Александр Зорич

Ночь в палеонтологическом музее

1


— Что значит «травоядный»? — Лицо Рафаэля Каримовича из младенчески-розового с нежным жемчужным отливом, сообщаемым коже SPA-салонами, стало фиолетово-красным, как свекольник из бюджетного ведомственного буфета со скользящими по рельсикам разносами. — Этот наш новый динозавр — он травоядный?

— Травоядный, — сказала Аликс голосом, похожим на зазвучавшую изморось.

— Ты уверена?

— Уверена... Я в науке уже тридцать лет. Не считая кружка «Юный палеонтолог». Если кружок считать, тогда тридцать пять.

— Это дофигища, я не спорю... Но может, он все-таки не травоядный? Хотелось бы, чтобы динозавр был хищником. Нам нужен хищник! Только хищник... Хищный динозавр! Ну пожалуйста, Аликс! Ну будь же человеком! — Рафаэль Каримович поднял глаза к потолку и сжал оба кулака. Капризный мальчик просит маму купить новый дорогой гаджет. За эти гримаски, а также за общую квазимладенческую гладкость в музее его прозывали Бебик. Хотя, если бы спросили мнение Аликс, она бы назвала начальника Приматом.

Рафаэль Каримович был коммерческим директором палеонтологического музея. Но в палеонтологии он разбирался так же хорошо, как в алгебрах Ли или сортах ракетного диметилгидразина, то есть никак.

Именно по этой причине он называл всех ископаемых динозаврами, не исключая трилобитов с аммонитами, а всех сотрудников института величал на «ты», не исключая и Аликс, которая была старше его на восемнадцать лет.

(В январе Аликс стукнуло сорок восемь, и в паспорте она писалась Инессой Александровной Илотовой.)

— ...Причем этот хищный динозавр нам нужен срочно, — тем временем закончил визави и требовательно посмотрел на Аликс. Так смотрят на продавца, который забыл дать сдачу с крупной купюры.

— Я не совсем понимаю слово «нужен», которое вы только что употребили, — поправляя очки на переносице, бросила Аликс. Она царственно тряхнула седой, но еще достаточно густой для таких экранных жестов гривкой. — Наука не оперирует понятием «нужно». Она оперирует фактами. А факты таковы, что добытый нами в котловине Цайдам ящер ни в коей степени не является хищником.

— Да знаю, знаю, — досадливо отмахнулся Бебик. — Факты-фуяхты... Наука, видите ли, не оперирует понятием «нужно»! — Он небесталанно передразнил Аликс с ее заносчивой писклявостью тона. — Только вот жизнь — она, сука, понятием «нужно» оперирует, еще и как! И «нужно» сегодня таково, что скоро юбилей нашего основного спонсора, завода шампанских вин «Южный Край». А точнее, его директора, Феанора Григорьевича Залысина.

— Не вижу связи.

— А связь меж тем прямая!

— ?..

Не успела Аликс отметить про себя, что это «меж тем» с головой выдает в Бебике мальчика из хорошей московской семьи (четыре комнаты на Чистиках в доме над кинотеатром, два тупоносых авто на семью, худосочная филиппинская обслуга с глазами, как машинное масло), в то время как сам Бебик из кожи вон лезет, изображая такого вот простого чувачка из народа, знающего жизнь не по книгам, но по мандаринам и чурчхеле, как он спокойно сообщил:

— Сегодня, милая моя, представитель спонсора мне прозрачно намекнул, что мы должны назвать нашу февральскую находку в честь Феанора Григорьевича. Иначе спонсорской помощи нам больше, сука, не видать. А на одном бюджете мы долго не протянем.

С минуту Аликс молчала. Самое ужасное, что в принципе она была согласна назвать своего динозавра хоть бы и в честь шампанского. Лишь бы все было как было, без изменений.

Лишь бы ей давали иногда ездить по миру, попивая на праздники дешевое чилийское каберне.

Начисляли пусть микроскопическую, но зарплату.

Лишь бы ее башню из слоновой кости не трясли слишком сильно.

Но она знала, что соглашаться слишком быстро нельзя, потому что тогда соглашаться придется трижды на день.

Поэтому она помолчала минуту — навык вымолчки у нее был эпический еще со времен незадавшегося замужества — и сказала с франкмасонской какой-то торжественностью:

— Я согласна.

— Мало быть согласной, красавица! — Рафаэль Каримович ехидно сверкнул карими очами.

— В смысле? Пусть будет феанорус залысинус элеганс, я только «за». В чем проблема-то?!

— Проблема в том, что стыдно такое посвящать уважаемому человеку!

— «Такое» — это какое? Это же на латыни, не на фене! И я не виновата, что у него фамилия Залысин... Он с ней всю жизнь прожил. Наверное, уже привык.

— Да я не про это, подумаешь — фамилия... Я про то, что он травоядный, динозавр твой. А нужно, чтобы был хищник. Хищ-ник. Как тигр. Или как акула.

— Но почему?

— Потому что! Как можно быть такой тупой? — Бебик не просто вышел из себя, он из себя практически выскочил, подпружиненный внутренним давлением. — Вот, например, по телику говорят: «акула бизнеса»! Но никто не говорит «корова бизнеса»! Или «кролик бизнеса». Травоядные сосут! Что тут неясного?!

— Но это же не я придумала, что он травоядный! Это природа! Хотите, снова поднимем этот вопрос на следующем заседании? Будут прения, прозвучит аргументация, профессор Мокрищев...

— Не хочу прения, тем более Мокрищева не хочу, у него изо рта воняет, — отрезал Рафаэль Каримович, притом довольно зло.

— Тогда вот Дике... Нейросеть...

— Чего?

— Нейросеть. Ну, на компьютере. Она сделает экспертизу и выдаст независимое от моего, от нашего с коллегами, мнение: мы нашли кости хищника или кости травоядного? Или, может быть, медузы? Чтобы, значит, не только мой авторитет...

— Не. Ты там про дичь какую-то раньше сказала?

— Нейросеть называется «Дике». В честь древнегреческой богини правды.

— Как-как?

— Дике. Ди-ке. Богиня, что мужа к знанью влечет повсеградно, — по памяти процитировала Аликс из древнегреческого классика.

— Хорошо, пусть твоя дикая нейросеть скажет, что он хищник. И даст заключение... Какое-нибудь красивое... А пока уходи... Устал от тебя... Голова даже разболелась... Надо съездить отдохнуть...

На несколько секунд в кабинете повисла мечтательная тишина, наполненная запахом дубового веника и клубничного лубриканта.

— И помни: не докажешь, что динозавр был хищник, уволю нах. — В глазах Бебика сверкнул роковой огонь.

«Да разве вы юридически имеете такое право?!» — бросила бы на это Аликс заносчиво, в своих мечтах о себе.

Но в реальной жизни она, конечно, снова промолчала.

Потому что давным-давно знала: коммерческий директор их музея, внешне похожего на английский замок Боднам, а внутренне — на замок Кафки, имеет право на все-все-все.

Притом — не юридическое право.

А право альфа-самца.

«Альфача», как выражались юные посетители музея, слоняющиеся по его коридорам в очках аугментированной реальности.

— И тебя уволю, и эту твою нейросеть.

Это звучало бы как шутка, но Аликс вдруг вспомнила: чтобы мнение экспертной системы «Дике» считалось научным мнением и учитывалось при защите диссертаций, Дике пришлось формально оформить как сотрудника музея. С начислением зарплаты в один рубль.


2


Все минувшее лето Аликс провела в котловине Цайдам, что притаилась на северном уступе Тибетского нагорья, среди озер и горных хребтов, намалеванных с чокнутой рериховской основательностью.

Это было лучшее лето в ее жизни. И, без всяких яких, лучший август.

Хотя прилагательные «лучший» и «комфортный» в данном случае не были синонимами.

Ночами, случалось, температура падала ниже нуля, и Аликс, упорно ночевавшая в «командирском» джипе, прямо на сиденье, стучала зубами от холода даже в спальном мешке на гагачьем пуху, позаимствованном у подруги-альпинистки, основательно погрязшей в смене памперсов и стерилизации бутылочек для рано нагрянувших внуков.

А когда она замерзала совсем, то выходила из машины и принималась колоть малочисленные дрова своим Топором Древних Русичей, унаследованным от бывшего мужа-реконструктора. Ведь топливные брикеты из прессованных опилок, которыми запаслась экспедиция, закончились еще в первую неделю...

Котловина Цайдам была местом инопланетной красоты. И будь голливудские режиссеры менее изнеженными, будь они в состоянии пить говноводу и есть монгольскую говноеду, вдыхая душную пыль, из которой-то одной и состоял преобладающий летом северо-западный ветер, жить, вбирая давно не мытой кожей сновидческое какое-то безлюдье, они наверняка бы нашли местные пейзажи перспективными. А охряно-желтые, с карминными поясками солончаки да холмы — и лишь вдали, в акварельной дымке бугрятся бурые горы — достойными изображать очередное иномирье, по которому главгер после немягкой посадки широко и привольно шагает, козырьком приложив ко лбу руку — мол, подать нам сюда скорей базу джедаев!

Ночью, когда она пыталась заснуть после очередного суматошного дня, наполненного стоянием на коленях, инвентаризацией и скайпными переругиваниями с ближними и дальними — от музейного начальства и грантодателей из фонда «Коммерческая Наука» до таджиков-рабочих и монголов-поставщиков, — все же наконец засыпала, ей снилось, будто она слышит громкий шепот ручьев, сбегавших с гор, хотя до самих ручьев было пилить и пилить на командирском джипе (прочие экспедиционные машины были поскромнее и постарше и, может, и не осилили бы эту дорогу).

Наконец к середине августа они добыли его целиком — Probactrosaurus gobiensis ingens — такого же великолепно птицетазового и растительноядного, как и Probactrosaurus gobiensis, но вдвое большего, чем пробактрозавр гобийский, и имевшего значительно более длинное рыло. Зубы этой няшки были также острее и длиннее, что предвещало — в перспективе — докторскую диссертацию...

Это была удача, о которой Аликс грезила с тех дней, когда школьницей спешила в кружок «Юный палеонтолог», в то время как ее шустрые одноклассницы учились вырисовывать смоки айз, носить каблуки не шатаясь, тихарились у гаражей с ментоловыми сигаретами, слушали про «ай со ю дэнсин» и читали в первоинтернетиках про десять правил идеальной фелляции...

Наконец весь скелет пробактрозавра — ее пробактрозавра — был выложен в специальные немецкие ящики, каждый ценой с хороший комфортабельный гроб для представителя европейского аппер-миддл-класса.

Ящики грузили и грузили, а она сидела, тихая и счастливая, уперев подбородок в топорище Топора Древних Русичей, и жадно вдыхала всеми своими легкими запахи далеких можжевельников и глины. Резковатый, сумасшедший запах высохшего солончака, минеральный прохладный запах гальки. Ей хотелось навсегда запомнить этот густой, как молоко яка, восторг...


3


Среди коллег и подчиненных — аспирантов, докторантов и разновозрастных научных сотрудников, — с которыми Аликс никогда не водила близкой дружбы, она считалась почему-то бездетной старой девой, зависшей вне времени в своем благородном естественноисторическом сумасшествии. Почему бездетной, когда ее дочь Кристина от первого и единственного ее брака уже оканчивала МГУ? Бог весть. Никто ее ни о чем никогда не спрашивал. Ну, то есть совсем ни о чем.

В этой связи Аликс однажды открылась странная истина. В их палеонтологическом коммьюнити, поняла она, бытовал такой негласный уговор: многого достигшая женщина-ученый всенепременно должна быть некрасива, несчастна и одинока. Притом и сейчас, и в прошлом, и в будущем.

Лучше всего, чтобы такая женщина была безответно и платонически влюблена в заграничное палеонтологическое светило, в какого-нибудь Леннарта Линдбека или Уго Кока. В крайнем случае — влюблена в соотечественника, но обязательно достойного и безобидного, например, в директора по науке, девяностошестилетнего старца с шелковым платочком в жилетном кармашке, ветхого, но еще о-го-го какого веселого, с полной колодой шуточек вроде «Альцгеймер? Напомните мне, кто это?!». А еще лучше — когда ученая дама влюблена в открытого собственноручно динозавра, как Пасифая в бычка...

Прихлебывая мутный от пыли местный чай, Аликс думала о том, как печально, что она ни в кого не влюблена.

И особенно печально то, что с этим решительно нет никакой борьбы...

Потом она вытягивала свои короткие худые ноги к костру, в котором тлели можжевеловые бревнышки, и записывала в молескин какое-нибудь bon mot вроде «мое семейное положение: состою в палеонтологической экспедиции».

А в конце августа они вернулись в Москву — Аликс, «ребята» и ее пробактрозавр...


4


После разговора с Рафаэлем Каримовичем Аликс на ослабевших ногах вышла в прохладное полутемное фойе.

И тотчас уселась, хотя точнее было бы сказать — осела, близ автомата с джанк-фудом — она называла его «Сто Оттенков Сахара».

Аликс любила сиживать в фойе. Случалось, она выбирала место возле автоматов с кофе, иногда — возле автоматов с пивом. Хотя ничего никогда не покупала, даже воду — она знала, что единственный сорт воды, который там продается, является не минеральной водой, как полагают многие, а всего лишь фильтрованной водопроводной. Да, привыкшая к экономии Инесса Александровна считала верхом глупости тратить деньги на кое-как почищенную водопроводную воду!

Вдруг сквозняк заговорщически зашелестел листьями окрестных фикусов, и к автоматам подошла стайка из шести школьников раннеподросткового возраста.

На всех мальчиках были очки аугментированной реальности, которые они, судя по всему, ни за что не хотели снимать.

Однако голод и жажда все же заставили их — одного за другим — покинуть пылающий бирюзовыми зарницами и розовеющий силиконовыми сисями виртуальный мир. Они вынудили их вернуться в мир скучных фикусов, бесцветной тетеньки в шотландской клетчатой юбке и машины, обменивающей на печеньки выданные родителями деньги.

На лице Аликс появилась улыбка — она была искренне рада видеть мальчиков.

Дело в том, что в какой-то момент они — дети — совсем перестали по своей воле ходить в музей.

Именно в те черные годы закрылся кружок, долгие годы бывший гордостью музея и одновременно кузницей кадров, обеспечивающей, так сказать, преемственность поколений.

Все очень огорчались. Мол, где же наша смена? Где, наконец, влюбленные бездомные школьнички? Почему они больше не целуются — как раньше — у ног ископаемых гигантов?

Но рецептов «как вернуть самотек» никто предложить не мог (экскурсии-то по-прежнему тянулись, длинные и подневольные).

Это было тем более странным, что в культуре царила оголтелая ювентократия. Носить кеды стали даже пенсионеры, а в кафе всегда оставляли лучшие места для «студентов», чтобы, когда кто-то примется «фигачить луки», то есть фотографировать телефоном, место выглядело «молодежным», а устроиться на работу после тридцати становилось очень даже квестом и челленджем (эти словечки теперь выучили даже в домах престарелых, а то, чего доброго, принудительно эвтаназируют).

И тогда директор по коммерции, предшественник Бебика во всем, включая этнический бэкграунд, придумал гениальное.

Он поскреб по спонсорским сусекам и вскоре заключил договор с фирмой, занимающейся разработкой программного обеспечения для очков аугментированной реальности.

Было решено создать аттракцион, который позволил бы вернуть интерес вскормленных молоком биоса девочек и мальчиков к ископаемым формам жизни.

«Сделаем виртуальную реальность... Там наши экспонаты будут как живые... Пустим обучающие ролики про их жизнь, про то, как они питались, набивая за щеки листву... Про то, как мигрировали, как отвечали на вызовы времени... Про то, как охраняли свою экологическую нишу... Сюжетные такие ролики, чтобы удерживать внимание... Сами понимаете, желтыми костями и картинами маслом современных детей к себе не заманишь».

Сказано — сделано. Через год всем юным посетителям музея прямо возле кассы выдавались казенные «аугменташки».

И это было «вау!».

Количество самотечных детей вначале удвоилось, потом учетверилось и еще через год вернулось к докризисному уровню.


5


Вопросом, а что именно показывают в очках аугментированной реальности, Аликс никогда всерьез не задавалась.

И никогда не слышала, чтобы кто-нибудь из коллег о чем-то таком рассказывал.

Однако, по неясной причине, она была совершенно уверена, что там, в очках, крутят нечто вроде научно-популярных мультиков или компьютерных игр, в которые играл бойфренд ее дочери Денисочка, когда оставался ждать Крис за ее компьютером, где бродишь-бродишь по богато вырисованным сочно-глючным джунглям с мачете наперевес, ищешь-ищешь сокровища, и так час за часом, безо всяких событий, ну разве что хрясь-хрясь какого-нибудь доходяжного зомби...

Тем временем один из мальчиков небрежно бросил свой рюкзак и свои «аугменташки» на диванчик рядом с Аликс, а сам встал в конец очереди к автомату с раскрашенным сахарком. Мальчик этот — курносый, белобрысый, и сразу ясно, что фрондер и двоечник, — напоминал одновременно треть дочкиных одноклассников в том же возрасте. И на Аликс вдруг нахлынула слезливая ностальгическая мамкинская волна:

...вот она делает американские оладьи для друзей дочери, а один из них громко обещает ей, что пойдет учиться на палеонтолога, если там будут готовить такие штуки...

...проверяет уроки, с ужасом отмечая, что не помнит даже начатков геометрии, хотя знает наперечет названия костей сотен ископаемых гадин...

...моет пол перед днем рождения Крис, а на мобильник трезвонит завхоз Салим: через пять минут после полуночи завалился главный скелет мамонта, а по расписанию в этот день за безопасность экспонатов несет ответственность Илотова И.А...

— Можно я посмотрю, что твои очки показывают? — неожиданно даже для самой себя спросила Аликс, обращаясь к белобрысому мальчику.

— А? — Тот обернулся на голос с явным недоумением, как если бы с ним заговорил диван.

— Очки. Твои «аугменташки». Можно взять? — Аликс широко улыбнулась и указала на очки.

— Берите, — сказал мальчик и тут же отвернулся.

В его глазах не блеснуло даже крохотной искорки интереса.

Аликс надела «аугменташки».

С трудом подавила позыв к головокружению. А затем и рвотный позыв. С трудом сосредоточилась... и наконец увидела.

...В обрамлении небрежно нарисованных ветвей фикусов, прямо перед автоматом с джанк-фудом, отчаянно тузились два динозавра.

В одном из них Аликс не без труда — по характерным красным полосам — узнала ниппонозавра — почти восьмиметрового живчика, откопанного на Южном Сахалине черт знает когда, еще при японцах.

Ниппонозавр был дороден, быстр движениями и выдавал своему визави таких тумаков, каким позавидовали бы и на чемпионате мира по боксу в тяжелом весе.

Динозавр динозавром, но анимация его движений была стопроцентно человеческой! Если бы боксер надел на себя плюшевый костюм динозавра наподобие тех, в которых у метро раздают зазывальные листки, и принялся кого-нибудь колотить — это, наверное, выглядело бы так же...

Противником ниппонозавра выступал канадский парксозавр — его Аликс узнала по оленьим пятнышкам на спине и по растерянно-тревожному выражению морды, характерному как для многих его современников по маастрихтскому веку верхнемеловой эпохи, так и для многих жителей современной Канады.

Парксозавр громко огрызался и месил ниппонозавра со всем неистовством северянина, отрывая от того целые куски мяса, которые падали прямо парочке под ноги, и с каждым куском в левой верхней половине реальности звякала, залетая в шкатулку, золотая монетка.

Аликс сразу же бросилось в глаза, как убого отрисованы оба «дино», как скверно они анимированы и как нещадно повторяются все «боевые» движения. Но главное, что поразило и даже уязвило ее, так это... абсолютная антинаучность увиденного!

Например, канадский парксозавр был того же роста, что и ниппонозавр, хотя в реальной жизни, данной нам в ископаемых, второй был втрое выше.

Ну и главное: оба динозавра в жизни были травоядными и совершенно не агрессивными. Они оба были настоящими няшками! Ласковыми и компанейскими! Они знали, что такое семья! Что такое братцы и сестрицы! У них были гнезда!

На фоне этого уже не производило особого впечатления, что динозавры были почему-то срисованы из древней — 80-х годов прошлого века — «Французской энциклопедии для любознательных малышей», которую даже в антинаучности как-то неудобно упрекать...

Аликс могла бы продолжать свое брюзжание еще долго, если бы программа не вылетела по ошибке.

«Перезагрузить игру? Или вернуться к покупкам в палеомагазине?» — поинтересовался вежливенький, как бы навазелиненный, голос.

«Игру? Магазине? У нас тут что, еще и магазин имеется? Ну нет, я не хочу этого знать... Выпустите меня отсюда, пожалуйста!»

Аликс сняла «аугменташки». Протерла глаза кулаками. Прошло всего-то две минуты, но голова болела так, будто была готова разродиться чугунным ядром.

От ужаса и отвращения сосало под ложечкой.

«Так вот ты какая — обучающая программа, возвратившая к нам в музей детей и подростков!» — вздохнула она, навеки отравленная увиденным.

Аликс вернула «аугменташки» белобрысому мальчугану, который, судя по его отсутствующе-жизнерадостному виду, ничего плохого в смертельной битве травоядных не видел.

«Но это же совершенно антинаучно! Это безобразие! Нужно немедленно пожаловаться! Рассказать коллегам! Рассказать директору, какой вопиющий произвол творится под эгидой популяризации палеонтологии! Нужно бить тревогу! Из науки — нашей прекрасной высокой науки — сделали девку по вызову, обслуживающую самые низменные запросы! Причем чьи?! Подростковые! Я не удивлюсь, если в иных локациях музея наши экспонаты еще и сношаются! И между собой, и, не ровен час, с женщинами-палеонтологами... А в магазине продаются... удлинители пениса на основе динозаврового масла!» — продолжала митинговать субличность Абсолютный Ученый, пока Аликс на негнущихся ногах шкандыбала в свой кабинет.

В нижнем ящике стола у нее имелся скотч. В верхнем — молочный улун. Будучи принятыми синхронно, эти две иноземные субстанции обещали релакс, пусть и кратковременный...


* * *


После глотка десятилетнего «Ардбега» в голове Инессы Александровны просветлилось.

«Наверняка все в музее уже в курсе насчет того, что показывают детям в этих очках. Все знают, что у нас не музей теперь, а арена, где сражаются за корону Властелина Вселенной свирепые ящеры... И что если эту инфернальную дрянь убрать из очков, средний возраст наших посетителей скакнет к отметке „сорок пять“... И все на самом деле осознают, что различение „хищник“ и „травоядный“ в наши дни уже ничего не значит, как и все прочие различения, а следовательно, то, что нашу лавочку еще не прикрыли, — это чистая случайность, которую время, конечно же, исправит».

Аликс закрыла кабинет и нехарактерной для себя пенсионерской походкой побрела к выходу. Музей был уже давно закрыт, и в холле было по-ночному темно.

— Как погода в мезозое? — спросил ее седоусый и седобровый вохровец дядя Вова, принимая ключи. Он всегда шутил одну и ту же шутку.

— Переменная облачность. Местами град из фекалий, — вздохнула Аликс, щурясь от резкого света каптерки.


6


— Здравствуй, Дике.

— Приветствую и я тебя из горних чертогов, о ясноглазая Инесс!

«А что, и правда задизайнили по последнему слову. Под честную античку», — похвалила работу компьютерщиков Аликс, усаживаясь в кресло напротив полукруглого экрана в человеческий рост.

С него на Аликс глядела древнегреческая богиня правды Дике, вся в белых одежных складках и с ажурными весами в руках — грудастая и задастая персонификация нейросети, производящей палеонтологическую экспертизу.

Пластинку с материалами по Probactrosaurus gobiensis ingens, ее пробактрозавру, она воткнула в слот на журнальном столике, что поблескивал чистым стеклом напротив ее коленей.

Тут надо сказать, что в комнату № 11, где издревле проживали экспертные системы и нейросети, предшественницы Дике, Аликс заходила крайне редко. Просто не было такой необходимости — обычно все ответы на свои вопросы она знала и сама и в поддержке робомозга не нуждалась.

Более того, она считала визиты к нейросети уделом неталантливых аспирантов и туповатых школьников, которых родители, работники музея, приводили к Дике как к своего рода радионяне. Та показывала «милым чадушкам» мультики, загодя скачанные из Сети, интересовалась их мнением по широкому кругу не важных вопросов, рассказывала, как делают ванильное мороженое, и объясняла, как размножается Человек-Ёж, исчадие фильмового импортозамещения.

И в этот раз Аликс вновь знала все правильные ответы. Единственное, чего она не знала — как обратить правильные ответы себе на пользу, а не во вред.

«И тебя уволю, и эту твою нейросеть», — слова Рафаэля Каримовича адским молоточком стучали по хрустальной наковаленке ее мозга.

— Моя предшественница нечасто наблюдала вас в своих чертогах. Я же и вовсе вижу вас впервые, — нежно произнесла Дике, когда алгоритм счел, что пауза затягивается.

— У меня было очень много работы, — неуклюже соврала Аликс.

— Если тебя тяготит стиль моей речи, лишь сообщи мне об этом, — с фальшивой доверительностью в голосе сообщила Дике, — и я изменю его для тебя. У меня в настройках помимо классического стиля имеется несколько других. Например: деловой, научный, научно-популярный, юмористи...

— Стоп, — торопливо прервала ее Аликс.

— Я смиренно внемлю. Какими судьбами ты оказалась у моих ног?

«Тут они что-то недоработали... Она хоть и богиня, но занимает низшую ступень в научной иерархии музея. А значит, я, находясь на одной из верхних, являюсь ее начальницей.

Как я могу одновременно с этим пребывать у ее ног? Халтурщики...»

Но, думая так, Аликс невозмутимо продолжала:

— В котловине Цайдам я откопала пробактрозавра. Назвала его пока что Probactrosaurus gobiensis ingens. Вот все материалы. Ознакомься, пожалуйста.

Тихонько хрюкнул вычислительный блок, загримированный под видавший виды античный алтарь — псевдомрамор из папье-маше, красивая почерневшая надпись, как бы огонь из подсвеченных снизу оранжевым фонариком тряпочек, такие используют на театральных сценах.

— Дело сделано. Что же, ты принесла мне интересные материалы, о Инесс. Я в восхищении. Я просто рукоплещу. Нечасто боги посылают смертным удачу, какая выпала тебе.

«И блок симуляции эмоций переработали. Теперь у нас нейросеть-истеричка... Но позитивная такая, типа как чувиха на прозаке».

— Ты права — нечасто. Но теперь скажи мне скорее, Дике: на основании тех материалов, что я представила, ты можешь сказать, какой перед нами динозавр — травоядный или хищный?

— Разумеется, травоядный. В этом он подобен стегозавру, эвоплоцефалу, анкилозавру, диплодоку и апатозавру. Правда, надо отметить, что он употреблял в пищу не только траву и листья. Данный вид питался в первую очередь орехами, что сближает его, например, с пситтакозавром монгольским. О пищевых привычках свидетельствуют особенности его...

— Стоп. Дальше не надо. Я в этом деле и сама профессор.

Видимо, от эмоционального анализатора богини не укрылась нота отчаяния, прозвучавшая в тоне Аликс.

— В таком случае каких же знаний алчет твоя душа? — спросила богиня.

— Я хочу знать, можно ли в принципе назвать моего пробактрозавра хищником? Именно назвать? Или счесть?

Это очень важно. От этого зависит нечто очень принципиальное.

— Нельзя. Нельзя счесть. Нельзя назвать. Оба ответа негативные, — нейтральным тоном сказала Дике.

— А если я очень попрошу?

— Твоя эмоциональная вовлеченность на мой вердикт нисколько не повлияет. — Античная женщина на экране сделала каменное лицо, и ее тонкие губы стали бледными, как будто налились мрамором. — Я — богиня правды. Я не умею лгать. И твой динозавр никак не может быть хищным. Посмотри на эту монгольскую почтовую марку с пробактрозавром, которую я нашла в криптосегменте Сети для тебя. Если вглядеться в его глаза, видно, что нравом он скорее походил на зайца, нежели на волка...

Аликс громко и зло хлопнула дверью в святилище № 11, она даже не попрощалась.

Ее буквально мутило от раздражения.

Какая еще монгольская марка?! При чем здесь марка?!

Да и зачем было вообще спрашивать нейросеть об очевидном?!

Может быть, лучше было спросить Дике, как обмануть Рафаэля Каримовича?! Да, она не умеет лгать сама. Но это ведь не помешало бы ей научить меня искусству лжи во спасение, дошедшему до нас прямиком от хитроумного Одиссея?


7


Назавтра грянула Ночь музеев — мероприятие, о котором со слабоумной прилежностью талдычили все дуроскопы земношара.

До пяти утра среди музейных фикусов шхерились парочки.

На лавках во внутреннем дворе (а впрочем, и во всех остальных укромных затонах тоже) пили джин-тоник и ром-колу студенты, которые давно уже перестали чем-либо отличаться от нестудентов и на вид, и по манере разговаривать.

Когда баночки в автомате с жидким и крашеным сахаром закончились, так называемые студенты опрокинули его набок в назидание. Чтобы, значит, в следующий раз тот закупался тщательнее.

— Бля-а... Ты посмотри, какой мерзкий, — сказала одна студентка другой, указывая на свежайшую реконструкцию паразауролофа, парня со странноватым красным гребнем и мордой закусившего удила жеребца.

— На отчима моего похож, — хохотнула та. — И ясно, что такая же сука.

— «У-мел из-да-вать жут-ки-е зву-ки, на-по-ми-на-ю-щи-е мы-ча-ни-е ко-ров», — по складам прочла первая студентка в описании паразауролофа. — Же-есть, скажи?

— Почему они думают, что мы должны эту херню знать? — презрительно дернула плечом вторая. — Ладно, напиши пацанам, что спор мы выиграли, и спроси, где мы теперь встречаемся, а то жрать хочется шо пипец.

Девушка принялась набирать в чатик мессагу.

Утром музеев, сменившим Ночь, не только Аликс (которую, как и прочих сотрудников, обязали неотрывно дежурить до семи, «чтобы они тут все не разнесли»), но даже переполненным жестяными банками урнам уже было ясно: последнее, что интересует людей, пришедших в палеонтологический музей, — это собственно палеонтология.

Оно, конечно, происходило так в точности каждый год. Просто за оставшиеся триста шестьдесят четыре дня эта истина успевала как следует забыться...


8


Весь следующий день Аликс отсыпалась в своей микроскопической двушке в Орехово-Борисово, натянув на голову верблюжье одеяло монгольской выделки — да-да, привезенное из экспедиции.

Во сне ей привиделся Цайдам. Стадо диких ослов щипало чахлую монголо-китайскую траву. Ослы были неказисты, апатичны и подозрительно тихи — ни один из них не издавал ни звука.

«Ослы — это мы, ученые. И радости у нас такие же приземистые», — объяснил Аликс посторонний голос.

Солнце стояло высоко в небе. Дул сильный южный ветер, который нес запах цветущей воды, камышей и перепрелого птичьего пера.

Вдруг подул северный ветер, и сделалось очень холодно. Аликс поняла, что сейчас насмерть замерзнет.

Но она не растерялась. Она выхватила из воздуха свой Топор Древних Русичей и принялась с энергией маньячки рубить в щепу высохший ствол древовидного можжевельника, доставленный к ее ногам невидимым помощником. «Нужно скорее растопить костер, нужно скорее согреться, иначе — смерть...»

Так она трудилась до самого своего пробуждения, невзирая на щепу, что летела ей в лицо, царапала щеки, застревала в волосах.

А когда она проснулась, то поняла, что ради счастья снова побывать в Цайдамской котловине она готова на многое и на разное.

И что увольнения она попросту не переживет. Потому что никакой жизни, кроме музейной, у нее нет и не было никогда.

После этого она долго искала на антресолях Топор Древних Русичей.

А когда нашла его в компании трех немолодых дам — одинокой лыжи, незамужней хоккейной клюшки и залетной иностранки бейсбольной биты, — у нее уже был готов план.


9


— Здравствуй, Дике!

— Посылаю тебе свои сердечные приветствия, о совершенномудрая Инесс! Ты по-прежнему удовлетворена стилем моего интерфейса? На всякий случай сообщаю, что у меня имеется в запасе несколько стилей помимо классического. Например, научно-популя...

— Стоп.

— Ты очень красива сегодня. И предмет, который ты принесла с собой, напоминает мне об эпохе, откуда я родом... Это оружие?

— Я называю эту штуку Топор Древних Русичей.

— Зачем тебе топор в музее?

— Я планирую опробовать его на тебе.

— На мне? Что ты имеешь в виду? А-а, ты, должно быть, шутишь! Ха-ха-ха! — Богиня залилась грудным заготовленным смехом.

— Я имею в виду, что мне кое-что от тебя нужно.

— Я сгораю от нетерпения узнать что.

— Помнишь пробактрозавра, о котором мы говорили позавчера?

Чирикнул винчестер за фальшивым алтарем из папье-маше. Фальшивый огонь фальшиво встрепенулся.

— Разумеется. Я показывала тебе старинную монгольскую марку, которую я нашла в криптосегменте Сети. Он очень милый, этот вздоенный тобою монстр из тибетской низины.

— Да, он милый. Но это не важно. Важно, что ты не можешь дать мне заключение о том, что он хищник, а не травоядный. Не можешь помочь мне.

— Так и есть. Ведь я Дике, богиня правды, воспетая даже великим Парменидом! Я принципиально не могу лгать! Именно за это меня и почитают люди, именно за это они приносят мне тучные жертвы.

«Хорошие заготовки...» — пронеслось в голове Аликс.

— Я помню.

— Я была в этом уверена, моя рассудительная собеседница, — сказала богиня самодовольно.

— Но теперь я планирую применить в общении с тобой новую тактику, — продолжала Аликс загадочно.

— Какую же?

— Если ты не дашь мне нужного заключения, я сделаю во-о-от так. — С этими словами Аликс встала, замахнулась топором и хватила им по журнальному столику. В точности так она колола дрова в Цайдаме.

Стеклянные фонтаны опасно брызнули в разные стороны, но, к счастью, на Аликс были очки.

— Что ты делаешь, смертная?! — возопила нейросеть-истеричка. — Ты нарушаешь правила! Я сейчас же вызову полицию!

— Стоп. В данный момент я твой непосредственный начальник, Дике. Ты подчиняешься мне. И я запрещаю тебе вызывать полицию. — В голосе Аликс звенела академическая сталь.

Дике молчала феноменально долго, почти минуту — как видно, экстренно подключала какие-то стремные модули на случай того и этого и сверялась с правилами относительно начальника и полиции.

— Что же мне теперь делать? Как мне успокоить тебя, Инесс? — спросила богиня елейным голоском накосячившей с VIP-клиентом куртизанки.

— Просто дай мне заключение, о котором я тебя прошу.

— А если я не сделаю этого?

В голосе Дике слышалась обида, совершенно неожиданная для Аликс.

— Тогда я подойду к этому вот алтарю, — она указала на сооружение из папье-маше, — и разобью нахрен твой системный блок этим вот топором. Разнесу его кусков на сто... Но ты ведь не допустишь этого. Потому что я знаю: ты запрограммирована беречь казенное имущество — в том числе и себя саму.

Богиня снова примолкла, что было как-то подозрительно по-человечески.

— Я правильно понимаю, что то, что ты делаешь, у смертных зовется словом «шантаж»?

— Правильно, да. А еще, пожалуйста, пойми, что я действительно жду твоего заключения. Очень жду. Сделай его быстро. Потому что сегодня мне нужно быть дома пораньше — дочка со стажировки приезжает... Из Пхеньяна...

— Не знала, что у тебя есть дочь...

«И эта тоже туда же... Хотя могла бы с базой отдела кадров свериться, перед тем как флудить...» — Губы Аликс, укрытые старинной алой помадой, искривила саркастическая усмешка.

Меж тем через минуту на ладони Аликс, по-мартышечьи сухонькой и узкой, уже лежала теплая распечатка, которая должна была очень порадовать и Рафаэля Каримовича, и отечественного производителя шампанских вин, и Царя Всей Лжи.

Портрет алчного хищника пробактрозавра — с умным и злым блеском крохотных глазок, полученный посредством модификации монгольской почтовой марки, — к заключению прилагался.


10


— Рафаэль Каримович, можно? — спросила Аликс из-за двери. До конца рабочего дня оставалось десять минут, идеальное время для посещения высоких кабинетов.

— Заходи. — Бебик был в хорошем настроении, он пил розовое спонсорское шампанское из высокого пивного бокала с красивой немецкой эмблемой на боку — справа побеги хмеля, слева ощерился бюргер с красными щечками. Ноги Бебика, обутые в дорогие, тонкой кожи итальянские туфли с острыми носками, чванились с высоты письменного стола. — По какому делу?

— Я по поводу пробактрозавра. Моего пробактрозавра.

— Напомни, что там за проблема?

Бебик любил повторять, что у него mosquito memory. В смысле, сегодня он не помнит, что было вчера. Это было отчасти правдой. Но правдой в точности до послезавтра, когда Бебик любил во всех неблаговидных деталях припомнить и позавчера, и намедни. И тогда летели головы, а над музеем разносился зубовный скрежет. Обо всем этом Аликс, поневоле опытной карьеристке, было прекрасно известно.

— Вы говорили, пробактрозавра надо назвать в честь спонсора Залысина.

— Да, хорошо бы. Доим его год за годом, а где благодарность? Нигде. Так уважаемые люди не делают.

Пропустив мимо ушей «уважаемых людей», Аликс невозмутимо продолжала:

— В прошлый раз непонятно было, он хищник или травоядный...

— А теперь? — Рафаэль Каримович поглядел на Аликс в упор взглядом чуть захмелевшего, но не утратившего точности движений палача.

— А теперь понятно, что хищник, — скучным диспетчерским голосом сказала Аликс. — Дике помогла разобраться.

— Кто?

— Нейросеть. Ну, компьютер.

— Заключение есть? Мне надо что-то в «Южный Край» заслать. Мол, так и так, посвящаем вам наши скромные, б. дь, достижения...

— Есть.

— Давай его сюда.

Бебик долго вертел в руках распечатки с грозным пробактрозавром, что позировал возле доисторического куста. Глядел на них то издали, то эдак сбоку, искал подвох.

Затем громко отрыгнул — свое шампанское «Южный Край» делал по демократичным советским рецептам, посему пузырьки в нем были крупными и агрессивными, как и все поддельное.

— Рожа у него, у этого красавчика, конечно, натурально как у терпилы, — наконец заключил Рафаэль Каримович. — Не видно в нем мужского характера... Но с другой стороны, кто там в «Южном Краю» будет на его рожу смотреть? Главное, что хищник. Главное, что назвали.


11


А потом Аликс почти до полуночи сидела в своем кабинете и думала о том, что предательство в тысячу ли начинается с одного шага.

Да, этот шаг сделала не она.

Да, ее шаг — девятьсот девяносто пятый.

И что даже шаг тех берлинских чувачков, которые давным-давно изобрели Ночь музеев — акцию, в сущности, отменяющую музей как Храм Науки и легитимирующую его как Бордель или Кабак псевдонауки, как место, куда ходят ночью с открытой бутылкой джин-тоника, — он тоже был не сотым шагом и даже не двухсотым... А впрочем, теперь-то уже что...

Зато ее не выгонят.

Зато будут еще экспедиции с запахом глины и можжевельника.

Зато можно и дальше делать вид, что то, чем ты занимаешься, кому-то в этом мире нужно.

Зато она сделает еще несколько открытий, успеет сделать, она еще не старая. Отроет как минимум еще одного динозавра — травоядного, хищного или тетраэдрического.

А ночами ей будет сниться, как она засыпает в своей стае, среди любимых своих «дино», уютно свернувшись эмбрионом, в мире, который так свеж и счастлив пятьдесят миллионов лет назад...

— Как погода в мезозое? — поинтересовался седоусый и седобровый вохровец дядя Вова, вывешивая ключи от ее кабинета на сответствующий крючок. Он всегда шутил одну и ту же шутку.

— Переменная облачность. Местами град из фекалий, — спокойно отвечала Аликс.


Выбрать рассказ для чтения

47000 бесплатных электронных книг