Владимир Венгловский

Марево теней

Три дня назад мне исполнилось двенадцать, и я болел летней ангиной.

Незачем было пить холодную газировку, сказала сестра. Теперь на столе у моей кровати стояла чашка с остывшим малиновым чаем, а вокруг шеи удавом обвился шарф.

— Ты меня ненавидишь? — спрашивал я у него.

«Ненавижу», — кивал шарф.

— Хочешь задушить?

«Поживи ещё немного», — милостиво соглашался мой мучитель.

Я подозревал, что шарфы-удавы не сразу убивают свою жертву. Она должна испытать невыносимые страдания, чтобы стать вкуснее. После чего шарф её душит и проглатывает. Я же собирался подольше оставаться жилистым и невкусным, чтобы не превратиться в рисунок из «Маленького принца», где удав изображён в разрезе и похож на шляпу. Внутри него я буду смотреться не столь красиво, как проглоченный слон.

За окном бегало, кричало и играло в футбол жаркое лето, а я сидел в своей ставшей тюрьмой комнате, как граф Монте-Кристо в замке Иф. Здесь кроме меня были только кровать, письменный стол, игрушка, похожая на реальное чучело белки с глазами-бусинками, которая служила мишенью для дротиков из дартса, и большой бельевой шкаф во всю стену. Громоздкий и неудобный, с зеркалом на внутренней части двери и пропахшей пылью одеждой в тёмных глубинах, шкаф занимал столько пространства, что, казалось, в комнате главенствует он, а не я. И ещё в нём обитал жук-пилильщик, который тикал, как часы. От него никак нельзя было избавиться. Просто шкаф был большой, а пилильщик маленький.

Другого места у нас в квартире нет, поясняла мама, когда я пытался устраивать бунт на корабле и просил убрать эту громадину. Приходилось искать в шкафу свои преимущества. Если как следует в него углубиться мимо маминой шубы и пальто папы Саши, то можно было услышать шум океана, который когда-то давно покрывал нашу планету.

В далёком детстве, года два назад, я решил, что Великий Океан не исчез окончательно. Он остался там, под землёй, ниже подвалов и труб водопровода, а в его тёмных водах до сих пор плавают первобытные чудовища и жрут зубастых светящихся рыб. Океан остался шумом волн в морских раковинах, сыростью в темноте чуланов, остался в сером Зазеркалье старого шкафа. Если долго всматриваться в покрытое пылью зеркало, особенно в вечернем сумраке, то можно увидеть, как Океан вздыхает приливами и отливами, в нём плавают медузы, а гигантские кракены поднимают из воды свои щупальца. И свет от люстры отражается в стекле, как далёкие огни города на побережье.

Сестра, глядя на мои рисунки в школьных тетрадях, говорила, что это бред. Во-первых, поясняла она, никакого океана под землёй нет. Там огромные температуры и давление. Во-вторых, таких чудовищ на свете не бывает.

Но по ночам они отбрасывали тени. Я видел это из окна. Сидел на подоконнике и наблюдал, как мимо проплывают огромные тени зубастых рыб. Рыбы лениво шевелили плавниками и сонно открывали рты, будто говорили: «Есть. Есть. Дайте нам еды». Иногда появлялась тень хищника, и тогда по каменной кладке скользили его чёрные щупальца. Рыбам приходилось пускаться наутёк, скрываясь в ночной мгле.

За окном бродила тьма, наполненная подводными тенями. Позади шептал сумрак комнаты, тикал пилильщик и слышался шум Океана за зеркалом. Единственным источником света служил электрический фонарик. С ним удобно было читать, накрывшись одеялом, — тогда никто не мог обнаружить, что я не сплю. И ещё фонариком можно было светить сквозь оконное стекло. Напротив стояла другая девятиэтажка, и вспышки света отражались в её окне на пятом этаже.

Я подавал знаки, как Бэрримор в «Собаке Баскервилей».

И мне отвечали.

Я запирался в своей комнате и не спал до полуночи. Настоящего замка в дверях, конечно, не было, но я с помощью проволоки привязывал дверную ручку к пластмассовой скобе в стене, удерживающей электрический провод, и даже такое нехитрое приспособление защищало от чудовищ-за-дверью. Они выползали по трубам из Океана, долго плескались в ванне вместе с моей сестрой, стонали и скрипели кроватью, словно соседи сверху, или шептались, как мама с отчимом, думая, что их никто не слышит.

Ночью, когда светила большая круглая луна, Океан поднимался всё выше, просачиваясь сквозь поры земли, и тогда вода в кране становилась солёной. Это было хорошо. Ведь в солёной воде легко прятать вкус слёз. Мужчины не плачут, как любил говорить папа Саша.

И ещё у меня была ночная собеседница из дома напротив, которая мигала мне фонариком. Мы пользовались обычной азбукой Морзе: точка-тире — «а», тире и три точки — «бэ»... Приходилось носить листок с кодами в кармане, чтобы его не нашли и не возникло лишних вопросов.

Я не знал, как звали ту девчонку с пятого напротив. Спрашивал, вымигивая вопросы фонариком, но она не признавалась. Поэтому каждый вечер я называл её по-разному. И если она не появлялась в окне, то приходилось скучать, пока не усну.

Ещё год назад радом со мной на подоконнике сидели Пёс, Ворон и Крыса. Пластиковые фигурки, которые стали моими воображаемыми друзьями. Я рассказывал им об Океане, и они мне отвечали. Пёс был храбрым и отчаянно бросался в бой по любому поводу. Ворон — мудрым и скучным, как старый волшебник. Крыса... Крыса просто дополнял тройку, и от него нельзя было избавиться, как и от отчима.

Крыса появился тогда, когда я закончил читать детектив Агаты Кристи, в котором один нехороший персонаж отравил другого, подсыпав яд ему в чашку. «Что, если добавить яд в чашку отчима? — шептал Крыса мне на ухо, щекочась длинными усами. — Это же так легко. И мама станет только нашей. Давай сделаем это вместе. Давай, ну?»

Крыса всё шептал и шептал, пока Пёс не сказал, что перережет ему горло, если он сейчас же не закроет пасть. А Ворон потом признался, что план неудачный, потому что яда у нас всё равно нет.

Я не знаю, куда они подевались. Просто я вдруг понял, что остался один, без своих друзей. Я — и мигающая фонариком девчонка-без-имени.

Возможно, они ушли в Зазеркалье по берегу Океана в город, светящийся далёкими огнями. Воображаемые друзья всегда уходят. Как и реальные.


* * *


Но сегодня вернулся Пёс. Он стоял внутри шкафа, привалившись к стеклу но ту сторону зеркала, и смотрел на меня. На его груди расплывалось тёмное пятно, и я не сразу понял, что это кровь.

Я бросился к зеркалу.

— Пёс, что с тобой?! Я сейчас тебя освобожу! У нас должен быть молоток!

Но Пёс покачал головой и начал медленно сползать, оставляя на зеркале багровые потёки. Он что-то пытался сказать, но из его рта вырывалось только тявканье.

— Что случилось?! — воскликнул я.

Пёс приложил к зеркалу окровавленную лапу и вывел на стекле:

«Её исапс».

«Спаси её», — прочитал я слова наоборот.

— Кого её?! Кого надо спасать?

— Унилегну. Кинтохо литихоп её.

— Охотник?! Что за охотник?!

Но стой стороны зеркала нахлынула серая волна, откатилась, и Пёс исчез, оставив после себя лишь кровавый отпечаток лапы. А вскоре пропал и он. На меня смотрело отражение бледного черноволосого мальчишки с нездоровым румянцем на щёках.

Унгелиной я вчера назвал свою собеседницу. Но откуда Пёс о ней знает? Нет, она не может быть воображаемой. Я говорил с ней азбукой Морзе почти каждый день. Она мой друг. Её не могли похитить. Люди просто так не исчезают.

Но надо было проверить. Прямо сейчас отважиться на то, что я не мог сделать уже давно, — пойти и убедиться, что Унгелина существует и с ней всё в порядке. Её квартиру легко найти. Дом напротив. Пятый этаж. Окна выходят к нам.

Главное было миновать сестру, которую оставили на хозяйстве. Второй курс института давал ей право считаться почти самостоятельной, и сегодня в отсутствие родителей она привела к нам своего бойфренда. Они сидели в комнате сестры за запертой дверью и, по-видимому, только целовались. Во всяком случае, тех звуков, которые обычно доносятся по ночам из квартиры сверху, я не слышал.

Сестрин друг (она называла его Сержем) мне не нравился. Худющий, с торчащими, будто вечно немытыми волосами, он носил с собой выкидной нож, который продемонстрировал мне, как только однажды мы остались вдвоём, а Светка ушла на кухню делать чай.

«Смотри, — сказал он, доставая нож. — С братом своей девушки можно договориться двумя способами — стать ему другом, но это не наш вариант, правда, задохлик? Или припугнуть, чтобы лишний раз не вякал».

На самом деле то, что он сестре не подходит, говорила мама, а не я, но когда перед твоим лицом острие ножа — это уже неважно.

«Наверное, — сказал я, — в детстве ты отрывал мухам крылья и смотрел, как они ползают, бескрылые и несчастные».

Меня выручила вернувшаяся Светка, так что я выжил.

А сейчас мне нужно было оружие.

— Я не вор, — тихо сказал я, залезая в карман чужой джинсовой куртки. Несмотря на жару, парень моей сестры всё время её носил. Наверное, из-за металлических значков, которыми куртка была увешана, как новогодняя ёлка игрушками.

Шарф на шее укоризненно зашипел.

— Просто мне очень нужен нож, — пояснил я ему и добавил: — Обязательно верну. Позже. Вдруг Унгелине действительно угрожает опасность, а я буду не вооружён.

Перед тем, как открыть входную дверь, я прислушался.

«Серж, перестань, не надо», — просила сестра. Я посмотрел на нож в своей руке и вышел на лестничную площадку.


* * *


Дверь, ведущая в квартиру Унгелины, была заперта, и за ней слышалась лишь тишина. Не было даже шума Океана. Я позвонил, мне не ответили. Я позвонил ещё раз, и из соседней квартиры вышла женщина в халате и с ребёнком на руках.

— Чего шумишь? — спросила она.

Ребёнок был розовым и похожим на растолстевшего кота-сфинкса.

— Скажите, пожалуйста, — сказал я, — здесь живёт Унгелина?

— Нет, — соседка покачала головой.

— А Ева-Лотта? Или, может быть, её зовут Серафимой?

— Кажется, у тебя жар, — женщина приложила руку к моему лбу, а затем отодвинула ребёнка подальше. — Здесь уже несколько лет никто не живёт. Квартира продаётся.

— Не может быть, — нахмурился я. — Здесь живёт Унгелина, она мой друг. Понимаете, она мигает мне фонариком.

— Мальчик, — сказала соседка, — иди домой.

И исчезла в своей квартире. На всякий случай я ещё раз позвонил в дверь и вернулся на улицу.

Унгелину похитил Охотник и увёл в Зазеркалье. Это правда. Пёс был прав. Но никто мне не поверит. Пёс, Ворон, где вы?! Крыса, ау! Никого не было. Мои воображаемые друзья давно ушли. Мне больше некому помочь. Оставалось надеяться только на свои силы.

Но как мне попасть в Зазеркалье? Зеркало в старом шкафу твёрдое — сквозь него не пройдёшь, я уже пытался. Разбить? Тогда оно разлетится на множество осколков, которые потом попадут в сердца людей, а я превращусь в злобного тролля. Нет. Должен быть другой выход.

Когда-то давно сестра рассказывала, хотя я мало что понял из её слов, что окружающий мир — это лишь отражение нашего сознания. Моя сестра умная, раз смогла сама поступить в институт.

«Смотри в зеркало, — смеялась она, — и породишь в нём целую вселенную».

«Света, — сказала тогда мама, — перестань. Ребёнок может слишком серьёзно воспринять твои слова. В таком возрасте легко получить психическое расстройство. Знаешь, какие дети внушаемые?»

Но я уже был не ребёнок. Океан за зеркалом — он реален. Я же видел его волны и плавающих чудовищ. Наблюдал за далёким городом. Значит, должен быть способ туда попасть.

— Что же Светка ещё тогда рассказывала? — спросил я у шарфа, но тот лишь захихикал в ответ.

Он был связан мамой гораздо позже и ничего не помнил.

Голова кружилась. Я сел на скамейку у дома и принялся рисовать линии на земле остриём ножа. Вот он, наш мир, здесь. Л Океан за этой чертой. Упавший кленовый лист — это кракен, который только притворяется листом. Его перенесло сквозь границу ветром. Как же мне перешагнуть черту?

«Все маленькие частицы быстро двигаются и не знают, как себя вести, в каком из миров оказаться, пока на них никто не смотрит, — всплыли в памяти Светкины слова. — Они как бы находятся сразу везде. Будь единственным наблюдателем — и частичка улетит в твой мир, порождённый твоим сознанием. Но вокруг слишком много людей, верящих в эту реальность, и поэтому частички остаются здесь, с нами».

— Я очень маленький, — прошептал я, закрывая глаза. Открыть их удалось с трудом. — Я смогу быть такой частицей, если на меня никто не будет смотреть, и попаду в мир Океана.

Надо только очень быстро двигаться. И быть незаметным. В кармане завалялись деньги, не потраченные ещё со школы, и я сел на трамвай. В послеобеденное время в вагоне почти никого не оказалось — только старушка, вышедшая у рынка на Восточной, и кондуктор, которая долго и пристально вглядывалась в меня, как нахохлившаяся гарпия, а затем, недовольно кряхтя, поднялась со своего насиженного места и вразвалочку подошла, чтобы продать билет.

Трамвай звенел и дребезжал на поворотах, шарф дремал, свернувшись вокруг моей шеи, а я вспоминал, как когда-то ездил с мамой по этому маршруту. Мама работала инженером на комбинате, и по выходным, когда случалось что-то экстренное, ей приходилось выходить на работу. Иногда она брала меня с собой. Мы ехали, и дорога в этой части города казалась мне таинственно незнакомой. Порой она мне даже снилась. То, как я выхожу на неизвестных остановках и попадаю в удивительные места.

Временами это был музей, наполненный странными экспонатами. Чучела животных — реальных и придуманных — соседствовали здесь с древними толстыми книгами. Я шёл, и книг становилось всё больше, а музей постепенно превращался в библиотеку, где я мог читать всё, что захочу.

В другой раз это был огромный игровой центр, трёхэтажный, куда я поднимался на эскалаторе.

Я проходил мимо всех игровых автоматов и оказывался на поверхности совсем в другой части города.

Но чаще всего за домами виднелось море.

На море я ездил лишь однажды, в четыре года, и мало что помню. Но в память — ярко и навсегда — врезалась одна картина. Нет, не отдых на песчаной косе и не экскурсия на катере. Главное воспоминание о море — это первые секунды, когда его видишь. Ты целые сутки едешь в душном купе, вглядываясь в окно. А потом показывается море — резко и совсем не тогда, когда ожидаешь. Поезд вдруг вырывается на открытое место, и ты задыхаешься от необъятного простора, от блеска воды и белизны парусов.

Позже я часто спрашивал маму, есть ли море в нашем городе. Казалось, что стоит только сесть на трамвай и достаточно долго ехать — час или два, — и можно оказаться на ветреном берегу, покрытом песком и осколками раковин. Но моря не было. Потом я вырос, и у меня появился свой собственный Океан. Но чувство чего-то необычного во время путешествий на трамвае осталось во мне до сих пор. И это необычное и таинственное сейчас рвалось на свободу.

Главное было двигаться так быстро, чтобы мир не понял, где я хочу оказаться.

Кондуктор вышла задолго до конечной. Она что-то сказала водителю, тот остановил трамвай и на несколько секунд открыл переднюю дверь. Я остался в вагоне один.


* * *


Это случилось перед следующей остановкой. Трамвай остановился метров за пятьдесят до навеса, вздрогнул и затих. Водителя в кабине не было. По вагону неторопливо полз багровый краб, цокая лапками но полу, отбивая ритм, словно азбукой Морзе. Он добрался до открытой передней двери и вывалился наружу, простучав по ступенькам.

Показалось, что подобное мне уже когда-то снилось. В том моём сне трамвай тоже остановился, и я вышел на скалистом берегу у самого Океана. Бурные волны бросали к моим ногам осколки пены. Берег выглядел багровым из-за множества красных крабов, пытающихся спастись от шторма. Но каждая новая волна с треском разбивала их панцири о камни и крошила на колючие осколки. Я шёл по щиколотку в хрустящей багровой шевелящейся массе из дохлых и умирающих крабов.

Вдали скалы плавно переходили в пологий песчаный берег, по которому бродили тени от туч.

Сейчас я увидел то же самое. Показалось, что я уснул, что я сплю, и этот сон всё повторяется и повторяется. А затем меня охватила радость.

У меня получилось! Я здесь, на берегу Океана! Сердце неистово заколотилось.

Я выскочил из вагона, и в лицо дохнуло холодным морским ветром. Слева от дороги всё ещё виднелись дома. Там звенел трамвай и слышался шум проезжающих машин. Но город выглядел зыбким, словно подёрнутый туманом. А по правую руку всё было более реальным и ощутимым: морской ветер, брызги воды и чёрные камни под ногами. Невдалеке берег резко обрывался пропастью. Внизу шумел Океан, волны с яростью бешеных псов бросались на скалы и погибали, смешиваясь в водоворотах с миллионами мёртвых собратьев.

Под навесом остановки, нахохлившись и засунув крылья в карманы длинного плаща, замер Ворон. Из-под широкополой шляпы торчал острый клюв, делая его похожим на средневекового доктора. Заметив меня, Ворон помахал крылом.

— Беги! — закричал он. — Сюда, быстрее!

Боится? Но чего? Я оглянулся. Город почти совсем исчез. Дома искривлялись и теряли очертания, словно в кривом зеркале. Вместо города появлялась каменистая пустыня с торчащими из земли кольями. На кольях висели серые, будто присыпанные пеплом фигуры. Они трепетали на ветру, как надутые воздушные шары, и казались живыми.

На меня смотрели серые лица с безжизненными глазами, какие бывают у рыб на кухонном столе. Я попятился.

— Беги! — снова закричал Ворон.

Ближайшая ко мне фигура упала с шеста на землю. Поднялась на нетвёрдых ногах и, шатаясь, направилась в мою сторону. Затем это же проделала вторая, третья... Через несколько секунд множество мёртвых страшил, переваливаясь с ноги на ногу, шли ко мне. И отрезали дорогу к Ворону.

Не все они были похожими на людей. Среди толпы я заметил и животных, и совсем непонятных существ, а рядом появился... Кроля! Точно — старый придуманный длинноухий друг из детства моей сестры. Как-то раз она с лёгкой грустью показывала мне свои школьные рисунки. Я тотчас же узнал её Кролика — тот же бант на шее, тот же хвост, словно растрёпанный цветок пиона.

Только его глаза были мертвы.

Кроля раскрыл пасть, полную острых мелких зубов, и прыгнул на меня. Резкая боль пронзила ногу, потекла горячими потоками куда-то вниз, и я закричал.

Сестра говорила: будь сильным и всегда давай сдачи. Я изо всех сил стукнул Кролика кулаком по голове. Голова оказалось мягкая и податливая, как резина. Кроля лишь мяукнул, словно кошка, но зубы не разжал.

... И тогда я вспомнил про нож.

— Отпусти, — сказал я, сжимая оружие. Выскочившее лезвие блеснуло отражённым светом.

Из глаз предательски лились слёзы. Кроля не отпустил, и я ударил его ножом. Острие неожиданно легко прошло сквозь кожу, Кроля завизжал, дёрнулся и упал на спину, дрыгая лапами. Из раны на его шее вырвалось облако серой пыли, словно из перезревшего гриба-дождевика — наступи на такой, и он лопнет у тебя под ногами целой кучей спор. Пыль всё летела и летела, а Кроля всё сдувался и сдувался, пока не стал похож на снятую перчатку.

— Что это? Что происходит? — прошептал я.

— Это добыча Охотника, — сказал Ворон. Он оказался рядом, и мы замерли спиной к спине. Перья Ворона были колючими. — Он убивает воображаемых друзей и делает из них своих кукол. Бежим! Нет — поздно. Возьми! Держи, ну!

Ворон сунул мне в руку что-то тяжёлое и холодное. Револьвер.

— Это оружие Пса, — пояснил Ворон. — Ты должен стрелять.

— А ты?

— Я не могу. Я не способен спустить курок. Пёс просил передать оружие тебе, если он не вернётся.

Я вскинул револьвер. Мертвецы были совсем близко. Оружие дрожало в ладони, и я поудобнее перехватил его двумя руками.

— А где Пёс? — спросил я. — Почему он не вернулся?

— Пёс пошёл спасать твою подругу. Я говорил ему — не надо. Говорил, что он сам пропадёт. Ему не победить Охотника. Но Пёс, как всегда, не послушался.

Я вспомнил кровавое пятно на груди Пса. Надо было перевести дыхание и успокоиться. Как в тире. Когда папа был жив, мы ходили с ним в тир. Дыши спокойнее, шире расставь ноги, говорил он. Вдох-выдох... Почувствуй свою мишень.

Спусковой крючок оказался тугим, и нажимать на него пришлось обоими указательными пальцами. Раздался грохот, револьвер едва не вырвало у меня из рук. Голова ближайшего из моих преследователей лопнула, выпуская облако пыли, и он забился на земле. Его визг слился с шумом ветра и топотом ног. Враги все разом бросились на нас.

Мы бежали, и я стрелял, оставляя позади бьющиеся на камнях тела. Затем менял пустые гильзы в барабане револьвера на патроны, которые подавал мне Ворон, и снова стрелял, пока мы не спустились со скал и ноги не стали увязать в мокром песке. Враги отстали, оставшись на границе твёрдой земли.

Мы шли по берегу к городу, и багровые крабы разбегались по сторонам каплями живой ртути. По ноге стекала кровь, оставляя за нами цепочку следов. В вышине ползли тучи, свет и тень сменяли друг друга.

— Зачем вы ушли от меня? — спросил я.

— Ты вырос и должен был завести настоящих друзей, — ответил Ворон, поправляя шляпу. Он часто поддерживал её крылом, чтобы не сдуло ветром. — Но вместо нас ты придумал Унгелину.

— Или Еву-Лотту, — сказал я.

— Да.

— Или...

— Имена не важны, — перебил меня Ворон. — Это я во всём виноват.

Ветер всё же ухитрился сорвать его шляпу, и Ворону пришлось её догонять. Он был похож на чёрную курицу, смешно размахивающую крыльями.

— Почему ты так считаешь? — спросил я, когда Ворон вернулся.

— Это я позвал Охотника.

Ворон поднял голову вверх и сделал вид, что наблюдает за ползущей по небу тучей. Туча была похожа на огромного кракена, который случайно забрался в небеса и забыл, как вернуться обратно.

— Понимаешь, — тихо добавил Ворон, — его приход в таких случаях неизбежен. Он делает то, что должен. Делал... Но сейчас он, кажется, слегка не в себе.

Ворон опустил голову. Я заметил, что у моего друга глаза разного цвета — жёлтый и голубой. Как у кошки. Я уже успел это забыть.

— Да что я говорю, Охотник совершенно спятил! Он не уводит друзей с собой! Теперь он их убивает! Делает из них чучела! Он убивает всех, понимаешь! Оставляет за собой лишь кровь и детские слёзы. Пёс сказал, что с ним справится, и ушёл сегодня на рассвете. Обещал позвать тебя на помощь, если не получится. И ты пришёл. Значит, Пёс, скорее всего, уже мёртв. Прости меня, что всё так вышло.

Из жёлтого глаза Ворона скатилась слеза и замерла на кончике клюва. Я вытер её своим шарфом, не спрашивая у того разрешения.

— Когда он забрал Еву-Лотту? — спросил я.

— Вчера вечером. У нас ещё есть время её спасти. Мне кажется, я всё ещё слышу, как она зовёт на помощь.

— Так чего мы так медленно идём?! Он в городе, да?

— Да. Охотник устроил там своё... логово. Сейчас время прилива. Все разбежались. Не из-за воды, конечно, — из-за Охотника. Ты видел тех, кто не успел от него спастись.

— А где Крыса? — неожиданно вспомнил я.

Ворон помрачнел.


* * *


Город затапливало водой и вечерней мглой. Океан иногда поднимался до колен, и тогда казалось, что ног касаются склизкие щупальца тварей-из-глубины. Нас сопровождали тени рыб, словно призраки Океана. Они бесшумно проплывали мимо, вяло шевелили плавниками и открывали рты.

— Он рядом, — прошептал Ворон. — Слышишь?

— Нет, — я покачал головой.

— Иди сюда.

Ворон прижался к стене дома и осторожно выглянул за угол. Я последовал его примеру.

Во дворе между низкими одноэтажными домами мы увидели Охотника. Он стоял к нам спиной, склонившись над вытащенным на улицу кухонным столом. Невдалеке была большая клетка — в таких обычно держат кур. Или злых собак.

Но в этой клетке был мой Пёс. Он стоял на четырёх ногах, как дикое животное, и от отчаянья грыз металлические прутья. Рядом с Охотником замер Крыса. Он держал поднос с инструментами, которыми обычно пользуются врачи во время операций.

«Крыса ушёл к Охотнику, — сказал тогда на берегу Ворон. — Он нас предал».

Крыса казался маленьким и подавленным. Поднос мелко дрожал в его руках.

— Стреляй, — прошептал Ворон.

Я поднял револьвер. Охотник выпрямился и требовательно протянул руку к Крысе.

— Скальпель, — сказал. Его рука в жёлтой перчатке была запятнана кровью.

Курок моего револьвера предательски щёлкнул. Охотник замер и оглянулся.

... Я ожидал, что его лицо будет мне знакомым. Что он будет похож на друга моей сестры или на папу Сашу. Но на голове Охотника была безликая белая маска, гладкая и блестящая, как зеркало. Крыса взвизгнул и выронил поднос — тот бултыхнулся в воду.

— Я слышу твоё дыхание, мой мальчик, — сказал Охотник. — Оно полно страха. Но не надо бояться. Когда ты вырастешь — потерпи, осталось ещё совсем чуть-чуть, время летит быстро, — то поймёшь, как я помог тебе и как помогаю вам всем. Пора взрослеть, мой мальчик.

Охотник приподнял левую руку, и я увидел, что он держит за волосы окровавленную девочку.

Унгелина...

Ева-Лотта...

Серафима...

Как говорил Ворон, имена не важны. Она была ещё жива, но без сознания. По её шее змеился глубокий разрез, девочка хрипло дышала, и с каждым её вздохом кровь багровыми струйками вырывалась из раны и заливала белую рубашку.

— Отпустите её, — сказал я. Голос предательски дал петуха. Револьвер дрожал в руках.

— Наверное, в твоих глазах я убийца и псих, но это не так, — сказал Охотник. Казалось, он не замечал направленного на него оружия. Сквозь маску его лица не было видно, но я понял, что Охотник улыбается. — От детских якорей в сознании надо избавляться. И чем скорее, тем лучше, иначе в будущем это чревато проблемами. Можешь называть меня доктором.

— Убей его! Прикончи эту тварь! — хрипел Пёс, кидаясь на прутья.

Из его рта вылетала кровавая пена. Только сейчас я заметил, что вода вокруг красна от разлитой крови. Кровь была повсюду — ореолом расплывалась у клетки Пса, клубилась около ног Охотника, оставляла багровый след за пятящимся Крысой.

— Отпусти её! — снова повторил я. На этот раз мой голос был гораздо твёрже.

— Мой дорогой мальчик, — сказал Охотник, — ты делаешь большую ошибку.

Он поднёс скальпель к шее Унгелины.

... И тогда я выстрелил. Револьвер дёрнулся, пуля проделала дыру в груди Охотника. Выплеснулась кровь. Охотник согнулся пополам и закашлялся.

— Глупый мальчишка! — он выпрямился и шагнул ко мне. — Придуманным оружием меня не убить.

Новый выстрел! На этот раз пуля попала Охотнику в голову. Маска слетела в воду.

У Охотника не было лица. Под маской оказалась розовая гладкая плоть с вырезами глаз, носа и рта. Ко мне приближалось безликое существо.

— Дурак! Отдай сюда! — Охотник вырвал у меня револьвер и наотмашь ударил по лицу. Я упал в воду. — Придуманная тобой девчонка станет моим последним экспонатом! Последним, понимаешь? Я забираю те эмоции, которые вы вкладываете в своих несуществующих друзей! Надежду, любовь, дружбу! Всё! — Охотник склонился надо мной. Я чувствовал его дыхание. Оно пахло плесенью. — Мне, чёрт возьми, приходится жить вашими чувствами, так как свои я давно растерял! Вон, видишь того плюшевого медведя?!

Он схватил меня за волосы и повернул вправо. Я увидел, что к стене дома прислонён шест, а к нему привязан серый мертвец, напоминавший игрушечного медвежонка.

— Он станет моей добротой, — продолжил Охотник. — Я отнесу его в пустыню и добавлю в свою коллекцию. И перестань плакать! Мужчины не плачут.

Мой шарф изогнулся и цапнул Охотника за руку. Тот раздражённо сорвал шарф у меня с шеи и отбросил в сторону.

— Ворон, помоги! — закричал я.

— Нет, — рот-прорезь Охотника искривился в ухмылке. — Ворон тебе не поможет. Он сам позвал меня, а потом решил, что ни при чём. Но так не бывает. Он убежал, едва начался наш мужской разговор. Так что мы остались вдвоём. Ты ведь хочешь стать настоящим мужчиной? Хочешь, да?

Он погрузил мою голову под воду, и я начал задыхаться, пуская пузыри. И вдруг сквозь наползающую пелену я увидел, как кто-то тёмный прыгнул на шею Охотника. Мой мучитель вскрикнул, разжал руки, и я смог вынырнуть на поверхность. В голову Охотника, расцарапывая кожу до крови острыми когтями, вцепился Крыса.

— Вдвоём, да?! — визжал он. — Вдвоём?! Ты забыл, что я тоже его друг! Пусть я и Крыса!

Охотник пытался сорвать Крысу с головы, но тот был вёртким, как мангуст, поймавший змею.

— Дай мне своё оружие! — закричал Крыса, впиваясь зубами в ладонь Охотника. — Быстрее!

Я бросил ему выкидной нож. Крыса ловко поймал его на лету, взмахнул лапой, и на шее Охотника распахнулась рана. Охотник схватился за неё обеими руками, кашляя и захлёбываясь кровью, пошатнулся и рухнул в воду. Крыса успел отпрыгнуть в сторону и замер с ножом в руке.

— Вот тебе реальное оружие! Вот так! Выкуси, тварь! — шептал он.

Я подхватил плавающий на воде шарф и подбежал к Унгелине, чтобы перевязать её рану.


* * *


— Как же ты вернёшься? — спросила она, когда мы шли по ночному городу. — Как найдёшь нужное зеркало?

Рука Унгелины была мягкой и мокрой от брызг Океана. Вокруг нас всё было затянуто темнотой. Безлюдные дома по сторонам дороги возвышались тёмными громадинами, отовсюду доносились тихие звуки. Это шёпот реального мира слышался сквозь висящие в домах зеркала.

Позади, деликатно отстав, шли Ворон, Крыса и Пёс, с момента гибели Охотника не сказавший ни слова. Я знал, что они не пойдут со мной. Мои воображаемые друзья, даже Унгелина, останутся в Зазеркалье навсегда.

«Тебе нужно возвращаться одному, — сказал на прощание Ворон. Он почему-то не хотел встречаться со мной глазами. — Но мы всегда будем рядом, стоит лишь посмотреть в зеркало».

— Слышишь? — сказал я Унгелине.

— Что именно? — спросила она. Интересно, какие у неё сейчас волосы? Может быть, цвета ночной воды?

— Пилильщик, — прошептал я. — Жук-пилильщик тикает в моём шкафу. Я слышу его пение и легко найду дорогу обратно. Даже если для этого придётся разбить старое зеркало, я никогда не стану злобным троллем.

Я замолчал на мгновение и добавил:

— Не беспокойтесь, друзья. Я скоро буду дома.


Выбрать рассказ для чтения

47000 бесплатных электронных книг