватила меня за левое запястье, — и полетел.

Я тяжело упал на спину, но паника заставила меня мгновенно вскочить. В его глазах горела жажда убийства. Сердце мое замерло, когда я понял, что теперь он получил возможность атаковать. Я отскочил и отбил кинжалом клинок, устремившийся к моим потрохам. Он вновь напал, я парировал и побежал по Рамскаллион-лейн; зеваки расступались перед сверкающим на дневном свету оружием.

Биргойн остановился, тяжело дыша. Я указал на него.

— Награда! — закричал я. — Награда за убийцу!

Биргойн зарычал и снова напал; я парировал. Мы стояли в растущем полукруге зрителей: мужчин, женщин и смеющихся детей. Их глаза были полны предвкушения, жестокости и алчности, как будто мы были псами, дерущимися в яме ради их развлечения. Я снова показал.

— Сбейте его с ног! Бросайте камни! Бросайте бутылки! Валите его! За него обещана награда!

— Сколько? — спросил некий прагматик, но какой-то молодой человек подобрал бутылку и бросил; она пролетела мимо головы Биргойна. Он зло посмотрел на своего соседа и выругался.

Полетели другие бутылки, какие-то старые кастрюли, камни. С верхнего этажа сбросили полный ночной горшок, он упал у ног Биргойна и обдал его своим содержимым. Я превратил соседей в моих союзников. Биргойн уклонялся от большей части снарядов, но они лишили его прыти; потом ему в лоб попал камень. Кровь заливала глаза, и ему пришлось ее вытирать.

Я видел, что он раздумывает, и когда он снова попытался убить меня, направив рапиру мне в сердце, он не застал меня врасплох — и я ушел бы, если бы не помешала толпа. Внезапно я оказался в пределах досягаемости его клинка и лихорадочно попытался увернуться, когда он сре́зал пуговицы с моей кожаной куртки для верховой езды. Я ударил его кинжалом и почувствовал, как клинок вошел в его левое плечо. Потом кто-то из толпы не успел уйти с дороги, я споткнулся, упал... и лежал беспомощный, а убийца стоял надо мной и в его в глазах разгоралось торжество. Он занес руку, чтобы нанести смертельный удар.

В этот миг охотник за ворами Толанд вышел из толпы, взмахнул дубиной и ударил Биргойна за ухом. Убийца упал на меня.


Мы с Амалией лежали, тесно прижавшись друг к другу, в моей квартире на Чэнслери-роуд, моя ладонь покоилась на ее животе. На ней были только драгоценности: перстни на пальцах и короткое ожерелье из золота и рубинов на шее. Нити жемчуга, которые она вплетала в волосы, высвободились и лежали на подушке. В голосе Амалии звучало сожаление, а я дрожал от негодования. Никакие мои ожидания не оправдались.

— Мне очень жаль давать тебе такой совет, — сказала Амалия. — Но, думаю, сейчас тебе лучше держаться подальше от двора.

Я почувствовал, как неповиновение распрямляет мне спину.

— Я ничего дурного не сделал, — сказал я. — На самом деле я послужил королеве. Зачем мне прятаться?

— Всему свету известно, что королеве отвратительно твое присутствие, — сказала она. — Если ты покажешься при дворе, все, кто надеется на королевскую милость, поневоле будут сторониться тебя. Это будет унизительно и не принесет пользы твоему делу.

Я долго думал. Гнев закипал в моих жилах.

— Понимаю, — сказал я.

— Скоро внимание двора займут новые дела. Тогда ты сможешь вернуться.

Она повернулась и посмотрела на меня, в ее миндалевидных глазах было сочувствие.

— Ведь я тебя предупреждала; сначала думай, потом действуй. Разве не правда?

— Предупреждала, — сказал я.

— Придворные заговоры, — сказала она, — лучше оставлять нераскрытыми. Если ты хотел помочь Бротону, ты ему не помог. Если хотел отыскать виновника, тебе это удалось слишком хорошо. Королеве пришлось вмешаться, и она очень недовольна, что ты заставил ее заметить интриги при дворе.

Захватив Биргойна, мы с Толандом отвели его в магистрат, сопровождаемые толпой обитателей Рамскаллион-лейн. Люди шерифа нас не впустили. Не из-за нашего пленника, а потому что им показалось, будто начинается мятеж.

Пока Биргойна препровождали в тюрьму, я привел толпу в одну из контор, где держал свои деньги. При виде толпы неряшливых людей добрые банкиры начали запирать двери и захлопывать ставни, уверенные, что рассерженный народ нападет на них. Потребовались переговоры, но наконец меня впустили и выдали мое серебро, которым я расплатился с толпой, чтобы она разошлась.

В то же утро перед отъездом из Кингсмера в столицу королева объявила о награде в триста реалов за убийцу, а потом назначила лорда Стейтстоува новым генеральным прокурором и поручила ему расследование этого дела. Стейтстоув выехал раньше королевской свиты и, приехав в полдень, застал Биргойна уже в тюрьме.

Весь следующий день Стейтстоув допрашивал убийцу в суде и уговаривал назвать имена сообщников. То, что он услышал, вероятно, заставило его выдрать себе всю бороду, но он выполнил свой долг, собственноручно снял копию с протокола допроса, никому не доверяя, и на другое утро доложил королеве.

Биргойн сознался, что ему заплатила мать королевы, королева Леонора. Леонора оставалась вблизи государыни и опасалась потерять из-за Бротона любовь дочери; к тому же Леонора по политическим соображениям хотела, чтобы Борлода вышла за принца и наследника Лоретто, а не за какого-то мелкого смазливого виконта.

До того как отправиться воевать за море, Биргойн был вассалом отца Леоноры. Он вернулся в Бонилль, сколотив неплохое состояние, но, распутник и игрок, промотал все. Леонора время от времени давала ему небольшие суммы и держала его про запас на случай, если понадобится перехватить гонца или перерезать кому-нибудь горло. А потом ее осенило, что можно зарезать жену Бротона и возложить вину на мужа. Именно одна из фрейлин вдовствующей королевы заказала кинжал с символом Бротона.

Королева Борлода, должно быть, пришла в ужас, узнав новость, но ей недоставало решительности и храбрости матери. В тот же день Биргойна повесили. Королеве Леоноре приказано было отправиться в королевскую резиденцию и крепость в Вест-Моссе, за Миннитскими горами, чтобы удалить ее как можно дальше от столицы, не пересекая океан. По приказу королевы ее мать должна была там оставаться всегда.

Что касается Бротона, то скандал оказался слишком громким, чтобы человек без влиятельных друзей смог его пережить. Хотя он был повинен только в честолюбии, его лишили поста начальника королевской охоты, дали новую должность генерального инспектора крепостей и отослали осматривать все крепости, замки и городские стены в королевстве. А так как он влез в долги, чтобы пускать пыль в глаза при дворе и платить за развлечения королевы в Кингсмере, его постоянно преследовали кредиторы или их представители.

Радовалась ли леди Бротон возвращению мужа? Не знаю.

Было сделано официальное объявление, что Биргойн повешен за попытку покушения на королеву. Имя королевы Леоноры не упоминалось, но уже через несколько часов все при дворе знали правду.

Виновных в насилии наказали, но на этом наказания не закончились — Борлода, потеряв все, что любила и чему доверяла, негодовала и возненавидела тех, кто стал тому причиной. Она видеть не могла лорда Стейтстоува, тем паче выносить его присутствие. Он сохранил свою должность меньше чем на неделю; жаль, потому что он выполнял свой долг как нельзя лучше; лишился он и средств, которые получал бы от тех, кого дела приводят пред светлые очи генерального прокурора, а это могли быть очень большие суммы. Его назначили королевским представителем в гавани Амберстон, где возможностей обогащения было гораздо меньше.

Что касается меня, через день после задержания Биргойна я вернулся ко двору и стал предметом восторгов и зависти, а потом мне сказали, что мой вид неприятен королеве и я должен держаться от нее подальше. В отличие от Стейтстоува, должности мне не дали, дабы это предложение не рассматривали как награду.

Я по-прежнему жду триста королевских реалов за поимку Биргойна. И если когда-нибудь получу их, разделю поровну между Толандом, семьей Мертона и своим тающим состоянием.

Амалия по-прежнему хотела меня видеть, ведь маркиза Стайн была почти такой же важной особой, как королева, и могла потакать своим прихотям. Впрочем, она все равно не могла встречаться со мной в обществе и лишь время от времени на несколько часов навещала меня в моей квартире. Как и природа, наша интрижка вскоре повернет на зиму, ведь через пару месяцев она родит Стайну наследника, а сам Стайн вернется из плена. Иногда мне ее не хватает, даже когда она в моих объятиях.

Порой я гадаю, действительно ли Добродетель восторжествовала над Беззаконием, как в пьесе Блекуэлла. Двор Борлоды очистился, изгнав одну заговорщицу и одного джентльмена-прелюбодея, но несомненно множество таких же осталось. Двор также избавился от одного ученика стряпчего, который слишком верил в свою удачу и пострадал от последствий этой веры. В своей квартире под крышей я почти слышу эхо смеха придворных.

Смеется ли это Добродетель в своем целомудренном доме или ее полубожественный спутник Беззаконие?

Кто бы ни смеялся, ясно, что я не в лагере Добродетели, пока Амалия приходит ко мне в постель. Поэтому я поцеловал ее шею, поблагодарил за совет и постарался развлечь ее, чтобы вскоре ей снова захотелось навестить меня в моем изгнании.


Выбрать рассказ для чтения

47000 бесплатных электронных книг