Вадим Громов

Заброшенное кладбище

Плотно прильнувший к промзоне микрорайон «Радужный» (семь разноцветных многоэтажек с малогабаритками) остался позади. Теперь новенький внедорожник с трёхлучевой звездой на капоте уверенно колесил в сущем лабиринте, стиснутый вереницами разномастных ограждений. За коими обосновались как мелочёвка наподобие автосервиса с креативным названием «Жигулексус» и тремя хмурыми слесарюгами в грязных робах, так и вполне солидные конторы, вроде мясокомбината «Объеденьев» и гофропроизводства «КартонМакс».

— Да ты смоли, смоли... — отреагировал Скальцев на движение Глеба, машинально потянувшегося к карману, в котором лежала полупустая пачка «Петра», и отдёрнувшего руку. — Я не против, я всё понимаю. Тоже бы нервничал... И Ромаха в тему врубается, запросто — как два пальца в майонез макнуть. Точно, Роман — но не «Преступление и наказание»?

Он хохотнул собственной шуточке, а расположившийся на заднем сиденье лупоглазый, бритый налысо бодибилдер скупо шевельнул тонкими, жёсткими губами:

— Угу, чё...

— Во-о-от, я же говорю, — хмыкнул Всеволод. — Так что — не стесняйся, лови никотиновый оргазм. Я бы ещё вискариком взбодриться предложил, так ведь откажешься. Да, Глебыч?

Черемин еле заметно кивнул. Подумал и всё-таки достал пачку. Игнорируя протянутую Скальцевым зажигалку в форме невыносимо изящного, хрупкого с виду золотого дракона (очередной эксклюзив — без вариантов), щёлкнул своим «Крикетом», неторопливо затянулся.

Всеволод невозмутимо сунул мифологическую рептилию обратно в карман лёгкого пиджака, завертел руль, поворачивая налево.

«Сучара лощёная... — Глеб не без труда сдержал прущее наружу раздражение. — Яйца у тебя теперь не с платиновым напылением?»

Он не был уверен (всё-таки за двенадцать лет город ощутимо изменился), но скорее всего к их цели можно было добраться и другой дорогой, минуя промзону. Всеволод зарулил сюда с одной-единственной целью — показать ему собственность Владислава Германовича Скальцева. В «Трудолюбовке» (так кликали промзону в народе) отцу Севы принадлежало две трети мало-мальски серьёзных производственных площадок, в том числе и «КартонМакс» с «Объеденьевым».

Глеб выдохнул дым в наполовину опущенное окно, мазнул взглядом по серо-зелёному основному корпусу гофропроизводства, растянувшемуся в длину на семь сотен метров. Решётчатое ограждение вокруг территории «гофры» без проблем позволяло разглядеть три фуры, стоящие на погрузке. По эстакаде вёрткими чёрно-оранжевыми клыкастыми жуками сновали погрузчики, вытаскивающие из склада поддоны с продукцией и без задержек набивающие ими нутро прицепов.

Для Глеба картина была уже знакомая, самому завтра в нехитрый процесс «привези-загрузи» включаться. Испытательный срок благополучно истёк на позапрошлой неделе, оформление на «постоянку» прошло без проблем. Казалось бы — выбери кумиром товарища Стаханова и радуйся, у многих знакомых зарплата на треть, а то и вдвое меньше. Но с недавних пор некоторые обстоятельства не способствуют...

«Давай, друг детства, расскажи, что у тебя в сортире вместо бумаги — пачка евриков лежит... — Глеб краешком глаза зацепил хищный профиль Всеволода. — Козырять — так с размахом! Только шиш тебе, а не Наташку. Пройду я через кладбище, утрёшься... А дальше посмотрим, как ты своё слово ценишь».

Друг детства, баловень судьбы, гнида первостатейная — крутил руль с еле заметной ухмылочкой человека, поймавшего птицу Счастья и заставившего её каждый день нести десяток яиц и небрежно роняющего при каждом удобном случае: «Ничего так яичница, да и вкрутую тоже неплохо варятся». Пожалуй, Глебу было бы легче, если б Сева поминутно указывал на ту или иную папину шарагу и лениво изрекал пояснения. «А здесь, Глебыч-почти-пустое-место — цех по изготовлению стеклопакетов, и девять десятых окон в городе — отсюда. А вот там — спецодежду шьют. И конкурентов, что характерно, не водится, у отца с ними разговор весьма-а-а лаконичный — как два пальца в майонез макнуть...» — и так далее.

Но Скальцев-младший ни словечком не коснулся этой стороны своего бытия. Ему хватало того, что Глеб прекрасно понимает — почему маршрут лёг через промзону, а не по объездной. Издевался, тварь, не без утончённости, делая вид, что ничего такого не происходит, а езда по далеко не идеальным дорогам «Трудолюбовки» затеяна исключительно для сокращения расстояния на пару-тройку кэмэ. Бензин экономить нужно, дорог он нынче, не укупишь бензин-то...

Если начистоту, то Глеб с превеликим удовольствием высадился бы из внедорожника, перед этим попортив Севе профиль, и плевать на стероидного Рому. Пару раз всяко дотянулся бы, со знаком качества. Но опять же — обстоятельства, чтоб их...

Глеб Черемин и Всеволод Скальцев были одногодками, по двадцать восемь лет обоим стукнуло совсем недавно, с разницей в месяц. Учились в одном классе, а после того, как десятилетка разродилась последним звонком, семье Череминых пришлось переехать на полторы тысячи километров от родного города.

Судьба порой расписывает книгу нашего бытия причудливей некуда, и Глебу выпало вернуться сюда четыре месяца назад, неожиданно для себя самого, начав жизнь практически с нуля.

Его отец сошёл с ума внезапно, в одночасье, словно ангел-хранитель сел играть с бесом в карты — и продулся безоглядно, в прах. А следом за этим отца душой и разумом окунуло в тёмное, и ничего нельзя было исправить...

Илья Иванович убил жену, престарелых соседей и намеревался прогуляться со стамеской и молотком в следующую квартиру, но не успел. Жильцам из их подъезда привезли мебель, и два грузчика с водителем скрутили хлебнувшего крови безумца.

Похоронив мать и уверившись в том, что его отец никогда не станет прежним, Глеб решил вернуться туда, откуда уехал около двенадцати лет назад. Здесь его ничего не держало, а в Н-ске жил последний близкий человек — родная и бездетная сестра матери. Которая была на похоронах и уговорила Глеба не оставаться там, где произошла трагедия.

«Квартиру тут продай, а потом что-нибудь подыщем, — сказала она перед отъездом домой. — Пока у нас поживёшь, работу найдёшь, хуже точно не будет. Возвращайся, Глебушка. А то, как вы уехали, у меня сердце тоской изводилось. Как чувствовало, что Илья однажды вот так вот...»

Глеб послушал её. А через месяц после его возвращения в Н-ск вернулась Наташка Зимина: бывшая одноклассница, первая и единственная любовь. Его и — Всеволода Скальцева.

Она пришла в их класс только в седьмом, и Глеб с Севой влюбились в неё одновременно, безоглядно, отчаянно... Тогда Наталья не ответила взаимностью никому, и эта изматывающая друзей неопределённость продолжалась почти два года. Она встречалась с другими, меняя кавалеров часто и беззаботно, порой казалось — что к визиту в парикмахерскую Наташа относилась не в пример серьёзнее.

Симпатия к Глебу, переросшая в нечто большее, появилась у неё за полгода до выпускного. Скальцев так и остался пажом при королеве и однажды — не желая мириться с этой ролью — попытался вскрыть себе вены. Попытка свести счёты с жизнью оказалась неудачной. Тогда Глеб не задумывался — почему вышло именно так, но по прошествии дюжины годков начал подозревать, что это было неслучайно...

У Севы всегда наличествовала тяга обставлять любое мало-мальски значимое событие в жизни эффектно, не без некоторой театральности. А уж если на кону стояла возможность получить ощутимую выгоду, то Скальцев зачастую не обращал внимания на рамки и приличия, с каждым годом всё реже задумываясь о последствиях того или иного «шоу».

На влечение друга детства к бутафории накладывалось почти болезненное самолюбие. Такой человек не будет резать себе вены всерьёз, это могла быть исключительно расчётливая попытка заставить Зимину бросить Глеба и уйти к нему, Всеволоду.

Неудавшийся суицид одноклассника никак не повлиял на отношения Натальи и Глеба. Неизвестно — то ли она уже тогда извечным женским чутьём уловила в той истории фальшь, то ли ещё что... Но вела себя так, словно речь шла о сорвавшемся походе в кино, а не о самоубийстве.

Зимина уехала из города чуть раньше Глеба: неожиданно, без предупреждения. Черемин так и не узнал причины этого. А когда они встретились снова, Наталья просто сказала: «Не задавай вопросов, ответы на которые ничего не вернут и не исправят. Так получилось. Главное, что разлука прошла».

Про свою личную жизнь Зимина обмолвилась скупо. Замужем была, развелась, детей нет. Так получилось. На эту тему вопросы задавать можно, но нужно ли?

Глеб и не задавал, сразу признав её правоту. Ему было важно только одно — что они снова вместе.

Так уж вышло, что за все эти годы ни он, ни Скальцев не связали себя узами брака. У Глеба не сложилось в большей части потому, что в каждой возможной «половинке» он до одури искал Наташкины черты. И не находил... После осознания этого до разрыва с очередной пассией оставались считаные дни. Черемин пытался как-то избавиться от этой зависимости, приглушить её.

Но безуспешно.

И он продолжал искать — день за днём. Ещё не зная, что этот поиск — только заполнение долгой паузы между разлукой и новой встречей с настоящей любовью.

После долгого расставания Скальцев встретил Глеба пусть и не фейерверками с хлебом-солью в начале красной дорожки, ведущей к лучшему ресторану Н-ска, но с явной приязнью. А учитывая то, что за эти годы отец Всеволода превратился из неприметного чиновника средней руки в крупного легального бизнесмена, одного из местных финансовых заправил, такую встречу бывших друзей Черемин счёл проявлением крайнего радушия. К тому же Скальцев-младший подсобил с работой и за считаные дни нашёл отличный вариант с покупкой новой квартиры.

А потом вернулась Наташка... Они столкнулись с Череминым на следующий же день после её возвращения, в компьютерном магазинчике, где Глеб покупал карту памяти для телефона, а Зимина принесла в ремонт поломавшийся ноутбук. Это была судьба...

Снова появившемуся в её жизни Всеволоду, недвусмысленно собравшемуся продолжить «лав стори», Наталья дала понять, что ничего не изменилось и она остаётся с Глебом. А пачка валюты толщиной со спичечный коробок — на ежедневные карманные расходы, — вишнёвый кабриолет, эксклюзивно-экзотические вояжи и прочие элитные блага её не интересуют. Совсем и никак.

Скальцев не угомонился, сделав ещё пару попыток взять реванш. После второй последовал жёсткий разговор с Глебом, который не собирался брать на себя роль безучастно наблюдающей стороны.

А неделю назад Всеволод позвонил Черемину, предложив встретиться и расставить все точки над «ё» раз и навсегда.

Глеб ждал чего угодно: угроз, предложения чемоданчика с пачками евро за разрыв с Натальей, истерической мольбы на коленях, ещё чего-нибудь... Но бывший одноклассник сделал совершенно неожиданный ход.

«— Тут километрах в тридцати — заброшенное кладбище есть. Да не Заречное, на том ещё вовсю хоронят... А это — другое, я о нём в позапрошлом году случайно узнал. Давай так, Глебыч. Ты его из одного конца в другой пройдёшь, хоть днём, хоть ночью, а я про Наташку забываю. Навсегда. Слово даю. Если не пройдёшь, то ты от неё отваливаешь. Всё просто.

— А вдруг не соглашусь?

— А ты согласись. Я тебе по-человечески предлагаю всё разрулить. А ведь мог бы без всего этого благородства — серьёзных проблем подкинуть. Остался бы без работы, без жилья, наша доблестная полиция баул спайсов у твоей тётки под подушкой нашла бы... Задолбался бы, Глебыч, справедливость искать. Ты ж не сомневаешься, что для меня это — как два пальца в майонез макнуть?

— Благородство, говоришь... А почему именно так, а не, скажем, на Заречном ночь на свежей могиле голышом пролежать? Или нашего мэра дохлой кошкой по толстой роже отхреначить?

— Креативно мыслишь, Глебыч, впечатляет... Что касается „почему именно так“ — да потому, что по заброшенному покойнички круглые сутки шастают, жрать ищут. Шучу, шучу... Тебя сейчас не „почему именно так“ волновать должно. Радоваться надо, что альтернатива есть. Всё остальное идёт по разряду „барину так присралось“. Вот от этого и пляши. Минуту тебе на размышление.

— Просто пройти из одного конца кладбища — в другой? Одетым, обутым, на своих двоих, трезвым, днём, не с завязанными глазами и не за короткое время? И слово даёшь, что если пройду — Наташка для тебя больше не существует?

— Да.

— Согласен».

Черемин сделал последнюю затяжку, выкинул окурок в окно. «Мерседес» поравнялся с проходной гофропроизводства, притормозил. Перегородив дорогу, на территорию «КартонМакса» неспешно заезжал «Камаз» с прицепом-шаландой, нагруженным стопками новеньких паллетов.

А следом за ней...

— Оба-на! — невольно охнул Глеб. — Владислав Германович к юбилею готовится, что ли?

Он подался вперёд, чтобы как следует разглядеть карету без упряжи, пристроившуюся за шаландой. Впечатляла «Золушкина тыква», чего уж там...

Старинный экипаж раза в полтора превосходил по величине все виденные Череминым в кино и музеях. Сказать, что он выглядел недешёвым, было бы преуменьшением, от любой детали даже не веяло — агрессивно шибало дороговизной. Глеб не сомневался: карета стоит дороже «мерсака» Скальцева-младшего.

Подвешенный на алых ремнях кузов тёмного лакированного дерева выглядел как-то необычно. Но приглядевшись, Глеб понял, что он сделан в форме бриллианта, грани которого были покрыты позолотой. Посеребренные колёса, затейливая резьба на дверце...

— Готовится... — негромко обронил Всеволод. — Сюрпризов будет много.

— А чё такое? — недоумённо протянул сзади бодибилдер.

— Как — что? — поразился Черемин. — Или ты такие кареты каждый день видишь?

Роман высунулся между передними сиденьями, уставившись на дорогу:

— Где...

— Правильно, где бы тебе их видеть? — насмешливо-жёстко перебил его Скальцев. — Ромик, я тебе по секрету поведаю: в этом мире кроме тренажёрки — много разных интересных вещей есть. Расширяй кругозор, хуже точно не будет.

— А я чё? Я ничё... — пробурчал качок, усаживаясь на место. Помолчал и добавил: — Классная карета, без базара.

— Не понял... — вдруг пробормотал Глеб, провожая озадаченным взглядом заезжающий под шлагбаум экипаж. — Как она сама-то едет?

— Тебе-то не всё равно? — ухмыльнулся Всеволод. — Едет и едет. Приспичило бы бате, ей бы ещё и вертикальный взлёт нарисовали.

Карета уже заехала на территорию «КартонМакса», а он не спешил трогать машину с места. Сидел, легонько покусывая нижнюю губу, рассеянно глядя вперёд.

— Чего стоим? — не выдержал Глеб через минуту непонятного ожидания. — Поехали.

— Задумался... — сказал Скальцев. — Бывает.

Он на секунду закрыл глаза: бегло, непонятно улыбнувшись своим мыслям. Черемин дорого бы заплатил за возможность узнать — что на уме у бывшего одноклассника, но чего не дано — того не дано...

«Мерседес» рванулся вперёд.

«Грязьковцева Лидия Ефимовна. 22.08.1904 — 05.12.1996».

Глеб не без труда разобрал блёклую надпись на табличке, прикреплённой к ржавому, сильно накренившемуся влево кресту. Могила находилась в плачевном состоянии. Часть ограды и вкопанный в углу столик были смяты упавшим клёном, везде вызывающе топорщилась молодая поросль сорняков. Неизменный признак русских кладбищ прошлого века — скученность — присутствовал во всей красе, слева и справа могилу Грязьковцевой Л. Е. зажимали последние пристанища, пребывавшие в аналогичном виде. Кладбище располагалось в роще, которая за годы человеческого бездействия на этой земле разрослась и превратилась в довольно мрачное даже в солнечный день место.

«Лет двадцать назад забросили, — прикинул Черемин, доставая очередную сигарету. — А то и меньше».

— Это покруче форта Боярд будет... — хмыкнул подошедший сзади Всеволод. — Зато и приз — не чета презренному металлу. Короче, кури — и слушай. Наденешь вот это...

Он протянул Глебу короткую серую жилетку на молнии. Ткань оказалась плотной и в то же время — очень лёгкой.

— Это что? — нахмурился Черемин.

— Жы-лет-ка, понимашь... — Скальцев дурашливо спародировал первого президента России. — Не ссы, ни цианидом, ни полонием я её не пропитывал. Там маячок и камера: вон, видишь, в кармашке в дырочке объективчик поблёскивает. Глебыч, соглашение — соглашением, но без доказательств — как-то несерьёзно. Мне же надо знать, что ты это милое местечко насквозь прошёл, а не большей частью по окраине топал. Надевай, надевай, тебе это как два пальца в майонез макнуть. Вещь брендовая, неношеная...

«В жопу бы тебе этот бренд засунуть, — Глеб начал неторопливо надевать жилетку. — Любитель реалити-шоу хренов».

Скальцев взял с заднего сиденья ноутбук, открыл его.

— Есть контакт! — Спустя полминуты он показал Черемину экран айфона, на котором отображалась карта местности и часто мигала крупная красная точка. Потом недолго поработал с клавишами ноутбука, повернул его монитором к Глебу. На экране виделась знакомая картинка: могила с покосившимся крестом. Черемин качнул корпусом, и качественное изображение послушно дёрнулось туда-сюда. Скальцев довольно хмыкнул:

— Короче, так. Топаешь примерно вот в ту степь... — он махнул рукой, указывая направление. — Можешь хоть через ограды лезть, прямо по могилам, по деревьям тарзанить — хоть как... Шаги влево-вправо не возбраняются, капканов, ловушек и других приколов я не ставил, могу поклясться чем угодно. Компаса не даю, не заблудишься. При самом паршивом раскладе кладбище за полчаса пройти можно. Я буду ждать тебя в три раза дольше. Ну, вдруг ты здесь какую нирвану словишь, захочешь прогулку растянуть. Если увижу, что больше пяти минут не двигаешься — ну, мало ли что случилось? — найду, не брошу... Но это будет проигрыш, Глебыч.

— Я понял.

— Вот и дивно. Минут десять выжидаешь и стартуешь, мы как раз до противоположной стороны доберёмся. Ещё через пятнадцать — музыку включу для ориентира. Вроде всё... Вопросы есть?

— Нет.

— Рома, затыкай фонтан: потом доссышь, поехали! Шучу, отливай до упора.

Справлявший малую нужду на вывороченные корни клёна бодибилдер никак не отреагировал на шутку Всеволода: наверно, наслушался и не такого. Спокойно завершил процесс и вразвалочку потрусил к внедорожнику.

Черемин проводил удаляющийся «Мерседес» недобрым взглядом. Сделал очередную затяжку, посмотрел в небо...

Раскинувшаяся в нём радуга была огромной, предельно чёткой и чёрно-белой. Точнее — серо-чёрно-белой, все семь разнооттеночных полос были на месте.

— Что за...

Глеб неотрывно смотрел на эту аномалию, пытаясь понять: что происходит. Машинально отмечая уголком сознания, что всё остальное осталось неизменным. Трава — зелёная, небо — голубое, облако — похожее на надкушенную пампушку — белое...

Пальцы обожгло. Черемин зашипел от боли, отбросив дотлевший окурок в траву, подул на кисть. Опять посмотрел в небо.

Радуга уже блёкла — быстро, неравномерными кусками, как будто кто-то усердно и беспорядочно брызгал водой на свежий акварельный рисунок, размывая краски. Через несколько секунд она пропала бесследно.

Глеб крепко зажмурился, коротко, сильно помассировал веки ладонями. Глубоко вдохнул-выдохнул, открыл глаза.

Ничего странного не появилось.

Черемин чуть подумал и тщательно, насколько это было возможно, прощупал жилетку, обойдя только карман с камерой, чтобы случайно не повредить аппаратуру. Безрезультатно, ничего подозрительного.

Обнюхивать и пробовать её на вкус Глеб не стал. Прекрасно понимая, что если жилетка и в самом деле с «сюрпризом», то обнаружить его такими способами он вряд ли сможет.

Хотя Черемин был почти уверен: не стал бы Скальцев размениваться на подобную банальщину, если уж решил провернуть какое-нибудь паскудство, то наверняка сделает это изобретательней, изящнее...

С другой стороны, чёрно-белая радуга в абсолютно сухой день могла быть редчайшим природным вывертом, который ему довелось увидеть именно сейчас и здесь. В мире случается и не такое... Вот если бы Глеб лицезрел схватку Репки-Терминатора с Человеком Двойным Чизбургером, судейство которой ведёт с броневика вождь пролетариата, — тогда можно было бы кивать в сторону бывшего одноклассника.

«Ладно, продержимся... — Черемин закурил очередную сигарету. — Макнём два пальца в майонез по самую подмышку».

Он чётко понимал ещё одну вещь: идти через кладбище всё равно придётся. Отказываться уже поздно, оставлять Наташку Скальцеву нельзя. Она скорее залезет в петлю или прыгнет с высотки, чем примет такую реальность.

Идею поползать у бывшего одноклассника в ногах, умоляя оставить их с Зиминой в покое, Глеб даже не рассматривал. Не потому, что это унизительно, а потому, что бесполезно.

Оставались ещё две возможности что-то изменить. Бегство из города и... смерть Всеволода.

Ни про первое, ни про второе Черемин не думал всерьёз. Во всяком случае — пока. И очень надеялся, что не придётся думать вообще...

Глеб докурил, выбросил окурок. Постоял ещё с минуту, гася зарождающийся в душе сумбур, и завертел головой, выискивая взглядом что-то похожее на проход. Лезть через ограды и шагать по могилам Черемин собирался только в крайнем случае.

Намёк на узковатую, напрочь заросшую травой тропку обнаружился шагах в двадцати, слева. Глеб неторопливо направился туда, внимательно глядя под ноги: напороться в этих краях на гадюку было вполне реально. Да и просто завалиться во весь рост, запнувшись о какой-нибудь сук, хотелось ничуть не больше.

«Блин, как в Трудолюбовке... — Черемин добрался до прохода. — Слева ограда, справа ограда. Только там внутри них шевеление есть, а здесь своё уже отшевелились».

Он медленно пошёл по тропинке, стараясь полностью сконцентрироваться на предстоящем пути, не обращать внимания на придорожный пейзаж. Превратиться в механизм, следующий из пункта «А» — в пункт «Б».

Двенадцать шагов, поворот влево... Глеб шагал, стараясь держаться направления, которое указал Скальцев. День стоял безветренный, и шаги Черемина были единственным, что нарушало вязкую, изначальную тишину этого места.

Он зашёл в глубь кладбища метров на полтораста: пока удавалось продвигаться относительно беспрепятственно.

Неожиданно, совсем не к месту вспомнилось скальцевское: «Покойнички круглые сутки шастают, жрать ищут». И забултыхалось, гадство, на поверхности сознания, как шарик от пинг-понга — в джакузи, обрывочно — но постоянно напоминая о себе. «Покойнички, жрать», «шастают, круглые сутки», «ищут, шастают, жрать», «покойнички, покойнички»...

Черемин раздражённо сплюнул, задымил очередную «петрушку». Спустя пару десятков метров пришлось остановиться: проход сильно сузился из-за покорёженной ограды — железные прутья примерно на четверть ушли в землю и наклонились в сторону тропинки под углом в сорок пять градусов. Такое могло бы случиться, если б на могилу упало дерево, но тогда — где оно? Не покойнички же убрали? Как-то это странно, весьма...

По этому проходу можно было пробраться только на карачках, под оградой, и Глеб завертел головой, высматривая другой путь.

Ничего.

«Хрен тебе, раком не поползу... — Черемин еле удержался, чтобы не продемонстрировать в камеру выставленный средний палец. — Пусть Рома перед тобой ползает».

Он подошёл к могиле по другую сторону прохода, подёргал ограду, убеждаясь в её прочности. Примерился, поставил ногу на декоративный элемент — приваренный арматурный завиток со следами серебрянки, рывком перебросил тело на другую сторону.

«Гимнастика по-кладбищенски. — Глеб благополучно встал на ноги и двинулся к противоположной части ограды, сторонясь еле заметного могильного холмика. — Поменьше бы такой».

— Хоть тебе не верится, а земля шевелится...

Фраза была сказана внятно, негромко и, что самое страшное, звучала без малейшей шутливости.

Черемин моментально отшатнулся от голоса, звучавшего справа, совсем рядом. Нога подвернулась, он упал на колено, ударился плечом об ограду. Сигарета выпала из губ, тлеющий кончик чиркнул по тыльной стороне кисти и упал на землю.

Глеб судорожно зашарил взглядом перед собой, по соседним могилам, пытаясь найти «пугало».

Безуспешно.

— Хочешь — верь, а хочешь — нет, — раздалось над самым ухом, — мертвой плоти нужен свет...

«Спокойно! — приказал себе Черемин, стараясь сохранить самообладание. — Севины хохмочки, развлекается, сука».

— Ну и жуткий же вы мудак, гражданин Горбатый! — громко сказал Глеб, начиная вставать. Вопреки опасениям, подвёрнутая нога лишь слегка ныла, значит — ни вывиха, ни серьёзного растяжения связок...

Он замер в наклоне, чтобы отряхнуть испачканное колено. Взгляд задержался на могильном холмике.

Земля ёрзала.

Это было видно отчётливо, без каких-либо сомнений. Ёрзала, шевелилась, ворочалась...

Листья растущего на могиле осота беспокойно подрагивали, растение поднималось кверху: из-под земли выбиралось что-то крупное, с каждой секундой увеличивая напор.

Могильные холмики на соседних участках тоже пришли в движение.

Глеб медленно пятился прочь, неотрывно следя за происходящим, быстрым свистящим шёпотом произнося «стой, сука» — раз за разом, снова и снова. Ему стало страшно по-настоящему, не было даже желания воспринимать увиденное как-то иначе. Страх хлынул в душу тёмным, бурлящим, неиссякаемым потоком, которому невозможно было противиться, как невозможно противиться стремлению дышать...

Ладонь легла на очередную часть оградки, и та неожиданно подалась в сторону. Черемин судорожно отдёрнул руку, косанул туда полубезумным взглядом, приготовившись увидеть непонятно что.

Но это была просто калитка. Глеб без раздумий толкнул её от себя и выскочил в проход.

— И-и-ийя-я-я-ха! — с охотничьим азартом взвизгнуло пространство. — Беги, крутись, скачи как вошь! В землицу ляжешь — отдохнёшь!

Черемин бросился вперёд, почти не разбирая дороги. Прямо, поворот, ещё поворот...

Бугор земли вспух поперёк тропинки, Глеб едва не запнулся об него, успев подпрыгнуть в самый последний момент: тяжело, неуклюже.

Под правой ногой глухо хрустнул подгнивший сук. Приземлившийся Черемин не сумел удержать равновесие и — тропинка как раз начала идти под уклон — покатился кубарем. Пару раз чувствительно приложился спиной обо что-то твёрдое, пальцы сгребли пучок травы вперемешку с прошлогодней листвой.

Врезался в очередную ограду и замер, лёжа на животе.

— Колобок-колобок... — медоточиво, вкрадчиво пропела пустота и сразу же, без паузы, сорвалась в оглушительное верещание: — Я тебя с костями сожру!

В следующий миг до Глеба дошло, что он лежит в чём-то непонятном. Вскочил на ноги и, заранее содрогаясь от добавившегося к страху отвращения уставился на свою правую ладонь.

Невесомо, неощутимо стекающая с растопыренных пальцев кровь была похожа на вишнёвый кисель: густая, тёмно-алая. Черемин бросил взгляд на одежду. Жилетка и рукава рубашки спереди были изгвазданы кровью почти целиком, джинсам повезло чуточку больше.

Пустота разродилась противным булькающим смешком и утробно выдавила:

— В страшной, страшной, страшной сказке — подними-ка кверху глазки...

Глеб посмотрел вверх: послушно, как заворожённый. До нижней ветви растущего в пяти шагах дерева можно было достать рукой, но Черемин медленно шагнул назад, чтобы оказаться подальше от открывшегося взгляду зрелища. Ствол и толстые ветви остались без изменений, но всё остальное...

Листья исчезли. Их заменили разномастные куски и лоскуточки окровавленной кожи, Глебу бросился в глаза один — размером с питу для шавермы: с рваными краями. Тонкие ветки выглядели светло-серыми крысиными хвостами, с лопнувшей местами «корой», в разрывах матово белели хрящи.

Ближайшая ветка мелко затряслась. И, прежде чем Глеб успел принять решение — бежать или замереть, — в просветах между «листьев» мелькнуло небольшое вытянутое тельце. А спустя пару секунд на Черемина уставилась омерзительная безглазая мордочка неизвестной твари.

Существо напоминало скрещённую с куницей ящерицу, мелко и часто обрызганную кислотой. По-змеиному приплюснутая головка дёрнулась туда-сюда, словно к чему-то принюхиваясь. Розово обозначилась горизонтальная щель небольшой пасти, из неё выскользнул длинный язык, осторожно прикоснувшись к ближайшему лоскуту кожи.

А потом тварь проворно придвинулась ближе и жадно принялась жевать «лист», ловко цепляясь за прогнувшуюся и подрагивающую «ветку» полудюжиной коротких кривых конечностей.

Черемин посмотрел выше. То тут, то там виднелись уродливые, увлечённо пирующие пожиратели жуткой кроны.

Хотелось всхлипнуть, а потом заорать в голос, но Глеб намертво закрыл себе рот ладонью, боясь, что после крика существа бросятся на него. Он медленно миновал дерево и снова бросился бежать.

Поворот влево, прямо, снова влево...

С находящейся неподалёку могилы взмыло что-то угольно-чёрное, похожее на очень крупного нетопыря со скорпионьим хвостом. Тварюга запорхала в воздухе, прямо над проходом, яростно шипя и щеря несимметричные тонкие, но острейшие клыки и понемногу приближаясь к человеку.

Черемин остановился, непослушной рукой полез в задний карман джинсов, где лежала недорогая «выкидуха». Холодное оружие Глеб не жаловал, в неприятных жизненных ситуациях предпочитая обходиться кулаками. Но вчера купил этот нож: вдруг что?

Щелчок — и стальное десятисантиметровое жало с двухсторонней заточкой нацелилось на «нетопыря». Черемин крепко сжал нож в кулаке, ожидая нападения.

Крылатая тварюга летела прямо на него. Казалось, что она не испытывает никаких сомнений в своих силах, никакой опаски.

— Ф-ф-фырщ-щ-щ! — стремительно рванулся к Глебу «нетопырь», когда их разделяло не больше трёх шагов. Черемин зажмурился от неожиданности, но успел взмахнуть ножом: наискось, снизу вверх. Лезвие не встретило никакого сопротивления. Глеб резко отпрыгнул вбок и вниз, спасаясь от встречной атаки.

Развернулся в полуприседе, отчаянно махнул ножом крест-накрест, надеясь хотя бы отпугнуть «нетопыря».

— Ф-ф-фырщ-щ-щ! — снова раздалось над головой Черемина. Но теперь звук был каким-то необычным, раздвоенным. Глеб открыл глаза.

В воздухе осатанело кувыркался чёрный четырёхкрылый клубок, два хвоста переплелись в тугой жгут.

— Ты не верь глазам своим, — проскрежетало над ухом. — Здесь всё тлен, и прах, и дым...

Клубок распался, и Черемин понял, что ему не померещилось. «Нетопырей» действительно стало два. Как будто удар Глеба всё-таки достиг цели, разрезав её пополам, и каждая половина превратилась в тварюгу, правда, вдвое меньше первой.

Крылатые монстры снова сцепились — грызясь с лютой, запредельной яростью, не обращая никакого внимания на человека.

Глеб сделал шаг, другой... Удаляясь от остервенело рвущих друг друга «нетопырей», не меняя позы, ничуть не удивившись произошедшему. Страх подмял под себя все остальные эмоции и продолжал нарастать. Становясь слепым, безрассудным...

Раздался протяжный визг, и «нетопыри» рухнули вниз, продолжив грызню в траве. Черемин побежал дальше, почти не разбирая дороги и стальными занозами глубоко загоняя в память обрывки будоражащего кладбище кошмара...

...Сразу в нескольких местах земля вспухает бугорками багровых родников. А спустя пару-тройку секунд вверх начинают бить тугие фонтанчики крови, становящиеся всё выше и выше...

...Железная, изрядно обсыпанная лишаями ржавчины пирамидка надгробия натужно раскачивается из стороны в сторону, будто собираясь покинуть своё место. От её основания отходит что-то похожее на паучьи лапы, наполовину завязшие в земле. Верх надгробия с чавкающим звуком разваливается надвое, и из разлома выпирает целое «соцветие» глазных яблок на тонких стебельках...

...Очередное падение, и лезвие ножа случайно скользит по частично раскрошившемуся кирпичу. Короткий металлический скрежет — и остриё взрезает красноватый бок кирпича, как плоть: из разреза выдавливается густой тёмно-жёлтый гной вперемешку с сукровицей...

Глеб бежал, чувствуя, что двигается по краю тёмной бездны, в которую можно сорваться в любой миг. Но не останавливался.


— Знатно Глебыча штырит, да, Ромаха? — Скальцев довольно кивнул на монитор ноутбука. — Крыша едет как экспресс — разом в поле, в сад и в лес... Не хотел бы я сейчас с ним поменяться.

Бодибилдер невнятно промычал что-то согласное, глядя на экран с глуповато-опасливым выражением лица. Изображение то мелко, относительно однообразно тряслось, то меняло план — резко поворачиваясь или проваливаясь вниз, то металось вовсе уж затейливо. Во всём этом не улавливалось никакой искусственности, постановочности: с несущим камеру «объектом» творилось что-то предельно странное, неладное...

Машина стояла метрах в пятидесяти от окраины кладбища, в тени двух больших клёнов. Дышал прохладой кондиционер, в динамиках тихонько играл рок. По экрану лежащего на торпедо айфона ползла мигающая красная точка.

Всеволод покосился на здоровяка, уголки губ изломались в скупой, хищной ухмылке:

— Может, и тебе такой кросс устроить? Шварц из «Бегущего человека» от зависти уделается... А, Ромаха?

— Я-то что? Не надо...

— А кто мне у проходной всю малину чуть не изгадил? Я же тебя предупреждал, что у клиента глюки начаться могут?

— Ну... — виновато буркнул бодибилдер.

— Обоссать — так всю Луну! — раздражённо съязвил Скальцев. — Мало ли что он там мог увидеть: карету или машину времени, твоё дело — ничему не удивляться и поддакивать. Если бы он там соскочил, я бы тебя уволил без половины здоровья. Про выходное пособие вообще молчу.

— Я больше не буду, — испуганно, совсем по-детски сказал Роман. — А почему у него глюки?

— Потому что — я так хочу! — довольно осклабился Всеволод. — Ладно, соображалку расчехли и втыкай сюда. Про ЛСД слышал?

— Психоделик, типа...

— Опаньки, Ромаха конкретно в теме! Хвалю. Короче, я эту хрень достал, и не простую — а одно из производных, вдобавок — концентрированную. А у Глебыча на работе человечек есть, проныра ещё тот — но мне по жизни должен. Он ему обработанного курева и всучил несколько пачек: якобы на халяву досталось, за полцены отдаёт. Не удержался бывший одноклассничек от такой скидки, прикупил никотина с добавочками. Там их надо-то — по фильтрам мазнуть... Доза крохотная, но в организме постепенно накапливается: кумулятивный эффект — если по-научному. А потом: «Вижу монстров целый тюк, мозг мой схавал дядя Глюк!» Главное было — рассчитать, чтобы у него галлюцинации раньше времени не расплодились со страшной силой. Но дядя Сева всё прикинул ювелирно, оцени!

Скальцев расхохотался, но почти сразу же стал серьёзным:

— Жопу с яйцами ставлю против рваного гондона, что Глебычу сейчас чертовщина всякая мерещится. Он бы и в городе жутиков хапнул, но на кладбище атмосфера гораздо круче способствует... Гляди, как мечется: туда-сюда, опа, опа! Я бы сейчас реально раскошелился, чтобы увидеть, от какой срани этот дятел так шарахается.

Бодибилдер поёжился, глядя на прыгающее изображение. Потом тихонько спросил:

— А если он того... Пройдёт?

Всеволод безмятежно пожал плечами:

— Ромуля, я чуть умственным инвалидом не стал, пока всю эту канитель не придумал. Да и лавэ сюда влито нормально: не рупь и даже не доллар... Люблю спектакли лепить, а уж мимо такого случая пройти — точно не моё. И ты думаешь, я упирался для того, чтобы в итоге с Хреном Обломычем поздороваться? Ну-у-у, не разочаровывай...

— Не врубаюсь...

— Рождённый не врубаться — на «Майбахе» не ездит!

Скальцев вдруг ощерился во весь рот, превратив лицо в жутковатую маску. Здоровяк напрягся, ожидая чего угодно, но Всеволод заговорил — зло, отрывисто, не терпящим пререканий тоном:

— Если эта сука кладбище пройдёт и полным дураком не станет — то здесь и сдохнет! Завалим и закопаем, кто его тут искать-то будет? Он ведь никому не сказал, что сюда поедет. Я с Геннадьичем договорился, прослушкой его обложили плотнее некуда. С протёкшей крышей я его, может быть, отпущу, пусть живёт. Наташке такой дурдом под боком нахрен не упёрся, не настолько она «аля-улю», чтобы с дурилкой кладбищенской жить. Пошлёт, без вариантов. А я ведь красиво, по-человечески с ней хотел, любовь-хреновь... Луну с неба достать, брюликами украсить и подарить! Зачем ей этот нищеброд сдался, не пойму — хоть убей! Я ведь двенадцать лет этого ждал, Рома, двенадцать лет! Они ведь меня тогда — перед выпускным — душой на дерьмовую горку положили и пинка дали: катись, Сева! Ладно, не хотели по-хорошему, получайте по полной программе. Я уже не старшеклассник с папой на зарплате, сейчас могу и не таким жизнь усложнить... А если Наташка и потом морду воротить начнёт, я церемонии разводить не буду. Где-нибудь захомутаю, на дачу привезу, к кровати привяжу — и драть буду! А как устану, виагрой закинусь — и опять. И на следующий день, и ещё. Во все щели драть буду суку, без остановки, до крови! На иглу посажу, ручной зверюшкой сделаю. Ноги мне лизать будет, «Лебединое озеро» голой на битом стекле танцевать — всё, что мне в голову взбредёт. По-моему всё будет, Рома, по-моему!

Он замолчал, продолжая щериться: мечтательно, страшно... Потом распорядился:

— В багажнике пакет чёрный. Тащи сюда.

Бодибилдер беспрекословно выполнил приказ.

— Галлюцинации, Рома, — это хорошо, — наставительно сказал Скальцев, забирая у него принесённое. — Но для кульминации требуется реализм, и Глебыч его огребёт по самое «не мечтай»... В художественной самодеятельности никогда не играл?

Здоровяк отрицательно мотнул головой.

— А придётся... — Всеволод развязал пакет, вытряхнул содержимое на сиденье. — Держи, первым красавцем на кладбище будешь. Устроим рашен Хэллоуин.

Бодибилдер повертел в руках латексную маску демона. Клыки, кривые рога, гипертрофированные надбровные дуги, жутко набухшие вены, кляксообразные провалы ноздрей, уродливые наросты... Маска была изготовлена предельно реалистично, явно отличаясь от штамповочных изделий.

Кроме неё, на сиденье лежали такие же монструозные руки-перчатки до локтя, ещё одна маска и руки и что-то тканевое, в грязно-бурых разводах, свёрнутое валиком.

— По спецзаказу делали, в авральном режиме, — сказал Скальцев. — Денежку с меня пухлую слупили, но ведь залюбуешься. Да, Рома?

Здоровяк положил маску обратно на сиденье и посмотрел на Всеволода. Взгляд был странным, словно бодибилдер вспомнил что-то важное, но колебался — стоит ли рассказывать про это...

— Ну, чего? — покривился Скальцев. — Какие проблемы?

— Я это, вспомнил... — неуверенно, с явной неохотой пробормотал Роман. — Про кладбище. Может, и не про это, но как бы — оно. Бабка реально рассказывала, я ещё мелкий был. Как бы — не мне, родителям... Я, в натуре, случайно подслушал.

— Чего подслушал?

— Нечисто, типа, здесь... Как бы водилась какая-то фигня под землёй. Могилы реально курочила, мертвяков жрала. Потому, типа, и перестали хоронить.

— Не бабка у тебя, а Стивен Кинг какой-то, — ухмыльнулся Всеволод. — Забей и забудь. Если и беспредельничал здесь какой-нибудь крот-трупогрыз, то за столько лет всяко окочурился с голодухи. Давай, готовься к маскараду. Да, чуть не забыл...

Он вынул из кармана пиджака голубой цилиндрик флешки и воткнул её в разъём аудиосистемы, прибавил звук. Из динамиков тягуче поползла какофония гнетущих звуков: завывания, хлюпанье, надсадный скулёж, хруст...

Скальцев довольно кивнул:

— Вот тебе, Глебыч, — музон для ориентира. Кайфуй.

Просунул кисть внутрь второй маски — полусгнившего мертвяка: повертел её перед глазами и принялся надевать на голову...

Черемин перепрыгнул через розоватое пульсирующее вздутие, по всей длине которого кошмарными порами было разбросано несколько десятков маленьких, жадно чавкающих ртов. Треугольные зубы пираний, раздвоенное змеиное жало вместо языка, на пепельно-серых губах пузырится красноватая пена...

Голос больше не напоминал о себе, но теперь вокруг звучало что-то невообразимое, дьявольская симфония: болезненные вскрики, свист, скрежет...

Окраина кладбища была уже близко — от силы полсотни шагов. В небе опять раскинулась чёрно-белая радуга.

Рогатый демон и гниющий покойник бросились на него с двух сторон, стремясь преградить путь. Демон приблизился первым — и с негромким, будто бы неуверенным рёвом схватил Глеба за плечо, дёрнул на себя...

Черемин развернулся, и лезвие ножа полностью вошло бодибилдеру в левую сторону груди. Он грузно упал ничком, а Глеб, впервые за всё время ощутивший, что удар нашёл цель, наклонился и с острейшим, непередаваемым наслаждением всадил нож в спину, в шею своей жертвы.

Подбегающий покойник резко остановился в трёх шагах, что-то невнятно выкрикнул и попятился назад.

— Куда?! — торжествующе заорал Черемин. — Куда, сука?!

Пространство жадно впитало крик и одобрительно зааплодировало в ответ. Шлепки невидимых ладоней были глуховатыми, вязкими, словно отбивали огромный, кровоточащий кусок сырого мяса.

Страх пропал. Глеб с облегчением почувствовал, что он только что стал своим в этом напрочь изменившемся мире.


«К машине!» — Всеволод шагнул назад, не сводя глаз с перепачканного землёй и кровью безумца. Нож Черемина вынырнул из тела бодибилдера, а потом Глеб поднёс лезвие ко рту и неторопливо облизал окровавленную сталь.

Скальцев почувствовал, как к горлу подкатывается тошнота. Судорожно вдохнул-выдохнул, сдерживаясь: ещё не хватало в маску наблевать, задохнуться... Острие ножа уже смотрело на него, и Всеволод снова шагнул назад. В «Мерседесе» лежала заряженная «Беретта», вот только до неё ещё надо добраться.

Брать «ствол» с собой Скальцев не стал, кто ж знал, что так повернётся? Да и доставать его из-под просторного, разрисованного бурыми разводами балахона, скрывающего обычную одежду и дополняющего латексный комплект, занятие не из секундных.

Оставалось только бегство. Драться с окончательно свихнувшимся и вооружённым Глебом в одиночку Всеволоду абсолютно не хотелось.

Черемин вдруг взмахнул ножом, как дирижёрской палочкой, и с вызвавшим у Скальцева ледяной озноб задором прокричал:

— Хочешь узнать наперёд — кто же сегодня умрёт?!

Взгляд у него был лишён чего-либо человеческого, в нём мерно колыхалась тёмная муть потустороннего: навсегда поднявшегося со дна души — на её поверхность...

Скальцев начал поворачиваться, понимая, что Глеб вот-вот кинется на него. До внедорожника было меньше ста метров.

Шаг, второй... Нога провалилась в рытвину, и Всеволод со всего маху растянулся на земле. На осознание случившегося ушло несколько секунд, и Скальцев лихорадочно пополз вперёд.

— Куда?! — раздалось совсем рядом, а потом Всеволод ощутил быстрый, почти безболезненный укол чуть выше поясницы. От второго удара — между лопаток — позвоночник словно подменили на раскалённую, туго натянутую цепь — и Скальцев потерял сознание.


Боль мучительно выволокла Всеволода из беспамятства. Он всё так же лежал на животе, навалившись подбородком на запястье левой руки: полусогнутая правая была откинута в сторону.

Сатанинская симфония продолжала выть, верещать, хлюпать... Скальцев открыл глаза, радуясь, что ещё живой, и одновременно боясь увидеть Глеба.

Но безумца рядом не было. Всеволод хрипло вздохнул, повернул голову — медленно, постанывая от боли, отыскивая взглядом бодибилдера.

— А... а-а... а-а! — Прерывающийся крик сам выкарабкался из горла, и Скальцев попытался подтянуть правую руку к себе, опереться на локоть, подальше убраться от увиденного...

Тело мгновенно дало понять, что ничего не выйдет. По крайней мере — без посторонней помощи.

Оставалось лишь проклинать бабку Романа и наблюдать за тем, как здоровяк погружается в землю: она словно засасывала его слегка наискосок — небольшими, но непрекращающимися рывками. Ближе к тому месту, где уже полностью исчезли ноги, сорняков почти не было и виднелась неширокая кайма из разбросанных комьев свежекопанной земли.

Скальцев смотрел не отводя взгляда, забыв про боль. Он видел, как из подкопа раз за разом невысоко выныривают несколько шипастых, бледно-жёлтых полупрозрачных конечностей, напоминающих крабовые, толщиной с ручку трёхлетнего ребёнка. Чуть загнутые шипы легко пронзали мёртвую плоть и затаскивали Романа ещё на несколько сантиметров вглубь...


Ладонью правой руки Всеволод вдруг ощутил подземное шебуршенье: пока ещё лёгкое, но усиливающееся с каждой секундой. Ещё одна тварь лезла к нему.

Он снова попытался опереться на локоть, но заорал в голос и закрыл глаза. Неистово желая умереть до того, как с ним начнёт происходить то же самое, что и с бодибилдером.

Через минуту его пальцы ощутили прохладное прикосновение чего-то шершавого, твёрдого — живого. Пока ещё осторожное, нерешительное, но Скальцев не сомневался, что пожиратель трупов начнёт вести себя по-другому уже совсем скоро...


Выбрать рассказ для чтения

47000 бесплатных электронных книг