Аиша Саид

Улыбка

Музыканты настраивали свои струнные инструменты, барабаны табла[1] и лютни, в мраморном танцевальном зале, в нескольких шагах от комнаты, где моя служанка Симран заканчивала шнуровать корсаж моего шелкового платья. Легкий занавес скрывал нас от посторонних взглядов.

— Почти закончила? — спросила я.

— Еще немного осталось, — она опустилась на колени и застегнула золотые браслеты на моих щиколотках.

— А изумрудные серьги? — я внимательно осмотрела себя в зеркале, от цветов белого жасмина в волосах до шелкового наряда цвета распустившихся цветов граната, подчеркивающего изгибы моего тела. — Они будут сочетаться с этим платьем? Ведь правда?

— Все идеально, как и вы. Они все равно будут смотреть только на вас.

Это был наш обычный ритуал. Так повелось с тех пор, как мы познакомились, когда я только приехала и стала наложницей принца Карима. Два года она наливала мне ванну. Она готовила мне еду. Когда я тревожилась, Симран меня успокаивала. Обычно она успокаивала мои нервы так же предсказуемо, как горчично-желтые канарейки, которые каждое утро щебетали у меня на балконе, но сегодня я хмурилась, глядя на свое отражение.

— Что-нибудь случилось? — спросила Симран.

— Нет. Ничего.

Симран всегда хранила мои секреты, но сегодня я не хотела огорчать ее своими расстроенными чувствами.

Свет, льющийся из-за тонкого занавеса, стал ярче. Голоса прибывающих гостей эхом отражались от стен. Две керосиновые лампы, освещавшие эту комнату, были специально рассчитаны на то, чтобы не привлекать внимания к моим сборам за сценой. Я должна была оставаться в тени до самого последнего момента.

— Его гость вернулся, — прошептала Симран, поправляя цветы в моих волосах. — Я слышала сегодня утром, что принц очень тревожится из-за него.

Я кивнула, так как уже знала об этом. Принц Карим шепотом сказал мне об этом сегодня утром, когда мы лежали, обнимая друг друга, на кровати под балдахином за задернутыми бархатными занавесами, скрывающими нас от всего мира. Это был не обычный гость, а влиятельный купец, у которого имелись связи на торговых маршрутах, в которых нуждалась королевская семья для расширения своей империи.

— Если я не решу этот вопрос до возвращения отца, он обвинит во всем меня. Мои братья уже плетут заговор, чтобы лишить меня статуса законного наследника, — сказал принц.

Я его утешала, напоминала Кариму о его высоком положении. Я процитировала слова Руми[2]: «Иди, но не туда, куда тебя гонит страх».

Он улыбнулся, у него расслабились плечи, тревога будто испарилась с его кожи.

— Ты пойдешь вместе со мной, чтобы с ним поздороваться? — спросил он. — Это ведь ради тебя он согласился приехать так далеко и встретиться со мной.

— Конечно, — не всем оказывали эту честь — посмотреть на девушку, ножки которой летают в танце. Я надела лучшее шелковое платье с золотистыми переливающимися шароварами, чуть-чуть нарумянила щеки и подвела глаза перед тем, как приветствовать гостя у входа во дворец. Я улыбнулась и поклонилась. Проводила гостя в его комнату и принесла ему чай. У него были блестящие зеленые глаза, как у Симран, и золотисто-каштановые волосы, как у моего отца, цвета пшеницы. Мое сердце сжалось при воспоминании о широких плечах отца и его низком, грудном смехе. Я налила этому человеку чаю и размешала сахар. Ни к чему вспоминать прошлое, лучше сосредоточиться на той реальности, в которой я сейчас живу.

Не в первый раз я помогала принцу Кариму очаровывать его гостей; это входило в обязанности наложницы. И не в первый раз я почувствовала на себе взгляд Карима, который наблюдал за нами издали. Когда я подняла взгляд, он стоял там в своей курте темно-зеленого цвета, скрестив руки на груди, губы его были сжаты в тонкую, прямую линию, и он следил за мной из открытой двери.

— Что-то не так? — спросила я потом, когда присоединилась к нему.

— Ты разговаривала с ним очень непринужденно, — сказал он, не глядя мне в глаза.

— Я прислуживала ему, потому что ты меня попросил, мой принц.

Он ничего не ответил.

— Я делаю все для того, чтобы угодить тебе, — я шагнула вперед и сжала его руки в своих ладонях.

— Это правда? — он уставился мне прямо в глаза обжигающим взглядом.

— Да.

— Значит, твое сердце принадлежит мне? И никому другому?

— Я принадлежу тебе, не так ли?

Он улыбнулся в ответ и притянул меня к себе. Темные тучи, затмившие его лицо, исчезли. Я старалась отогнать прочь тьму, окутавшую также и меня. Я сосредоточилась на его шутках, смеялась в нужные моменты. Я отвечала на его поцелуи, когда он тянулся ко мне. Но будет ли так между мной и принцем всегда? Я тщательно выстраивала наши взаимоотношения, удовлетворяла его малейший каприз, а он ни в малейшей степени не заботился о том, как на мне отражается его ревность.

— Я и еще кое-что слышала, — Симран вернула меня в настоящее. — Тарек сказал, что принц надеется — твой танец сегодня вечером заставит купца принять окончательное решение до того, как вернется отец Карима.

Я была лучшей танцовщицей того времени, и это не пустая похвальба. Именно мои танцы в конце концов привели меня в этот дворец. Всего два года назад я участвовала в местном празднике, который король Хамад устроил в честь рождения своего последнего ребенка. Я слышала звуки лютней и других струнных инструментов, и видела танцующих девушек. Я будто вдыхала музыку в тот день, и, как это часто случалось, музыка подхватила меня. Небольшая толпа собралась, чтобы посмотреть на меня. Люди хлопали и кричали, когда музыка закончилась. Я смеялась и кланялась, а потом отправилась гулять со своими друзьями. Я не знала, что принц в тот день смотрел на меня из алькова своей спальни во дворце. Не знала, что он видел, как я остановилась у прилавка с поэзией, и любовался моей улыбкой, когда я водила руками над свитками. «Твоя улыбка была похожа на сад жасмина в полном цвету», — сказал он мне позднее. Поэтому он назвал меня Ясмин.

Он не принуждал меня жить здесь, это всем понятно. Меня пригласили. Приглашение — послание на бумаге с золотым тиснением — принес гонец на следующий день после праздника. Но мои родители не знали, можно ли отказать принцу, поэтому я поехала.

Воспоминания о родителях и сестрах все еще вызывали боль в моем сердце. Много раз я чуть не поехала их навестить, но я слышала достаточно историй о других наложницах, фаворитках других принцев в этом дворце, и знала, что возвращение домой может быть не только сладким, но и горьким. Приезд домой, в глиняную хижину, с золотом на руках и на шее, может поколебать самую сильную любовь, затуманить завистью самые любящие глаза. Я не была уверена в последствиях этого решения. Я принадлежала принцу. Это моя жизнь. Лучше смириться с этим, вместо того чтобы тосковать о тех тропах, которые никогда не станут моими.

Честно говоря, я была вполне счастлива. Я была желанной для принца. У меня были платья любого цвета, какого только пожелаю, из шелка, жоржета и шифона, сшитые по моей мерке. Я гуляла по великолепно ухоженным садам и среди мраморных колонн, которые, казалось, доставали до небес, с бриллиантами в мочках ушей. Стражники всегда выполняли мои просьбы, потому что знали, перед кем им придется отвечать, если у меня будет повод для жалоб. В первые месяцы после приезда принц Карим за мной ухаживал. Он дал мне ключи от своей закрытой библиотеки и позволил выбирать любую книгу по своему выбору. Он давал мне свитки со стихами, и мы гуляли под платанами во внутреннем дворе дворца, рассказывали друг другу истории и шепотом поверяли свои секреты, когда ночь была душной, и аромат жасмина окутывал нас обоих. Я сама первой поцеловала его.

Хотя я скучала по моей прежней жизни, принц Карим обо мне заботился. Он любил меня. И из всех своих братьев он был самым справедливым и лучше всех подходил на роль будущего короля. Сегодня ночью я прогоню прочь тревожное чувство, нарастающее в моей душе, и сыграю свою роль для него и его империи. Сегодня я буду танцевать для его гостя лучше, чем когда-либо в жизни. Я заставлю его сердце взмыть в небо. У купца не останется другого выхода — только сказать «да» на все пожелания принца Карима.

Когда я двинулась к занавесу, Симран пошла следом за мной, поправляя вуаль, а потом набила мои карманы цветами жасмина, которые будут вылетать оттуда во время каждого пируэта, оставляя в воздухе чудесный аромат.

— Ты готова? — спросила она. — Все уже расселись.

Я посмотрела на нее. Мы с Симран так похожи, что многие нас путали поначалу, когда я только поселилась здесь. Ее мать была одной из служанок королевы. Симран выросла за этими стенами. За два года, которые я провела во дворце, я ни разу не видела, чтобы она выходила отсюда. Я часто чувствовала к ней жалость, но мы ничем не отличались друг от друга, не так ли? Мы обе служили принцу. Мы обе принадлежали кому-то другому, а не только себе.

— Симран, — спросила я ее, — ты когда-нибудь чувствуешь себя здесь как в ловушке?

— В ловушке? — переспросила она. — Но почему?

— Ты не думаешь о том, какой была бы жизнь, если бы нас не заставляли жить в этих стенах?

— Моя мать говорит, что у нас счастливая судьба. Окружающий мир полон лишений. Надо тяжело трудиться, чтобы добыть еду, одежду, обувь. Здесь удовлетворяют все наши потребности. Нам повезло, тебе и мне. И, кроме того, — сказала она, — здесь Тарек. У меня нет причины покидать эти стены.

Снаружи заиграла музыка. Уже не осталось времени для подобных мыслей. Я шагнула из-за газового занавеса в танцевальный зал.

Голоса сразу же стихли. Сегодня зрителями были сплошь мужчины. Они сидели на подушках из тафты вокруг пространства для танца. Принц Карим сидел на своем золотом троне. Его борода была коротко подстрижена, на голове золотая корона с рубинами. Рядом с ним сидел почетный гость, который так и впился в меня взглядом.

Я поклонилась и сложила ладони в приветственном жесте. Потом заиграла музыка. Сначала ситар[3], потом табла, а потом лютня. Я выдохнула, так как музыка прогнала мои встревоженные мысли — она всегда так на меня действовала. Когда она достигла крещендо, я начала танец. Я кружилась и делала пируэты. Я опускалась на колени и поднимала руки к небу, потом снова поднималась и кружилась в такт музыке. Я улыбалась моему принцу и наблюдала за тем мужчиной, на которого мне надо было произвести впечатление. Он сидел с прямой спиной, скрестив руки на груди. А потом я позволила музыке захватить меня. Я уже танцевала не для этих мужчин, не для этого гостя, и даже не для принца Карима. Я летала и парила для себя, для мамы, для моего учителя, который показал мне, на что способен танец.

Наконец музыка стихла. Я поклонилась, украдкой бросив взгляд на зрителей. Как я и ожидала, самодовольное выражение исчезло с лица гостя. Его глаза были широко раскрыты от восхищения. Он хлопал принца по спине и что-то шептал ему на ухо.

Голоса эхом отражались от стен. Я сложила ладони вместе и поклонилась. Ни одной ошибки, даже самой маленькой, которую никто бы не увидел, но из-за которой я бы переживала много дней.

Но глаза принца Карима прищурились. Вместо того чтобы поднять руки в знак похвалы, он скрестил их на груди. Вместо любви я увидела ненависть.


* * *


А теперь та история заканчивается, а эта начинается. Теперь вы видите меня в этой сырой башне. Меня привел сюда Тарек, тот стражник, которого любила Симран. Тот, который вчера схватил меня своими грубыми руками за запястья, вытащил из туалетной комнаты, провел через внутренний двор и поместил сюда глухой холодной ночью.

Вода стекает тонкими струйками с краев башни; зеленые лишайники растут вдоль трещин в стене. Кирпичи здесь такие старые, что время от времени стена крошится, и пыль сыплется с потолка на мои волосы. Дверь сделана из стали. Двадцать три разных засова надежно запирают ее. Когда-то на моих запястьях звенели золотые браслеты, теперь вместо них надеты кандалы.

Мои слезы высохли после прошлой ночи; я впала в оцепенение. У меня было много времени на размышления, но я могу думать только об одном: после всего, что между нами было, после всех его сделанных шепотом признаний о том, как много я для него значу, он отверг меня без объяснений.

Я ничем не заслужила это, какое бы недопонимание ни возникло между нами. И все же — я здесь.

Единственное окно в этой башне забрано толстой железной решеткой, но сквозь нее я вижу края розовых стен дворца и листья платана. Сегодня утром сюда проникал солнечный свет. Вскоре солнце сядет, и станет темно.

Я вздрагиваю от внезапно раздавшегося шума за стеной башни. Рабочие вернулись. Они ворчат, накладывая и замешивая глину. Они усердно трудились снаружи с самого моего появления здесь. Клали кирпичи, ряд за рядом, все выше и выше. Мой отец был каменщиком, я узнаю этот звук.

Дверь со скрипом открывается. Тарек входит в камеру. На нем его обычные темные доспехи. Он вносит поднос с чечевицей и хлебом, ставит его у моих ног и наклоняется, чтобы ослабить цепи, и я могла поесть.

— Тарек, — умоляю я. — Поговори со мной. Скажи мне, что я сделала?

Он ничего не говорит. Поднимается и собирается уйти.

— Прошу тебя! — умоляю я его. — Ради Симран, пожалуйста, скажи мне. В чем дело? В чем мое преступление?

— Как будто ты не знаешь!

— Не знаю, клянусь жизнью моей матери!

Он пристально смотрит на меня.

— Твоя улыбка.

— Моя улыбка?

— Ты его выдала. Купец заметил твою улыбку и увидел реакцию принца Карима. Он понял, что произошло. И попытался использовать это, чтобы поторговаться с принцем Каримом. Ты знаешь принца. Он никогда не проигрывает, — Тарек кивает в сторону окна. — Те люди, снаружи. Они строят стену для тебя. Принц Карим собирается похоронить тебя заживо.

— Понимаю, — тихо говорю я.

— Лучше было не знать, правда? — спрашивает он. Его голос звучит мягче.

Эхо шагов Тарека замирает вдали. Мое сердце обдает горячей волной, будто на него плеснули кипятком. Я спала в постели принца Карима. Я утешала его стихами. Я принимала его гостя. Я танцевала для него. Принц всегда говорил, что я принадлежу ему. Я раньше думала, что эти слова защищают меня, что я в безопасности, но теперь я поняла: принадлежать ему означает, что он может отправить меня туда, куда ему захочется — в свою постель или в эту сырую башню. Принадлежать ему — это не любовь. Это никогда не было любовью.

Я меняю позу на скамье. Цемент остывает, когда приближается вечер, и солнце наконец ускользает за горизонт. Каменщики закончили работу, а тяжелое железо сжимает мои щиколотки. Я уверена, через многие годы, когда будут рассказывать мою историю, вам поведают, как другие девушки из гарема завидовали моему положению. Как они жаждали завладеть моими серебряными и золотыми браслетами, моими серьгами со светлыми аметистами. Но это ошибка. Даже Симран не завидовала мне. Теперь я понимаю почему: быть самой любимой — это значит, что, когда любовь превратится в ненависть, ненависть обожжет так же сильно.

Дверь со скрипом открывается. Но это не Тарек вернулся, чтобы унести мою нетронутую еду.

Это принц Карим.

Он бросается ко мне. Принц одет в королевский синий камиз с вышивкой золотом по краям и изящно скроенные шаровары. Его корона, как всегда, у него на голове.

— Ясмин!

Он смотрит на цепи на моих щиколотках, руках и талии. Не говоря ни слова, он достает свое кольцо с ключами и опускается передо мной на колени. Он отпирает замки, снимает металл с моего тела, пока последняя цепь не падает на пол. На моей коже остаются воспаленные красные ссадины.

— Тарек за это заплатит, — тихо говорит он. — С тобой все в порядке?

— Разве это был не твой приказ?

— Ну, да. Наверное, мой, — он качает головой. — Но приказ был дан только для отвода глаз. Он должен был понять, что я имел в виду, — Карим дотрагивается до моего запястья. Я вздрагиваю от боли, но он, кажется, этого не замечает.

— Я хотел все объяснить раньше, но все за мной следили. Не было времени. Он все понял, Ясмин.

— Улыбка.

— Да, — он проводит рукой по моим волосам. — Твоя улыбка, которая лишает меня способности действовать и думать. Он увидел, как ты мне улыбнулась, и понял, что ты — не простая танцовщица. И он захотел получить то, на что не имел права. Он захотел, чтобы эти улыбки принадлежали ему.

— И за его желания я умру.

— Умрешь? — он несколько мгновений смотрит на меня, потом хохочет. — Позволить моей любимой умереть? Я дал ему понять, как далеко я могу зайти, чтобы защитить то, что принадлежит мне. Он подписал соглашение сразу же, когда увидел, как тебя уводят. Утром я всем объявлю, что прощаю тебя. Мои подданные будут прославлять мое милосердие, а ты к ночи вернешься в мои объятия.

Он смотрит на меня. Улыбка, полная надежды, играет у него на губах. Что он хочет от меня услышать? Он ждет благодарности?

Он привлекает меня к себе, его рука обхватывает мою талию подобно железу кандалов.

— Как этот человек дерзнул просить такое! Я знаю, что ты скорее дашь закопать себя живой, чем будешь принадлежать другому мужчине, а не мне.

Я упорно смотрю на цементные блоки этой башни. И ничего не говорю.

— Ты не можешь вечно сердиться, — он целует меня в лоб. — Ты слишком меня любишь.

Я смотрю на свои ладони в засохшей грязи, потом поднимаю на него глаза.

— Да? — тихо спрашиваю я.

— Что?

— Я тебя люблю? — я поднимаю на него взгляд.

Его глаза широко раскрываются, как будто я дала ему пощечину. Я должна быстро извиниться — мама всегда говорила мне, что расположение мужчин так же мимолетно, как прохладный бриз, — но правда в том, что я не хочу просить прощения. Правда в том, что, возможно, только после того, как он снял золотые браслеты с моих запястий и ножные браслеты с ног, я прозрела.

— Ты в шоке, — качает он головой. — Ты меня любишь. Любишь. Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо другой.

— А ты совсем меня не знаешь.

— Ясмин...

— Мое имя не Ясмин. Меня зовут Назим Бегум. Это имя мне дала мать, когда я родилась. Так звали мою бабушку. Я живу в этом дворце, потому что ты увидел, как я танцую, и сорвал меня, как цветок для своей вазы. Все, что я делала, каждое стихотворение, которое я читала, каждый наш поцелуй, — это результат твоего выбора. Я принадлежу тебе, да. Но любить тебя? Как я могу тебя любить, если я не свободна?

— Что с тобой? — он пристально смотрит на меня. — Кирпичная могила снаружи — для тебя. И любой из моих братьев отправил бы туда свою наложницу не задумываясь. А я обещаю простить тебя и обеспечить тебе жизнь в покое и довольстве. Ты ни в чем не будешь нуждаться. Сколько девушек пожелали бы поменяться с тобой местами и жить той жизнью, которую я тебе даю?

— Я не сказала, что это плохая жизнь. Я сказала, что не люблю тебя.

— Это из-за моего отца и из-за того, что бы он сказал, если бы узнал о нас? — спрашивает он. — Я собирался рассказать ему о моих чувствах к тебе в этом месяце, как только он вернулся бы. Я собирался сказать ему, что хочу сделать тебя своей женой. Я никогда не был так счастлив, как теперь, когда ты вошла в мою жизнь.

— Ты не понимаешь, — я покачала головой. — Спасешь ли ты мою жизнь, женишься ли на мне, или отправишь в могилу из кирпича, еще живую, это будет твой выбор.

— Ты понимаешь, как я рискую? — его лицо горит от гнева. — Отец может пригрозить лишить меня права наследования, а ты говоришь, что твое сердце мне не принадлежит?

— Пока я живу в этих стенах, я не свободна. Мое сердце — это все, что я могу отдать по своей воле.

Он делает шаг назад, но я смотрю прямо в его горящие глаза. Словно порыв ветра проносится сквозь него, и лицо его мрачнеет. Молчание падает между нами. Холодные капли воды падают где-то вдали.

— Тогда оставайся свободной, — решительно произносит он. — Тарек будет за дверью — на тот случай, если ты одумаешься до рассвета.

Он поворачивается к запертым дверям и стучит один раз. Дверь открывается.

Он уходит.

Наступает ночь. Звезды сверкают за решеткой окна. Металлическая дверь вибрирует, ключи поворачиваются в замках. Может быть, Тарек несет мне послание от принца. Или, возможно, он пришел, чтобы в последний раз принести мне еду.

Было бы очень легко успокоить принца и попросить прощения. Я только должна сказать, что обстоятельства помутили мой рассудок. Он бы меня простил.

Но когда замки отпираются, на меня снисходит странный покой. Если мне предстоит умереть, как любому живому существу, то, по крайней мере, я покину эту землю, сохранив достоинство.

Дверь открывается.

Тарек входит в камеру. За его спиной стоит Симран, одетая в ночную тунику.

Она поспешно подходит ко мне.

Не успеваю я сказать ни слова, как она говорит:

— Я выведу тебя отсюда, но мы должны спешить.

— Симран, — бормочет Тарек. Его руки скрещены на груди, брови нахмурены. Симран мягко сжимает его руку и улыбается, потом оборачивается ко мне.

— Пойдем, — она делает мне знак следовать за собой в дальний угол камеры. Там она нажимает на серую стену, и стена раздвигается. За ней туннель. Узкий серый туннель.

— Эти туннели идут под всем дворцом, — говорит она. — Я играла в них ребенком, я знаю, что все они выходят в овраг. Туннель выведет тебя на свободу.

— Симран... — голос мой замирает.

— Ты только сегодня вечером спросила у меня, покинула бы я дворец, если бы могла, — в ее голосе звучит нежность. — Я могу уйти. Я остаюсь ради матери, и, — она улыбается Тареку, — моя жизнь здесь. Я предпочитаю остаться. Но ты, — она смотрит на меня, и глаза ее блестят, — ты можешь уйти.

— А Тарек? — я бросаю на него взгляд. — У тебя не будет неприятностей?

— Принц Карим сам снял с тебя цепи, — Тарек пожимает плечами. — Ты нашла туннель, о существовании которого я не мог знать.

Я смотрю в открывшуюся передо мной темноту. Остаться легче. Я могу просто поговорить с принцем, еще не поздно. До вчерашнего дня я и не думала, что уйду. Что ждет меня впереди?

Что готовит мне будущее?

Я обнимаю Симран. И вхожу в туннель.

Я улыбаюсь.


-----

[1] Парные индийские барабаны.

[2] Мавлана Джалал ад-Дин Мухаммад Руми (1207–1273) – выдающийся персидский поэт-суфий.

[3] Ситар – струнный щипковый музыкальный инструмент.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг