Вадим Громов

Во тьму

«Сейчас возьмёт, и — сядет... Глаза откроет».

Мысль не стучала или билась в голове, она скорее текла. Отрешённо, вязко — как густой сироп: не собираясь исчезать.

Камский неотрывно смотрел на лицо Альбины — по-прежнему милое, спокойное и удивительно беззащитное, уже неподвластное всем земным волнениям и тяготам. Именно эта беззащитность выворачивала и рвала душу Константина больше всего. Ему упорно казалось, что там жене обязательно будет плохо. И есть только одна-единственная возможность быть возле любимой. А для неё сейчас слишком рано...

«Глаза откроет и скажет: „Куда ж я от вас?“»

Ладонь ощутила движение, а следом раздался тихий вскрик Женьки:

— Папа, больно!

Константин опамятовался, разжал пальцы, чересчур сильно стиснувшие плечо сына.

— Прости...

Женька молча кивнул, не отводя взгляда от гроба матери. Камский долго колебался, стоит ли брать его на похороны, но всё-таки взял. Десять лет парню, пусть лучше увидит, осмыслит и переживёт эту боль сам, чем потом прятать взгляд и неуверенно бормотать небылицы про «долгий отъезд» или что-то подобное...

«Куда ж ты от нас?!»

Гримёры в морге поработали безупречно, даже шрам возле правого виска был заметен еле-еле. Константин упёрся в него взглядом, и мысль сгинула, уступив место другой.

«Всё могло кончиться ещё тогда».

Архив памяти без спроса нашёл и раскрыл папку с тёплым полуднем в ошеломляюще золотом октябре одиннадцатилетней давности. Широким веером раскинул чёткие, ничуть не изъеденные забвением кадры. Страшнее которых Камский не знал до недавнего времени...

...серебристо-угловатые обводы микроавтобуса, резко вильнувшего на встречную полосу в полутора десятках метров от их «Ситроена»...

...паутина трещин на лобовом стекле машины, застывшие в ней и поменявшиеся местами — небо и земля...

...залитое кровью лицо Альбины, её кровь на его ладонях, рана на месте виска...

...исступленная мольба, рождающаяся на мертвеющих губах от захлёстывающего с головой страха — потерять сразу двух близких...

— Костя, пора.

«Альбинка, очнись, пожалуйста... Мы с Женькой не хотим тебя отпускать. Не сейчас!»

— Костя, всё, всё... Знаю, тяжело. Но пора...

Архив нехотя спрятал кадры в папку, вернул её на место. Неспешно и скрипуче закрыл двери, возвращая Камского в настоящее.

Андрей Игоревич пытливо заглядывал ему в глаза, готовый отреагировать на всё, что он сделает.

— Пора... — неверяще сказал Константин одними губами. Потом всё-таки повернул Женьку лицом к себе, чтобы сын не видел, как будут заколачивать и опускать гроб.

Скупо кивнул.

Андрей Игоревич махнул рукой, подзывая терпеливо выжидающих в стороне могильщиков.

Константин начал гладить сына по голове. Без слов, спокойно. Повторяя про себя, что надо продолжать жить, надо... Ради Женьки, ради будущих внуков. Ради Альбины, она очень любила жизнь и шла по ней светло, стараясь находить хорошее везде, где можно...

Надо жить.

Солнце вынырнуло из-за облака, косо исчертило неширокую аллею тенями лип и клёнов, ударило в глаза. Камский опустил голову, скрипнул зубами — майский день был погожим: ни сквознячка, ни дождинки. Созданным исключительно для радости, но выпавшим, словно в издёвку, на траур — и это, по мнению Константина, было бесконечно, насквозь неправильно...

Могильщики подняли гроб на лямках, он легонько качнулся над последним пристанищем и плавно заскользил вниз. Камский вздрогнул и заставил себя сделать шаг вперёд.

Мелкие комья земли глуховато застучали по крышке гроба. Вторая пригоршня, третья...

Константин замер на краю могилы, забыв отряхнуть руки, глядя вниз. Провожающих Альбину в последний путь было немного: полдюжины приятельниц и приятелей, три человека с работы, две соседки. Мать супруги приехать не смогла, она слегла в больницу после известия о смерти дочери. Альбина росла без отца, он бросил их, когда девочке было три года.

Женька к могиле не подошёл, остался стоять рядом с дедом, шагах в десяти, и Камский не стал упрекать сына за это. Сам он был детдомовским, Андрей Игоревич с женой усыновили семилетнего Костю, а спустя два с половиной года Людмила Аркадьевна умерла во время операции. Второй раз отчим не женился, посвятив всю свою жизнь воспитанию Константина. Камский успел привязаться к приёмной матери, хорошо запомнив жутковатую безысходность дня похорон и долго не угасавшее ощущение потери, которое не стал бы желать никому...

Могильщики сноровисто заработали лопатами, и Камский в очередной раз стряхнул тягостное оцепенение, медленно зашагал к своим.

Женька встретил его взглядом, в котором было больше растерянности, чем горя.

— Папа... Почему так случилось?

«Не до конца ещё осознал, — тоскливо подумал Камский. — Может, и к лучшему...»

— Это жизнь, Женя... — медленно, успокаивающе проговорил Андрей Игоревич. — Всякое бывает. С кем угодно может быть. И — будет... Тут ничего не исправить. Жизнь, да, такая...

— Такая... — эхом повторил Константин. — Но жить надо.

— Всякое? С кем угодно? — тихонько, недоверчиво переспросил сын. — А почему именно с нами?

Камский прижал его к себе. Чуть поколебался, но всё же прогнал возникнувшее желание рассказать сыну о том, что случилось одиннадцать лет назад. Зачем? Утешить? Сейчас-то какой смысл в таком утешении...

— Не знаю, Женя... Не знаю.

Следующий вопрос Женьки был таким, что Константину показалось — ослышался.

— А если и меня завтра не станет?

— Женя, ты о таком даже не думай, — негромко припечатал Андрей Игоревич. — С чего вдруг?

— Ну, ты же сам сказал: «Всякое бывает».

Камский встряхнул сына за плечи, посмотрел в глаза — так, что тот не выдержал, отвёл взгляд.

— Не смей о таком даже думать, не то что говорить... — медленно сказал Константин, стараясь не сорваться на крик. — Чтобы я больше ничего похожего... Понял?!

Женька поспешно кивнул, всё так же пряча глаза. Константин снова прижал его к себе, Андрей Игоревич крепко обнял их, торопливо бормоча: «Всё, всё будет хорошо».

На поминках Камский выпил две стопки, а остальное время сидел, ковыряясь вилкой в тарелке, лаконично кивая на звучащие соболезнования и вяло поддерживая возникающие разговоры. В голове неугомонно хороводилась троица: «Жить надо», «А почему именно с нами?», «...меня завтра не станет?».

Уснул он лишь перед самым рассветом. Резко, словно его на аркане сдёрнули в чёрную полынью забытья, утянув на самое дно.

Проснулся Константин под вечер. Сына и Андрея Игоревича дома не было. Отец позвонил через несколько минут и сказал, не размениваясь на предупреждения и тому подобное. Срывающимся, густо простёганной тоскливой растерянностью голосом:

— Женя пропал.


Год спустя


Сон не был похож на сон. Он отличался поразительной чёткостью, без перескоков и провалов: невероятной, шокирующей осязаемостью...

Женька быстро шагал впереди, ни разу не обернувшись на отчаянные просьбы отца. Прямая и висящая в сумеречной пустоте тропка была неширокой: шага полтора, от силы — два. Отца и сына разделяло метров пять, и Константин не мог сократить расстояние хоть на сколько. Женька непостижимым образом улавливал попытки Камского подойти поближе и тотчас же ускорял шаг, идеально выдерживая прежнюю дистанцию. Эта странная игра в догонялки длилась уже несколько минут, и Камский не хотел гадать, каким будет её финал.

— Женя, стой! — в очередной раз крикнул он. — Повернись! Да стой же!!!

Эта просьба разделила судьбу предыдущих. Сын продолжал шагать в неизвестность с прилежанием механизма, получившего всего две задачи: не слушать и не подпускать к себе идущего позади человека...

Камский пересилил страх разорвать расстояние ещё больше: замер. Женька остановился миг в миг, зеркальным отражением, сохраняя неподвижность. Лишь крепкие плечи сына еле заметно обозначали дыхание — спокойное, ничуть не похожее на дыхание подростка, отшагавшего не меньше километра в серьёзном темпе.

Константин облегчённо выдохнул, едва пересилив рефлекторное желание прикрыть глаза. Жутко боялся хоть на миг выпустить Женьку из вида, боялся, что сын опять пропадёт, исчезнет без следа...

Дичайшим усилием заставил себя успокоиться. Сказал как можно мягче и убедительней:

— Сынок, нам с дедушкой плохо без тебя. Я прошу, иди ко мне...

Женька не двигался.

— Что случилось? — спросил Камский: голос всё-таки подвёл, без малого не став стоном. — Да не молчи... Обернуться ты хотя бы можешь? Пожалуйста, я прошу тебя...

Наступившее безмолвие не принесло никаких изменений.

— Женя... — сказал Камский, чувствуя, что вот-вот сорвётся: дрожали губы, в голове мутилось. — Сынок... Ты куда пропал? Почему?

— Ты знаешь, почему...

Вкрадчивый и чуточку смешливый голос не принадлежал сыну. Константин понял это практически сразу, без лишних сомнений и уточнений.

Поспешно переступил на месте — и снова дальше... Вертя головой во все стороны, кромсая сумерки до предела напряжённым взглядом, высматривая ответившего.

Вокруг была пустота. Камский осмотрелся заново, с тем же итогом. Женька стоял в прежней позе, никак не отреагировав на перемены.

Константин тягуче сглотнул, до боли сжал кулаки.

— Кто ты?!

— Я? — безмятежно откликнулась пустота: голос был бархатистым, звучным, располагающим. — А какая разница? Кстати, на некоторые вопросы лучше не знать ответов...

— Отпусти сына!

— Интере-е-есный поворот... С чего вдруг такое убеждение, что его кто-то держит?

Камский дёрнулся, чтобы ответить, но вместо этого крепко сжал зубы. Убедительного ответа на вопрос у него не было.

— Вот, так оно правильнее, — одобрила пустота. — Болтать не по делу — все горазды, а ты попробуй промолчать, когда надо...

— Почему он пропал? — снова спросил Константин. — Я не знаю...

— Всё ты знаешь. — Насмешка в голосе стала более ощутимой, выпуклой. — Подумай как следует, память напряги... Найдёшь ответ.

— Подскажи хоть, — быстро, напряжённо бросил Камский.

— Не-а... — так же насмешливо протянула пустота. — Не вижу смысла. Сам, всё сам... Там ведь ничего сложного. А вот сквернословить — ни к чему.

Мысленно заматерившийся Константин осёкся. Потом коротко и глухо рыкнул: метнулся к Женьке. Сын сорвался с места одновременно с ним. Рывок Камского был бешеным, так он не бегал никогда в жизни, но клятая пятиметровка никак не хотела укорачиваться...

Сумерки отмерили погоне от силы секунд десять, а потом их начала вытеснять тьма. Она беспощадно растворила в себе Женьку и тропу, ослепила Камского. В ней появились звуки, много звуков: откровенно пугающих, а иногда и вовсе жутких...

Удары в ореоле влажного хруста.

Неразборчивое, озлобленное бормотание с отчётливой примесью безумия.

Частое, затравленное дыхание.

Хихиканье, от которого хотелось вскрыть себе вены.

Прерывающийся тошнотворным бульканьем скулёж.

Жадное, захлёбывающееся чавканье.

Треск.

Утробные стоны.

Предвкушающее звериное порыкивание.

Скрежет.

Щелчки падающих капель.

Позвякивание металла и умоляющий шёпот...

Ублюдочная какофония звучала в приличном отдалении и не становилась громче, но сильно легче от этого не было.

К ней быстро добавились запахи. Пахло разложением, дерьмом, затхлостью, ещё чем-то смутно знакомым и поганым. Эту смесь венчал запах свежей крови...

Шаги сына, хорошо слышимые даже среди стонов-хихиканья-скрежета, стали быстрее, Женька убегал всё дальше и дальше. Константин пробежал ещё немного, сжигая в этом запредельном броске последние силы. Остановился и заорал, задыхаясь от усталости, смешанной с бессилием и яростью:

— Отдай сына! Отдай, мразь! Скажи, что тебе надо?!

— Сам забери... — вдруг сказала тьма. — Живой он ещё. Если очень хочешь, то всё получится.

В этот раз в голосе не было и подобия насмешки.

— Где?!

— Узнаешь... Жди.

Камский хотел спросить ещё что-нибудь, но сон оборвался. Мгновенно, словно тьме надоел разговор и она вышвырнула собеседника в теребимый редким дождём рассвет, угрюмо надзирающий за Константином в неширокую щель между штор.

— Женька, сынок... — исступленно прошептал Камский. — Я тебя заберу, я всё сделаю...

Он еле совладал с желанием заорать в голос, срывая связки.

От невыносимости предстоящего ожидания.

От неизвестности его срока.

От неожиданно пришедшей мысли, что этот сон — первый сон с сыном за год — вовсе не знак свыше или откуда-либо ещё. А всего лишь весточка подкрадывающегося безумия.

«Спокойно... — Константин отбросил эту мысль: та вдруг отцепилась с удивительной податливостью, канула в небытие. — Жить надо, ждать надо. Ждать...»

Он встал с постели, натянул джинсы, босиком прошлёпал в туалет-ванную-кухню. Поставил чайник на огонь, закурил и замер, глядя в мокрое окно, словно за ним была подсказка — сколько ждать. Камский не мог точно охарактеризовать своё нынешнее состояние: просто странное или же сегодняшней ночью он перешагнул некий предел, за которым определённые вещи воспринимаются иначе. Без скепсиса, без какого-либо отрицания. Проще говоря, Константин полностью верил всему, что видел и слышал в минувшем сне. А возможно, он просто не мог заставить себя не верить...

В коридоре послышались шаги.

— Ты чего так рано? Окно чуть пошире открой...

Андрей Игоревич зашёл на кухню, взял со стола сигареты, щёлкнул зажигалкой. Встал рядом с Камским, сделал первую затяжку.

— Не спится, — лаконично ответил Константин. Рассказывать про сон он не стал. Сидело в душе предостережение — странное, с мистическим душком: «Молчи! Никому!»

— Бывает... — кивнул отец. — Из-за погоды, наверное. Вон какая пакость на улице...

Они жили вдвоём со дня пропажи Женьки. У Андрея Игоревича была своя квартира, но тогда он не посчитал нужным оставлять Камского в одиночестве, а потом как-то сжились, привыкли... Константин так и не женился, хотя женщины на него откровенно засматривались. Симпатичный высокий шатен, плечистый, с пластикой мастера спорта по боевому самбо и взглядом уверенного в себе человека.

— Я вчера в магазине с бывшим однокурсником столкнулся. — Андрей Игоревич сощурил глаза, словно припоминая детали этой встречи. — Сто лет не виделись. Борька Мыльников такой, на пингвина в очках похож: ты только на фотографии и видел, уже не помнишь, наверное... Ну, слово за слово, разговорились, я ему про всё и рассказал. Он говорит, что про бабку одну слышал, в Тульской где-то. Божился, что серьёзная бабка, не то что те шарлатаны. И денег не берёт, если только сам дашь... Обещал в ближайшее время точный адрес узнать. Я думаю, надо съездить, попробовать. Как считаешь?

— Да, надо... Съездим.

Женьку искали всеми возможными способами, цепляясь за самые немыслимые «соломинки».

Бесполезно.

Органы и волонтёры выложились по полной, но не нашли ни единой зацепки, даже самого расплывчатого следочка... Впоследствии глава одной из поисковых организаций признался, что с таким они почти не сталкивались. Всегда было что-то, позволявшее хотя бы частично сложить картину, но Женька буквально растворился в воздухе...

Выбранные далеко не наугад экстрасенсы слаженно уверяли, что мальчик жив, но сказать, где он находится, смог лишь один.

Информация оказалась пустышкой.

«Потомственные колдуны», «магистры эзотерики», «сибирские ведуньи» и прочая магическая публика до сих пор предлагала Камскому свои услуги, в основном на электронную почту. Константин откликнулся на все письма, предлагая тройную оплату, но только в случае удачи. С личным присутствием «колдунов» и «ведуний» в указанном ими месте поисков. Ответные письма, как правило, не приходили. Редкие исключения были пространными, непременно содержащими не очень искусные оправдания возможным неудачам и заверения, что «попробовать обязательно надо». На этом Камский общение заканчивал.

— Съездим, — повторил Константин. — Конечно...

Сказал и сам понял: никакой поездки не будет. Потому что напарником к предостережению в душу забрело предчувствие: скоро наступит ясность. Возможно — не полная, но это лучше затянувшейся безвестности, придававшей жизни сходство с особенно изощрённым проклятием...

Они попили чаю, перебросившись полудюжиной ничего не значащих фраз, просто для того, чтобы не молчать. Потом Андрей Игоревич ушёл по своим делам, а Камский сел к компьютеру, открыл браузер.

Первым делом он всегда проверял почту. Курсор ткнулся в строчку с оранжевым конвертиком и надписью «7 новых писем», но за миг до клика цифра сменилась на «8».

Заголовок только что присланного на «мыло» письма заставил Камского зябко вздрогнуть. Он перечитал его ещё раз: нет, никакой ошибки...

«Забрать сына».

Графа адресанта была пустой. Пустой. Пустота...

Константин медленно выдохнул сквозь зубы, чувствуя, как незнакомо и еле уловимо покалывает в левой стороне груди.

Открыл письмо. Три короткие фразы.

«Детская кровь откроет вход. Добудь её сам. Срок — до полуночи».

Камский оцепенело смотрел на экран, не зная, чего ему хочется больше — испугаться или налить стакан водки и выпить залпом. Потом закрыл глаза, помассировал переносицу, собираясь с мыслями. Снова уставился в монитор.

Письма не было.

Точнее — было, другое — рассылка с автомобильного форума, на который Константин не заходил уже больше года, но постоянно забывал отписаться от ненужных сообщений.

«Что?!»

Он спешно вернулся в список писем в надежде, что случился банальный глюк и сейчас всё встанет на свои места. Шесть непрочитанных плюс то, что он сейчас видел. Всего — семь. Константин зашёл в корзину, проверил историю посещений...

Письмо, озаглавленное «Забрать сына», нигде не оставило напоминания о себе. Камский свернул браузер, выключил системник. Несколько минут сидел, глядя то на своё отражение в погасшем экране, то на фотографию Женьки и Альбины, стоящую на полочке рядом со стопкой чистых «болванок». Жена и сын безмятежно улыбались, словно ожидая ответной радости.

— А мне что-то решать надо... — тоскливо сказал им Камский. — Свою бы кровь отдал, хоть сейчас. Так ведь не моя нужна... Может, подскажете что?

Фото осталось без изменений. Константин скупо кивнул:

— Понял. Сам...


Список покупок был короток: канцелярский нож, «малёк» водки, бинт, контейнер для сбора мочи. В последнее Камский хотел собрать кровь. Ничего лучше в голову не пришло.

Общий замысел тоже не отличался сложностью. Найти ребёнка, затащить в безлюдное место, порезать ему ладонь, набрать немного крови. Константин не собирался никого убивать или калечить, ведь в письме не оговаривалось — сколько нужно крови и какой ценой она будет добыта.

Прежде чем решиться на это, Камский перебрал все (по его мнению) возможные варианты. Закрыть вопрос за деньги было проще всего. Если бы речь шла о крови взрослого — Константин точно выбрал бы этот способ. Но детская и — до полуночи... нет, рисковать не стоит.

Само собой, то, что он собирался сделать, было не меньшим риском. И всё же, всё же... По его мнению, у незнакомца, в открытую предлагающего ребёнку сделать «немного больно» в обмен на деньги или тот же планшет, ощутимо меньше шансов, чем у человека, готового ненадолго применить силу.

По возрасту будущего «донора» вопросов не возникло. Лет десяти-двенадцати, не меньше — и не больше. Понятно, что для кого-то его чадо и в четверть века останется ребёнком, но в крайности Камский уходить не собирался. Откровенно говоря, он даже не был уверен: сумеет ли довести всё до завершения. Константина не пугал вид крови, но порезать руку маленькому, растерзанному страхом человечку, который, по паскудной теории вероятности, может оказаться чем-то похожим на Женьку... как трудно задавить в себе человека хотя бы на полминуты? Неважно, ради чего приходится это делать...

Покупки Камский рассовал по карманам, заранее порезав бинт на несколько недлинных кусков. После всего он хотел перевязать жертве рану: а как оно там получится... Лезвие ножа Константин обработал водкой, чтобы случайно не занести какую-нибудь заразу. Нельзя сказать, чтобы от этих предосторожностей на душе было много легче, но в любом случае — лишним не выглядело. Женькин планшет и деньги, около тридцати тысяч — всё, что было в наличии, — лежали во внутреннем кармане куртки. Вдруг да сыграют решающую роль...

Центр города Камский отмёл сразу: суббота, многолюдство, патрули... После обеда он поехал в Грачёвку — худо-бедно знакомый район на окраине: разведать-осмотреться до начала «охоты», до первых сумерек. За последние лет семь Константин был там считаные разы и в основном — проездом. Так что освежить в памяти расположение дворов-улочек и прочей местности надо, надо... Если вдруг придётся бежать, то лучше знать, куда, чем ломиться наугад.

Грачёвка была выбрана не только из-за относительного знакомства с местностью. В памяти сидело что-то, связанное с этим районом и способное помочь. Камский никак не мог вспомнить, что именно. После пропажи Женьки голова была забита только одним; остальное преимущественно поблёкло-расплылось и сейчас не желало обретать прежние очертания. Но, вне всякого сомнения, что-то было, оставалось лишь вспомнить, что...

Детские площадки, изредка виднеющиеся за окном маршрутки, притягивали взгляд, но Константин мысленно поставил крест на попытке увести ребёнка оттуда. Слишком опасно, а рисковать сейчас следовало лишь в случае полной безнадёги. Пока время есть, поищем...

Он вышел за две остановки до конечной, зашагал по тротуару — спокойно, довольно быстро, но — не торопливо. По престижности район занимал одно из последних мест в городе из-за близости к старым очистным сооружениям, железнодорожным путям и промзоне времён социализма, около половины которой пустила под откос непредсказуемая поступь дикого капитализма. Другая половина выжила и с переменным успехом держалась на плаву, давно привыкнув к страшноватому соседству — разрушенным цехам и сооружениям.

Жилой фонд тоже не впечатлял. С дюжину серых панельных пятиэтажек, примерно столько же хрущёвок, густая россыпь частных жилищ с непременными огородами и несколько типовых домов едва ли не довоенной постройки: желтоватая облупившаяся штукатурка, два этажа, два мрачных подъездных зева, из которых по большей части тянуло стойким душком сырого подгнивающего дерева.

С момента, как Камский покинул маршрутку, пошёл второй час. Константин кружил по Грачёвке, кое-как унимая нервное напряжение: присматриваясь, изучая, запоминая. И упорно отыскивая зацепку, могущую вытащить из архива памяти нужную папку. Он чувствовал: это связано с детьми, но что и как... Всерьёз боялся, что это будет у него перед глазами, но «сложить два и два» — так и не получится.

Получилось.

«Ах, ты ж! — Камский чуть не зарычал от досады. — Просто ведь всё...»

«Зацепка» имела вид внушительного краснокирпичного полёта архитектурной мысли, медленно разрушающегося в центре Грачёвки. В конце восьмидесятых кто-то из деятелей в местных «верхах» посчитал, что самому трудовому району города позарез необходим самый большой Дворец Культуры и Творчества. Стройка длилась около двух лет, но приход демократии заморозил её на отметке «четыре пятых», с которой она не сдвинулась и поныне.

В заброшенное здание быстро потянулись все кому не лень. Культуры и творчества стены дворца так и не увидели, если не считать карточной игры и пения дворовых шлягеров под расстроенную гитару. Зато с лихвой наслушались мата, навидались пьяных драк, торопливых случек и прочих бесхитростных радостей жизни. В народе недострой прозвали незатейливо и метко: «гнездо».

За всё время городские власти не могли решить, что делать со зданием — достраивать или сносить, постоянно откладывая вопрос в разряд второстепенных. Полтора года назад перебравший с «веществами» подросток выпрыгнул со второго этажа архитектурной мысли, сломав себе позвоночник. «Гнездо» спешно обнесли забором из зелёного металлопрофиля, пообещав «кардинально разобраться с проблемой в ближайшем будущем»; но дальше слов дело не пошло.

Судя по упоминаниям недостроя, порой встречавшимся в местной «вконтактовской» группе, ограждение завсегдатаев не отпугнуло. Грачёвские «птенцы» продолжали слетаться в облюбованное ими пристанище.

Камский мысленно пробежался по основным местам нового замысла. На первый взгляд — ничего нереального, вполне может срастись. Риск остаётся, правда, «начинка» у него будет иная... но тут уже ничего не попишешь. Без шероховатостей такое прокрутить сложно...

Константин пошёл вдоль ограждения, почти сразу же обнаружив «брешь»: легко отгибающийся лист металлопрофиля. И засел метрах в тридцати, в кустах, чтобы не упустить из виду входящих-выходящих. Со стороны недостроя периодически долетали приглушённые вопли и хохот, дававшие Камскому нешуточную надежду.

Три парня появились на протоптанной к «бреши» тропинке спустя минут двадцать. Двое явно достигли призывного возраста, а вот третьему было лет десять-одиннадцать: то, что надо. Константин едва сдержался, чтобы не выпрыгнуть из кустов и не рвануть им наперерез.

«Спугну только... — Он проводил исчезающую за забором троицу взглядом. — И этих, и остальных тоже».

Он покинул укрытие и неторопливо зашагал поближе к ограждению. Идти в «гнездо» Константин не думал, собирался дождаться ещё кого-нибудь из здешних. От следующей части замысла зависело многое, если не всё...

Ждать пришлось около получаса.

Из «бреши» выбрались сразу двое. Первый был коренастым крепышом с глуповато-щекастой физиономией, кривым носом и наглыми серыми глазами. По мнению Константина, обычный «бычок» — мускулы без интеллекта.

Второй оказался долговязым, длинноволосым и прихрамывающим блондином. Мелкие черты лица, высокий лоб и подбородок с ямочкой. Глаза блондина были скрыты за солнцезащитными очками. В противовес резковатому в движениях «бычку», он держался несуетливо и расслабленно, но Камский чувствовал, что при нужде блондин готов бить жёстко и без проволочек. Обоим было года по двадцать два — двадцать четыре.

Камский без спешки направился к ним, держа руки на виду.

— Привет, братва.

«Птенцы» остановились.

— Слышь, замри, — с явной опаской буркнул крепыш, по-боксёрски поведя плечами. — Ты кто такой?

Константин послушно замер метрах в трёх от них. Блондин выглядел как минимум умнее «бычка», и Камский перевёл взгляд на него, недвусмысленно показывая, с кем будет говорить.

— Какая разница? Главное, что не из ментовки... Мне тут нужно один вопрос порешать. Можете? Или другого кого поискать?

— Сильвер, он... — начал было крепыш, но блондин небрежно махнул рукой, заставляя его умолкнуть. «Бычок» заглох, подтвердив догадку Камского — кто есть кто. Сильвер задумчиво проговорил:

— Смотря что решать придётся...

— Ничего невозможного, — сказал Константин, не отводя взгляда. — Тема необычная, но не криминал. Быстро, и оплата сразу. Интересно?

— Пока — да, — сухо обронил блондин.

— Пацанчик тёмненький, в серой джинсовке — с вами тусуется?

Сильвер улыбнулся скупо, неприятно. Повернулся к «бычку» и осведомился с насквозь фальшивой озабоченностью:

— Вентиль, а табличку «Педофила рихтуем и в жопу, и в рыло» опять сорвали? Говорил же, нарисуйте про запас...

— Смешно, — кивнул Камский. — Только мимо. Я не из этих...

— А из каких?

— Из нормальных. В общем, такое дело... Мне очень нужно немного крови того пацана.

— Э, ты не охренел?! — подал голос «бычок». — Щас самому...

— Вентиль, завинтись... — негромко заткнул его блондин и насмешливо поинтересовался у Константина: — А почему сразу не почка? Или сердце?

— Мне нужна только кровь, — терпеливо повторил Камский. Достал из кармана контейнер, чиркнул ногтём на полсантиметра повыше донышка. — Вот столько хватит. Я не маньяк и не вампир. Денег заплачу, договоримся. Объяснять долго, да и не поверите, скорее всего... Говорим дальше или я ухожу?

Сильвер неопределённо качнул головой, медленно потёр ладонью скулу. Потом рассудительно протянул:

— Ну, в жизни всякое бывает...

Константин молча ждал чёткого ответа.

— А откуда — из вены или всё равно?

— Всё равно. Палец или ладонь можно порезать. Нож есть, бинт тоже, потом перевяжете.

— Только, это... — жестяным тоном добавил блондин. — Если ещё сюда припрёшься, будет ай-ай-ай... По лавэшкам что?

— Десять тысяч, — пустил пробный шар Камский.

— В жизни такой неслыханной щедрости не встречал... Можно подумать, у тебя очередь из желающих кровушки надоить. Удваивай или разбегаемся.

— Хорошо, двадцать. Пацана как хочешь убеждай, но чтобы на попятную не пошёл в последний момент. Ясно?

— А то. Давай тару.

— Э, нет, — покачал головой Константин. — Вместе за забор зайдём, пацана приведёшь. Я порежу, ты контейнер подержишь. Как закончим, деньги в обмен на тару. Годится?

— Складно пишешь... — ухмыльнулся Сильвер. — Пошли.

Они пролезли в «брешь». Блондин с Вентилем скрылись в недрах недостроя, Камский остался ждать их в заросшем кустами, загаженном разномастной пивной тарой и обломками кирпича и другим мусором дворе. Он считал, что всё сделал правильно. Одно дело, когда крови просит незнакомец, и совсем другое — когда авторитетный для «донора» человек. Да и деньги неслабо мотивируют...

Сильвер привёл мальчика через четверть часа. Константин скользнул взглядом по щуплой фигурке и мгновенно напрягся. Темноволосый, несимпатичный «донор» разглядывал его спокойно, даже с любопытством, без малейшего страха...

Это было неправильно. Ему полагалось нервничать, хоть немного побаиваться: если не самого Камского, то — предстоящей боли.

Сильвер остановился в нескольких шагах, подтолкнул пацана вперёд.

— Всё будет чики-чики. Да, Мишаня?

Тот кивнул и медленно зашагал к Константину. Так медленно, что не осталось никаких сомнений — тянет время...

За спиной раздался уже знакомый, характерный звук отгибаемого в сторону металлопрофиля. Камский кинул быстрый взгляд через плечо, чертыхнулся одними губами. В «брешь» торопливо, взбудораженно лез Вентиль, которому следовало быть в «гнезде». За его спиной маячил ещё кто-то.

— Упс, нежданчик... — ненатурально изумился блондин, вытащив из кармана самодельный кастет и просовывая пальцы в его кольца. — Дядя, мы тут с братвой мозгами пошевелили и решили всё переиначить. Вытряхивай лавэ и топай. Иначе ай-ай-ай наступит...

От недостроя к нему на подмогу бежал ещё один экспроприатор: полноватый, узкоплечий, с бледным и рыхлым, похожим на переваренный пельмень лицом. Этот был вооружён обшарпанной, но вполне крепкой бейсбольной битой. Отыгравший свой эпизод Мишаня спешно ретировался Сильверу за спину, торжествующе показав Камскому сразу два «фака».

Константин оглянулся ещё раз. Рядом с крепышом стояли парни, притопавшие в недострой вместе с «донором», держа в руках по куску арматуры. Итого — пятеро, не считая Мишани.

«Чего ж вам спокойно-то не живётся? — с досадой подумал Камский. — И ведь по-хорошему не разойдёмся, на рожах написано... Придётся бить».

Он взмахнул руками и зачастил, подпустив в голос нервозности:

— Ребята, ребята! Ну, зачем же так? Договорились ведь!

Сильвер потёр кастетом кончик носа и снисходительно пояснил:

— Жизнь — штука непредсказуемая: сейчас так, потом перекроит... И ты сам косяк упорол. Пришёл бы за гашиком или понюхать чего — честно продали бы. А кровью не банчим, западло это. Всё, лавэ гони. Считаю до пяти. Раз...

— Ладно, сейчас! — Константин суетливо полез в карман. — Вот, вот... А, чёрт!

Он достал только часть купюр и рассчитано выпустил их из пальцев. Тысячные и пятисотенные усеяли землю, Камский присел на корточки, начиная поспешно собирать деньги, жалобно чертыхаясь во весь голос...

Вместо очередной купюры пальцы сомкнулись на половинке кирпича. Константин метнул его изо всех сил — без замаха, снизу вверх.

Сцапал второй обломок.

Половинка чиркнула по локтю блондина, влетела углом в рёбра. Сильвер с воплем скособочился, оттянув внимание кодлы на себя. Секунду спустя «пельмень» получил обломком в грудь — и тоже вышел из игры. Бита упала на землю, Камский прыгнул к ней. На ходу поддел челюсть Сильвера крюком снизу, пнул «пельменя» в пах...

Подхватил биту, развернулся к троице.

— Ну, ты, падла!

Шустро оклемавшийся от перемен Вентиль свирепо пёр на него в боксёрской стойке. Константин дождался нужной дистанции и без затей приголубил «бычка» битой по голени. Тот взвыл, опустил руки, физиономия перекосилась от боли. Камский сделал шаг вперёд и влупил в беззащитный прямой левой.

Минус три.

Взял биту обеими руками, жутковато ощерился и шагнул к оставшейся паре. «Птенцы» с арматуринами слаженно рванули к ограждению.

Камский не побежал за ними. Повернулся к стоящему столбом «донору», одновременно прощупывая недострой взглядом: не выскочит ли ещё кто...

Переживаний о случившемся не было, в душе клокотала лишь злость, чистая, но — рассудочная. Его не волновало, как и что произойдёт потом. Сейчас значение имела лишь одна вещь...

Мишаня уставился на нож едва ли не с ужасом; но даже не попытался бежать. Константин плотно сжал его запястье, поднёс лезвие к ладони...

— Терпи, гадёныш. Жить будешь.

Жалости не было совсем.


Второе письмо без обратного адреса пришло сразу же, как Камский зашёл в почту. Оно было ещё короче предыдущего.

«После полуночи. Кровь в замочную скважину».

— Куда? — растерянно прошептал Константин, перечитал письмо. — В какую, на хрен, скважину?!

Перевёл взгляд на контейнер с кровью, стоящий рядом с клавиатурой.

Крепко зажмурился. С губ напряжённо отслаивалась свистящая скороговорка: «Скважина, скважина, скважина...» Разгадка бродила где-то рядом, совсем близко, следовало лишь...

Камский замолчал на полуслове, открыл глаза.

Медленно, потрясённо повернул голову в сторону прихожей.

«Что, серьёзно?!»

Все сомнения отпали после четверти часа въедливой, двойной проверки. Замочная скважина в их квартире была только одна.

На входной двери.

Константин отпер её, потрогал скважину пальцем с обеих сторон. Ни малейшего намёка на что-либо странное.

— Что, серьёзно? — пробормотал Камский. — Ладно, подождём...

В кармане ожил мобильный.

«Просто сидеть, и молчать, и молчать ни о чём. Просто друг друга тихонько касаться плечом...»

— Да, папа...

— Костя! — В голосе Андрея Игоревича бурлила радость. — Боря адрес узнал! Ну, бабкин, помнишь, я говорил сегодня утром...

— Да, отлично, — ответил Камский, стараясь говорить бодрее. — Ты домой когда?

— Слушай, такое дело... Я сегодня у Борьки заночую. Мы тут молодость вспоминаем, он за вторым сосудом воспоминаний в магазин побежал, раздухарились чуток. Его половина в санаторий отчалила, каждой вольной минуте радуется, хрен старый... Ты сам как?

— Как всегда.

— Ладно, не скучай. Завтра решим, когда ехать.

— Всё решим. Давай, до завтра...

Константин нажал «отбой», кинул взгляд на время. Начало десятого.

Вернулся в комнату, долго, неотрывно смотрел на фотографию.

— Женька, я тебя заберу оттуда. Ты только не убегай, ладно? Потерпи, уже скоро...

Перевёл взгляд на экран монитора. Письмо из пустоты сменило «вконтактовское» напоминание о чьём-то дне рождения. Камский удалил и его, пошёл на кухню...

Кровь заняла почти половину двадцатикубового шприца, найденного в аптечке Андрея Игоревича. Константин выбрал её из контейнера до последней капли, мрачно усмехаясь: контейнер для мочи, теперь вот шприц... Зато удобно. Не с чайной же ложечки скважину «поить»?

Надел на иглу пластиковый колпачок, сунул шприц в нагрудный карман рубашки. Пусть будет рядом, мало ли что...

Виртуальный циферблат на «time100.ru» показал шесть нолей, попарно разделённых двоеточиями. А потом крайний правый ноль сменился единицей, двойкой, тройкой...

Время.

«Женька, я иду».

Камский поднялся из кресла, где просидел последние полчаса без единого движения. Словно вгоняя себя в транс подсчётом ползущих к полуночи секунд. Одновременно стараясь понять, что преобладает в душе: надежда, недоверие, страх...

Так и не понял. Единственное, чего не было точно, — желания всё переиграть. Вылить кровь в унитаз, выбросить шприц, лечь спать, утром обсудить детали поездки в Тульскую...

Зажёг свет в прихожей. Стальная дверь цвета «тёмная вишня», с прямоугольным зеркалом на внутренней стороне — выглядела самой обычной.

Камский сдёрнул колпачок со шприца, снял иглу. Положил их на стоящую рядом обувницу, около связки с ключами. Взял шприц под углом и поднёс носик цилиндра к скважине...

Шток пошёл вперёд почти без усилия. Через несколько секунд опустевший шприц лёг рядом с иглой. Камский застыл на месте, ожидая перемен: самых неожиданных, любых...

Дверная ручка плавно, до упора опустилась вниз. Дверь еле заметно дрогнула, словно кто-то пытался открыть её со стороны площадки.

Новая попытка.

Ещё одна...

«Открыть!» Константин торопливо, не глядя, сгрёб связку с обувницы. На ощупь нашёл нужный ключ — самый большой, с двумя бородками. Не сразу попал им в скважину: в пальцы вгрызлась паскудная неуживчивая дрожь.

Поворот, второй, третий. Четвёртый — последний...

Ключ резко вытолкнуло из замка, Камский едва успел поймать его, поспешно пихнул связку в карман джинсов...

Дверь распахнулась настежь.

Наверное, это было странно, но Константин испытал подобие облегчения. За порогом виднелись уже знакомые сумерки из сна.

«Если ад захочет, он может оказаться и за твоим порогом».

Женька стоял метрах в пятидесяти, лицом к отцу. Камский медленно шагнул к нему, готовясь увидеть, как сын отдаляется, не подпуская к себе... Женька остался на месте, и Камский прибавил ходу, а через несколько шагов сорвался на бег, не выпуская из виду худощавой русоволосой фигурки. Все чувства расплавились в жгучем, бешеном стремлении — добежать, успеть...

— Женя!!!

Горло сдавило спазмом — предвестником слёз. Константин крепко прижал сына к себе: сглотнул — тягуче, с болью... Но голос вернулся, и Камский зашептал — торопливо, сбивчиво, часто смаргивая навернувшуюся на глаза влагу:

— Я пришёл, видишь... Пришёл. Сейчас уйдём, я тебе обещаю... Женя, сынок...

— Что, так и не вспомнил?

Вкрадчивое удивление прозвучало совсем рядом. Константин машинально рыскнул взглядом влево-вправо, пытаясь увидеть говорящего. Потом отрицательно мотнул головой:

— Мне нечего вспоминать.

— Дело твоё, — хмыкнула пустота. — Но ответов-то всё равно хочется? Нет?

— Я недавно слышал, что некоторых ответов лучше не знать, — упрямо сказал Камский. — Или что-то изменилось?

— Абсолютно ничего! Просто... теперь мне хочется, чтобы ты знал.

Константин не стал отвечать, молча поднял сына на руки. Женька прижался, обхватил его шею с цепкостью существа, пережившего что-то невообразимо жуткое.

И могущего повториться в любой миг.

Камскому осатанело захотелось что-нибудь сделать с пустотой. Неважно что, но — обязательно почувствовать её страдание...

— А что можно сделать с пустотой? — озадачился голос. — Знаешь... ничего.

Константин сжал зубы, шагнул к светлому пятну дверного проёма. Пустота дала ему пройти метров пять и сочувственно проговорила:

— Это ведь ты во всём виноват... Только ты.

Камский заставил себя идти дальше.

«Брешешь, тварь».

— Чего нет, того нет, — отрезал голос. — Помнишь ту аварию? Да помнишь, такое мало кому по силам забыть... Думаешь, со «Скорой» тогда просто повезло? Не-е-ет...

Константин невольно остановился. Тогда, одиннадцать лет назад, «Скорая» и в самом деле появилась как по волшебству. Потом Камский узнал, что бригада ехала с вызова, после которого безотказный «Форд» почему-то не пожелал заводиться, сделав это лишь через четверть часа. Будто подгадав так, чтобы очутиться на месте аварии спустя несколько минут после столкновения. По выражению словоохотливого врача, беременную Альбину «успели остановить в шаге от бездны».

— Везение, оно ведь из ниоткуда не берётся. — В голосе промелькнули нотки Сильвера, поясняющего про непредсказуемость жизни. — Ты же меня сам попросил... Вспоминай.

— Я тебя не просил... — хрипло прошептал Камский немеющими губами.

Он вдруг услышал дыхание пустоты — затравленное, прерывистое: странно знакомое... А спустя миг — понял, что последует за ним.

— ...Помогите, кто-нибудь! Берите что хотите, только пусть живёт...

Полустон, полурычание звучали со всех сторон. Константину невыносимо хотелось заткнуть уши, и только страх расцепить пальцы и отпустить Женьку заставлял терпеть и слушать. Пустота говорила его голосом, и беспощадная память не могла отыскать лжи в этой мольбе...

— Я тебя не просил! — заорал Камский, и пустота мгновенно замолчала. — Не тебя!

— Это ты сейчас так говоришь, — с невыносимой уверенностью парировал голос. — А тогда тебе было всё равно, кто поможет. А другой бы всё равно не помог, можешь мне поверить. Хотя вру: исключения бывают. Но это такая изумительная редкость... Он считает, что вы должны всё сами, он много чего считает, вразрез с вашими представлениями о нём. Я знаю, не сомневайся.

— Но... одиннадцать лет... — растерянно пробормотал Константин. — Почему ты не забрал сына сразу, тогда? Или платой был не он? Или... из-за Альбины?

— Соображаешь, — одобрительно хмыкнула пустота. — Его отдал мне только ты, от неё я согласия не получал. Но когда её не стало, я смог забрать своё... Своё я забираю всегда.

У Камского вдруг возникло ощущение, что это не все ответы. Есть что-то ещё, припасённое пустотой напоследок, заключительный штрих...

Догадка заставила его сделать новый шаг к выходу.

«Быстрее!»

Сумерки сменились тьмой из сна, с теми же звуками и запахами. Свет в прихожей, до которой оставалось метров тридцать, стал почти ослепительным.

«Быстрее!!!»

На освещённый пятачок из тьмы шагнуло не меньше дюжины невысоких силуэтов.

Дети.

Камский невольно сбавил скорость, а потом и вовсе остановился. Его и продолжающих выходить в свет детей разделяло чуть больше десяти метров. До порога, за которым было спасение, — около пятнадцати.

— Родители отдают мне их чаще, чем ты можешь себе представить...

Голос звучал прямо за спиной. Дети стояли скученно, освещённый кусок не вмещал всех, но никто не зашёл в прихожую, словно порог был непреодолимой чертой. Константин чувствовал: он видит не всех, тьма скрывает гораздо больше детских фигурок. Лица были почти неразличимы, и всё же Камскому казалось, что дети смотрят на него безо всякой приязни...

— Иногда за ними приходят, чтобы забрать обратно. Но это такая же редкость, как и его помощь... Знаешь, даже если бы я мог забрать его тогда, я бы не стал... Потому что знал: ты смиришься с потерей нерождённого; но без рассуждения придёшь за ним после того, как он станет для тебя самым дорогим. Если ожидание может дать двойную выгоду, я предпочитаю ждать. Все, кто добровольно заходит ко мне, становятся моими. Ты — пришёл сам.

— Ты же сказал, что я могу забрать его, — с ненавистью проговорил Камский. — Что всё получится...

— Я сказал: «Если очень хочешь — всё получится», — поправила тьма. — Или ты уже сдался? Иди, ещё совсем чуть-чуть.

— Убери детей...

— Не могу. Это их единственное право здесь: когда за кем-нибудь из них приходят, остальные решают — как быть...

— Убери!

— За большинством уже некому вернуться...

— Убери, тварь!

— ...а, ты знаешь, что такое детская жестокость в сочетании с безнадёжностью?

— Убери!!!

— Если им суждено оставаться здесь, то они никому и никогда не позволят уйти. Так для них выглядит справедливость.

— Убери, прошу...

— Ты можешь уйти сам, без сына. Они разрешат. Осталась минута, думай... Не перешагнёшь порог до её окончания — останешься здесь навсегда.

Константин бросился вперёд, сосредоточившись только на одном: не упасть. Тараном прошиб несколько первых рядов, остервенело попёр к двери. Безжалостно пинаясь, качая корпусом, не давая ухватиться за одежду. Вместе с Женькой они весили центнер с третью. Главное было — не сбавлять напора, рваться вперёд, к свету...

Взгляд невольно выхватывал из сутолоки отдельные лица. Не похожие друга на друга, но одинаково искажённые злобой и ненавистью к людям, которые осмелились напомнить, что где-то есть другой мир, без страха и боли...

Он пробился больше чем наполовину, и — завяз. Детские тела нахлынули со всех сторон, сдавили, начали оттеснять назад.

Женька обречённо скулил в ухо. Камский сделал ещё один рывок, запнулся, упал на колено. В следующую секунду Константину показалось, что его хотят разорвать на части: детские руки хватали за одежду, волосы, уши, тянули в разные стороны...

Почти сразу его окончательно сбили с ног, куда-то поволокли. Звуки и запахи внезапно исчезли, вокруг стояла жуткая, невозможная тишина. Потом её ненадолго спугнул хлопок закрывшейся в отдалении двери...

Камский намертво прижал к себе сына и держал, держал, даже не допуская мысли — отпустить...

Монстр с множеством детских лиц тащил Константина и Женьку всё дальше.

Во тьму.


Выбрать рассказ для чтения

47000 бесплатных электронных книг