Алексей Доронин

Старая шахта

Тем, кто видел «зону», мутанты не страшны.


Звонок многоканального телефона заставил вздрогнуть человека в низком кресле. В котором и захочешь — не уснешь.

— Горный диспетчер слушает! — он вытянулся в струнку, узнав знакомый бас. — Да, Петр Сергеевич, выясняем!

На том конце провода разразились гневной тирадой. И диспетчер — немолодой, лысоватый мужчина в пиджаке с накладками на локтях — ответил так же громко, но с интонациями виноватого подчиненного:

— Да, связались! Ждем ответа. Пока нет! Немедленно доложим.

На том конце что-то отрывисто бросили и отключились. Диспетчер перевел дыхание. На время отлегло от сердца. Но все же была причина для тревоги.

На столе стояли три жидкокристаллических монитора. Сейчас они были темными. Еще один, побольше — висел на стене. На него выводилась схема горных выработок, совмещенная с электронной системой наблюдения и оповещения.

Вот именно что «выводилась». Система не работала, и экран был таким же черным и мертвым.

— Ну и денек, — диспетчер поморщился и встал с кресла, так что хрустнули кости.

От долгого сидения затекли ноги. На душе было муторно. Двенадцатичасовое дежурство подходило к концу, и ничто не предвещало беды... когда вдруг, пять минут назад, пропало электричество.

А ведь энергия поступала на шахту «Карачумышскую» по двум независимым линиям — от двух разных компаний-поставщиков. С двух генерирующих станций, расположенных в разных городах. Отстоящих один от другого на сорок километров.

И вот она одновременно. Без единой секунды интервала. Пропала.

Мощности аварийного генератора — дизельного, установленного в подвале комбината, где размещалось шахтоуправление — хватало только на работу части освещения, а также шахтовой мини-АТС.

Но даже пяти таких генераторов было мало для работы вентилятора главного проветривания — здоровенной штуковины с мощностью двигателя 400 кВт. А значит, он пять минут назад остановился. И двести человек, которые сейчас были под землей — вторая смена, — должны как можно быстрее выбираться на поверхность. Пешком. Поскольку и электровозы монорельсовой дороги, и конвейерные ленты также остановились.

Там, внизу, без проветривания делать нечего. При отключении электроэнергии — и это записано в планах и правилах — смена должна немедленно покинуть горные выработки.

А тут еще и телефонная связь пропала — и стационарная, и сотовая. Не удалось дозвониться ни в энергокомпании. Ни в сами города, в их аварийные службы и отделы ГОЧС. Ни в соседний поселок, где была пожарная часть и отдельный отряд горноспасателей. Никуда. Доступный мир сразу скукожился до двух-трех километров, которые отделяли Комбинат от разбросанных по склону большого холма других зданий шахты, находящихся в прямой видимости. А что там, за холмом — теперь неизвестно. Радиосвязью на шахте пользовалась только охрана, чтобы связываться с постами и патрулями на площадках. Позывные того самого отряда горноспасателей, который стоял километрах в шести, были, конечно, диспетчеру известны. Первым делом он попытался связаться именно с ними.

И не получил ответа. Не получил его и спустя пять минут. Все это было очень странно. В любой момент директор мог позвонить снова, но почему-то захотелось выйти на улицу. Диспетчер распахнул дверь и вышел в узкий коридор. Потом открыл еще одну и вышел наружу. Было прохладно. А ведь утром, когда начиналось дежурство, стояла типичная для июля жара и духота. Он остановился в десяти шагах от одноэтажного здания диспетчерской. На крыше дрожала под порывами ветра антенна. Кругом был холмистый, изрезанный оврагами ландшафт, типичный для юга Кузбасса. Правда, людьми он был изрезан еще сильнее, чем природой.

По склону были раскиданы грубые «коробки» промышленных зданий из железобетона и металлопрофиля. Самое большое — котельная, дым из ее труб по понятным причинам не шел — середина лета, до отопительного сезона далеко даже в Сибири. Чуть поодаль — тот самый вентилятор главного проветривания — упрятанный в приземистое кирпичное здание с плоской крышей, окруженное забором. Еще дальше над разрытой землей возвышались бетонные сваи и чернел глубокий котлован. Там когда-нибудь будет обогатительная фабрика. Устье транспортного ствола, где спускались и поднимались «на гора» люди, отсюда видно не было, его заслоняла котельная. Зато виднелось несколько бытовок — это каптерки, пункты хранения газовых баллонов, модули дегазации. Дальше всего стояла буровая установка и вагончик геологоразведчиков, которые вели работы на новом пласту. Угольный склад под открытым небом, похожий на большую кротовину, нарытую гигантскими кротами, — темнел на пределе видимости. Там было шоссе, соединявшее все населенные пункты этой части региона. И все угольные предприятия, которых столько, что здешняя равнина местами напоминала лунную поверхность. Линии электропередач уходили на ту сторону холма.

Все такое привычное и знакомое. Можно сказать, родное.

Внезапно что-то изменилось. Будто включили дополнительное освещение, и пасмурный вечер стал светлым днем.

— Мать твою, да что это?

Диспетчер охнул и снял очки, чтоб протереть их. Да так и выронил.

Как в замедленной съемке, вдали — со стороны холма — поднимался исполинский пылевой столб.

Он совсем не испугался. Такое уже бывало. Просто проводят взрывные работы на разрезе, на соседнем горном отводе... Там тоже добывают уголь, но открытым способом. Ведь так?

Но гриб, вместо того чтоб опасть и рассеяться, поднимался все выше. Рос как на дрожжах и уже заслонил половину горизонта, упираясь прямо в небо.

А потом пришел и огонь.


* * *


Человеку снилось что-то хорошее, но его упорно трясли за плечо, грубо вырывая из этого видения.

— Михалыч! Проснись, Михалыч!

Лежащий на низкой больничной койке под застиранным байковым одеялом даже бровью не повел.

— Да просыпайся ты, старый черт.

Спящий вздрогнул. Открыл глаза... и разразился таким отборным матом, что если бы рядом были растения, они бы завяли. Но никакой зелени кругом не было. Только в маленькой теплице на первом этаже офтальмологического корпуса.

— Да ты... такой и растакой... Да чтоб тебя... туда и растуда... и в уши... и в нос... и в хвост...

Минуты две он разорялся, потом поток сквернословия иссяк так же внезапно, как начался.

— А... это ты, вертухай. Какого рожна тебе надо?

— Дело есть, — Серега Лыков, бывший охранник из ЧОПа, а ныне второе лицо в их маленькой коммуне, не обиделся на оскорбительное прозвище или не подал вида, — меня Главный прислал.

— И... чего ему надо?

— Угля мало. До весны не хватит. Сам знаешь... когда в онкологическом перекрытия обвалились... мы весь, который там хранился, потеряли.

— Нечего было туда ссыпать. Говорили же, что здание на ладан дышит.

— Это уже дело прошлое. Надо на шахту съездить, пока не замело. Бери свой тарантас и поехали, как стемнеет.

В помещении стоял полумрак. Где-то капала вода, хотя трубы уже много лет были сухими. Но грунтовые воды делали свое дело, медленно и неумолимо, и людям приходилось постоянно бороться за то, чтобы не заливало по щиколотку. За стеной — в соседней подвальной клетушке — раздавался детский плач. Из-за тонкой деревянной перегородки с другой стороны доносилось чье-то ворчание. Обитатели подвала Центральной Городской Больницы жили своей жизнью, встречая очередной ноябрь под землей.

Уже сейчас тут зябко. А зимой будет зверски холодно. Зимой они тесно набивались в подвал одного корпуса, кардиологического. Тот был самый утепленный.

Отапливали углем — у больницы собственная котельная, как раз рядом с этим корпусом, и один из котлов по-прежнему работал. А запас угля они постоянно пополняли. Сначала на тачках летом, зимой на санках. Потом сумели оборудовать старый «ЗИЛ» из больничного гаража газогенераторной установкой. Теперь он мог ездить хоть на дровах, хоть на угле. Благо, того кругом хватало. Его для уцелевших должно хватить на много тысяч лет — даже добытого. Столько они вряд ли проживут.

Зимой бывало тесно. Но никто не променял бы эту тесноту и спертый подвальный воздух на «простор» внешнего мира. Там, снаружи, были опасности пострашней радиации. Уж это они за последние годы усвоили.

Тот, кто выходил на улицу днем, назад не возвращался. Нет, из прогулки по территории еще можно было успеть добежать до спасительной двери. Можно было дойти и до ближайших зданий. Но из дальнего похода днем пока только один вернулся — и то без руки. Потому и вернулся, что кисть его досталась тому, кого предпочитали не называть.

Летом обитаемо было все подземелье. Пространства для четырехсот человек тогда хватало с избытком. Хотя особых удобств не было, и жизнь их была совсем не сахар.

— На какую на хрен шахту? — переспросил тот, кого называли Михалычем.

— На ту самую. Возле поселка. В городе-то нельзя. Там волки и гопники кишат, сам знаешь. На равнине гопников нет, а от волков отбиться можно.

В ответ лежащий на койке отрывисто помотал головой.

— Нет и нет. Ни за какие пряники. Гопников там нет, но зяблики летают косяками.

Наверно, это была психологическая защита — давать монстрам, способным тебя сожрать, смешные названия. «Гопники» звались так потому, что любили жилые массивы и часто сидели на корточках. Чем-то они были похожи на людей... может, раньше ими и были, вот только их ноги гнулись в суставах совсем не так, и из сидячего своего положения они могли делать большие прыжки, застигая врасплох поздно заметившего их человека.

Зяблики были хуже. Весили «птички» по два-три центнера и легко могли, подхватив человека, в полете клювами оторвать ему одну за другой конечности. Чтобы проще в зоб протолкнуть. Или не в полете, а в гнезде... которого никто из живых пока не видел. Шкуру их не каждая пуля могла пробить.

Волки были самые «безобидные». Всего-то собачки чуть больше обычных. Опасны тем, что охотятся стаей. Их вполне можно остановить обычной дробью, не говоря уже о пуле из винтовки.

— Да ты же был наверху, — не унимался Лыков. — Раз двадцать. Группы водил. А дело-то плевое.

— Не. Не пойду. Сегодня день плохой, — пробормотал Михалыч, тряся головой.

— Да вроде не пятница тринадцатое.

— Мне на ваши календарики болт положить. Я нутром чую, что плохой день. Нельзя выходить.

— Ты это Главному сам скажешь?

— Надо будет — скажу, — буркнул Михалыч и отвернулся к стенке.

Все знали, что Михалыч, которого многие называли (но не в глаза!) просто Сиделец, — за словом в карман не полезет. И ни бога, ни черта, ни начальства не боится.

Родился он где-то на севере. Вроде бы служил на флоте. Последние лет двадцать до Катаклизмы провел по тюрьмам и лагерям. И только году в 2012 устроился ГРП — горнорабочим подземным — на шахту «Карачумышская».

Вся его дубленая кожа была покрыта наколками, обозначавшими этапы пути, жизненные принципы, заслуги. Но блатарем он не был, как скупо сам объяснял: «Все срока отмотал мужиком. Но с суками не корешился и масть держал». В то, что он пользовался у сокамерников авторитетом, поверить было можно. За годы жизни в больнице ни разу не дал слабину, хотя ломались и люди внешне более крепкие — спивались, стрелялись, вешались, травились, просто уходили без возврата.

На воле Сиделец жил по принципам, которые отличались от того, что написано в Уголовном Кодексе. Судя по его разговорам, мир для него — тот, довоенный, где еще нельзя было брать вещи из домов — был четко разделен на «своих» и «чужих». Чужие — это государство и «коммерсы». Не те, которые ларьки или шиномонтажки держат и живут на соседней улице. А те, которые олигархи из Москвы и приезжают, «чтоб кровь из народа тянуть». Земляки были для него по умолчанию «своими». Если не «запомоились», не совершили какой-то аморальный, по его мнению, поступок.

У чужих воровать было можно, если очень потребуется. Но не еду — это позорно, и не предметы обихода, а сырье, инструменты или технику, чего у тех «много»: бензин или солярку, цветмет, какие-нибудь пилы-болгарки или домкраты. А у своих — нельзя, западло, даже десять рублей. Крысятничество. Такой вот Робин Гуд кузбасского разлива. Разве что бедным не раздавал. Хотя, может, и раздавал когда-то, только не афишировал. Во всяком случае, на храмы точно пожертвования делал. Верующий был.

Никаких ритуалов и постов не соблюдал, но, когда лет десять назад одна женщина, бывшая до всего этого учительницей, заблажила и впала в истерику: «Бог нас оставил, весь мир погиб...», — подошел, встряхнул ее как куль с мукой. И сказал негромко, вкрадчиво, но так, что возражать никому не захотелось: «Молчи, дура. Бог с нами. Прорвемся». Вот так. Без матов и без блатного арго.

Говорил он обычно довольно грамотно — не как филолог, но и не как малолетний наблатыкавшийся понторез. Почти без «фени», да и мат употреблял умеренно. Умеренно для шахтерского края, где им не ругаются, а разговаривают, начиная с детского садика.

А сказав это, спокойно сел и закурил вонючую беломорину. Где он их только доставал?

Первый раз на Зону (именно с большой буквы) он загремел, как сам говорил, по дурости. «Отправил на больничку начальничка, который качал права по беспределу». Судя по всему, не милиционера, а кого-то вроде бригадира или прораба. Ну а после, как это бывает, новые сроки потянулись веселой чередой, с короткими промежутками «воли».

При этом был Михалыч вовсе не нарывистый, как можно подумать — и сам на рожон не лез, когда был трезвым (да и выпивал — даже здесь, в подвальной жизни — раза два в год, хоть и до потери сознания). Внешность имел безобидную — невысокий, щуплый. Ходил постоянно в залатанной спецовке, а то и вовсе в фуфайке. Этакий деревенский дедушка. Вечно небритый, но не до бороды, с морщинистым пятнистым лицом. Точного его возраста никто не знал, но все сходились на том, что больше пятидесяти.

Когда на него стал наезжать их штатный задира Филиппенко — бывший проходчик, мужик вдвое крупнее — этот сморчок одним ударом по печени сложил здоровяка пополам. Больше его никто не трогал.

Вот таким был Михалыч. Но подход к любому можно найти. Серега не стал ни запугивать, ни задабривать.

— Ну, лады, Михалыч, как хочешь, — сказал он. — Как-нибудь без тебя справимся. Другого найдем в водители. Если что, пойдем я и Руслан. Который на вентиляции работал. А третьим возьмем...

Ответом была новая порция мата, на этот раз имевшая тот смысл, что никто лучше с этой работой не справится, и вообще они салаги желторотые и Жизни Не Знают.

Лыков выслушал с усмешкой, покивал и вышел в коридор.


Низкие потолки подвалов Центральной Горбольницы давили, заставляли нагибаться, чтобы не удариться о трубу. Подвалы были огромны и, поговаривали, планировались как раз на случай ядерной войны. Вот и пригодились. Из каждого корпуса можно было попасть в любой другой, пройдя через длинную систему переходов, площадь которых вместе с комнатами «нулевого этажа» знал только главврач, но тот пять лет назад помер. Теперь руководителем маленькой общины был бывший главный инженер одной из шахт.

Первые этажи худо-бедно использовались. Там были склады всего, что жалко оставлять на открытом воздухе на верную порчу. Все это натаскали из магазинов и домов города впрок. Ни о какой герметичности речи не было. Воздух свободно поступал с улицы через воздуховоды, но внутри он был чище «забортного», потому что по пути фильтровался от самых крупных фракций пыли.

Лестничные пролеты замуровали наглухо. Как и входные двери. Только из двух корпусов был выход наружу.


Они вышли вечером, сразу, как стемнело. Встретились в лечебном корпусе у стойки регистратуры, одетые по-походному. Третьего члена команды оба знали еще по прежним временам. Руслан Баранов был когда-то горным мастером на той же «Карачумышской». Это был невысокий лысый мужик со скверным характером.

Двое напарников были в охотничьем камуфляже и одноразовых респираторах, а Сиделец надел флотскую штормовку и болотные сапоги. Лицо просто замотал шарфом. «Сильнее кашлять уже не буду», — говорил он всегда.

На троих у них был один пистолет и ружье. Ни охотиться, ни воевать они не собирались. Их задачей было побыстрее загрузить уголь — и назад на всех парах.

Покинули больницу через приемный покой, где крыльцо перегорожено баррикадой с колючей проволокой. Тут был высокий пандус, куда раньше въезжали «скорые».

Сейчас снаружи стоял их грузовик. Больница, хоть и называлась Центральной, находилась на окраине шахтерского города, который ныне населяли гротескные подобия людей и животных.

Тут было не так далеко до шоссе, которое шло на север. Как ручейки от реки, кое-где отходили от него гравийные дороги к предприятиям, дававшим когда-то главный товар этого региона, о котором слагались стихи и песни, которому возносилась хвала, как кормильцу. Уголь.

В последние годы его активнее добывали не в городах (под которыми запасы были истощены), а в сельской местности. Пробираться в темноте по убитой дороге, перегороженной разбитым транспортом, да еще на старом грузовике — удовольствие небольшое. Фары включили на самый минимум, чтобы не слишком выдавать свое местоположение.

До места добрались без приключений.

Ехали молча, стараясь особо не глазеть по сторонам. Все слова давно были сказаны, и других, кроме матерных, у них в головах не осталось. А те что толку-то повторять в который раз? Шибздец, он и есть шибздец.

Днем они не проехали бы и километра, не помог бы даже металл кабины. Зоркие глаза заметили бы их с неба. Что-нибудь бросилось бы под колеса, машина бы встала, и они были бы разорваны в мелкие клочья. Теми, кого лучше не называть.

Сухопутные твари гораздо менее опасны, чем летающие, но тоже могли встретиться. К счастью, и они более активны днем.

Вскоре показались знакомые всем троим здания Шахты. Основательно порушенные взрывной волной и частично выгоревшие.

Угольный склад не пострадал ни от вспышки, ни от самовозгорания — дожди, видимо, тушили, а все эти годы были сырее некуда. Особой жары не бывало, солнце почти не выглядывало.

Ветер год за годом засыпал его землей, теперь наверху кучи росла трава и карликовые деревья, такие уродливые, что все трое старались обходить их стороной.

Конечно, хранившийся под открытым небом каменный уголь из-за выветривания и окисления потерял в своих свойствах. Но для них сойдет и такой. Они не сталь собирались плавить.

Подкатили к самой куче, взяли лопаты и начали кидать.

При этом ружье всегда было под рукой. Конечно, работать в темноте тяжело, но свет только привлечет ночных тварей, а вовсе не испугает их. Даже фонарями старались зря не светить.

Работали молча, лишь ухая и кряхтя.

Только раз, когда вступило в больную спину, горный мастер позволил себе сказать, что он думает об этой поездке.

— Задолбало все. Чего таких старых-то послали? — проворчал пятидесятилетний мужик, отправляя в кузов очередную лопату черных комков. — Ведь есть и помоложе.

— Молодые пусть живут, — возразил Сиделец. — А нам уже по фигу.

Сам он явно не младше. И кашель у него такой, что еще десять лет назад думали — не жилец.

Хотя погрузка была еще не закончена, Михалыч залез в кабину и начал прогревать установку, из которой сразу полезли клубы дыма. Видать, что-то ему не понравилось, он высунулся и прислушался.

Действительно. Уголь исправно превращался в газ. Но мотор не запускался, только чихал.

— Кажись, движку капут, — предупредил товарищей Михалыч. — Я погляжу, а вы грузите.

— Ну, ты умник. Мы будем кидать, а ты будешь вид делать, — процедил сквозь зубы Лыков.

Любая работа со стороны кажется выполнимой за меньшее время. Светлая полоса уже появилась на горизонте, когда погрузка была наконец закончена. Но движок так и оставался мертвым. Весь в машинном масле, с непокрытой головой и без рукавиц, Михалыч в очередной раз перевел дух.

— Давай быстрее! — торопил его бывший охранник. — Я тут чьим-то обедом стать не хочу.

— Еще полчаса.

Но и через сорок минут мотор не заработал. Утро уже вступило в свои права.

— Вы, блин, глядите! — зашептал Баранов, указывая куда-то на горизонт. — Летят!

Они увидели в небе три черные точки.

— Атас! — произнес Михалыч и залез в кабину. Через секунду мотор, над которым он колдовал так долго, заработал.

— Садитесь, блин! Прорвемся, пока они квелые. Они еще не видят ни шиша.

— Ты че, под монастырь нас подвести хочешь? — заорал Лыков. Голос его дрожал. — Да они нас с дороги собьют и расклюют, как семечки. Спрячемся где-нибудь тут и пересидим.

— Точно, — согласился горный мастер. — Побежали! Тут устье всего в трехстах метрах. Пересидим в шахте до вечера.

И оба кинулись к низкой бетонной постройке.

Михалыч посмотрел вслед, сплюнул и выпрыгнул из кабины, что-то зло бормоча сквозь зубы. И пошел за ними.

Надшахтное здание конвейерного ствола было небольшим, не крупнее какой-нибудь каптерки. Несведущему и в голову не придет, что темнеющий проход уходит вниз, в огромные лабиринты горных выработок.

Ворота сорвало еще тогда, взрывом.

Не задерживаясь возле выхода, спустились по стволу, у которого был небольшой наклон, метров на пятьдесят. Свет с поверхности сюда уже не проникал. Тут ствол пересекался с одним из горизонтальных штреков (их соединяла сбойка), и была площадка — сход с ленты. Тут и остановились.

— Темнеет сейчас рано, — сказал Серега, усаживаясь на рудничную стойку (их тут был целый штабель), — подождем часов до восьми и поедем.

Баранов кивнул, а Сиделец ничего не ответил, только зашелся в надсадном кашле.

Время тянулось медленно. Чтобы как-то его скоротать, завели разговор. И про то, как страну надо было обустроить, и про то, кто виноват, что до этакого докатились. Михалыч больше слушал, лишь иногда вставлял слово, всегда веское. Например, про Борьку-алкаша, который всю Россию пропил.

— А помните, как вы меня сцапали, мужики? — сменил тему Михалыч.

На несколько секунд установилась полная тишина.

— Блин, сколько лет прошло, а ты все дуешься, — хмыкнул горный мастер.

— Полтора червонца, как с куста, — кивнул Сиделец. — Но помню все, как вчера.

— Да не обижайся ты, Михалыч, — произнес бывший охранник. Ни разу за время, что они жили в больнице, Сиделец не поднимал эту тему.

— А я ведь новую жизнь хотел начать, — продолжал Сиделец. — ГРПушником1 устроился. Четвертый разряд собирался получать. И тут вы меня ловите на площадке. И сразу не выговор, а деньгами наказали.

— Ты это... не серчай, дружище, — вкрадчиво заговорил Баранов, — но «Правила внутреннего распорядка» не я выдумал. Ты ж вышел на поверхность через пять минут после конца рабочего дня.

— Ну, — кивнул Михалыч. — «После», а не «до».

— А ты что, телепортацией владеешь? — поднял вверх указательный палец горный мастер. — От места, где ваш участок монтажные работы вел, до выхода надо еще пятнадцать минут добираться. Даже на электровозе. Свое рабочее место ты оставил минимум на десять минут раньше. А это называется «ранний выход».

— Ну, вы и редиски, — без особой злобы, скорее с сожалением изрек Михалыч. — Это сейчас я добрый. А тогда был не очень. Не пойди весь мир в расход в тот день... знаете, что было бы?

— Что? — хором спросили бывший горный мастер и бывший охранник.

— Я бы раздавил пол-литра, выцепил бы одного из вас и дал в бубен как следует. И загремел бы опять на кичу.

— Ну ты, блин, вообще, — произнес Лыков с неприязнью. — Отмороженный. Миллиарды людей погибли, а он помнит, как его на четыре тысячи оштрафовали.

— Да я же по-доброму, — усмехнулся Сиделец щербатой улыбкой. — Чисто так вспомнить. Вот жисть как повернулась.

Он сделал большой глоток из фляжки с очень крепким чаем без сахара.

Следующий час разговор не клеился. Сидели молча, жевали «тормозки», пили из фляг, и каждый вспоминал что-то свое.

— Вы как хотите, а я... отойду, — горный мастер поднялся на ноги и пошел по сбойке. Вскоре свет от его фонаря исчез, хотя отошел он недалеко. Видимо, там был поворот.

— А ты как думаешь, Михалыч, откуда твари взялись? — неожиданно спросил Лыков, когда они остались одни.

Тот лишь пожал плечами и сплюнул.

— А у меня есть идея. Тут было животноводческое хозяйство. Крупное. Когда на работу ехал на автобусе, ты запах не чуял? Свиньи там были, куры, даже индюки. Потом случилось «это». Люди погибли. Или сначала разбежались, а потом померли. Животные остались взаперти в загородках. А потом «это» попало им в воду и в корма.

— И они все выломились на волю и стали тварями? — вид у Сидельца был невозмутимый.

— Не все, конечно, — ответил охранник. — Ты про крысиного волка слышал? Это когда десять крыс в бочку сажали без жратвы и через несколько дней оставалась...

— Одна, — перебил его Михалыч. — Можешь не продолжать. Ты «зону» не топтал. В пресс-хату тебя не сажали. А «зона»... она школа жизни. Там вещи, которые в умных книжках написаны... на своей шкуре узнаешь. Кто человек, а кто фуфло.

Вдруг до них долетел крик боли и ужаса. Не сговариваясь, они схватили — охранник ружье, а Михалыч — недавно подобранный здесь же топор — и бросились по сбойке туда, откуда были слышны вопли, становящиеся все слабее и слабее.

Они опоздали. Метрах в двадцати от площадки в нише рядом с валяющимся на почве фонариком бывший горный мастер лежал в луже собственной крови.

— Наглушняк завалили, — просипел Михалыч.

Три существа размером с собаку, похожие на маленьких динозавров, деловито терзали труп, не обращая внимания на людей. Были они двуногие, с длинными голыми шеями и голенастыми ногами (каждая лапа имела три пальца, оканчивающиеся острыми когтями). Глаза их в темноте слегка фосфоресцировали. По-змеиному гибкие тела покрыты слипшимися перьями, а на головах имелся острый гребень и еще более острый клюв.

Горло у мертвеца было разорвано. Твари уже добрались до внутренностей, вырывали и глотали горячие куски. Громко хлопали короткие крылья. Они шипели, отталкивая друг друга.

С перекошенным лицом охранник схватился за ружье.

— Не надо, — остановил его шепот Михалыча. — Тут метан. Может рвануть. Ему уже не поможешь. Я их сам уделаю.

Он подошел вплотную и резким ударом топора сшиб голову одному зверю — самому мелкому. Или не зверю, а птице. Ударил фонтан крови, но Михалыч, не обратив на нее внимания, раскроил голову второму ударом сверху, почти разрубив череп пополам.

Третий, оставшись один, не попытался отступить, а пошел дуром на человека. И получил встречный удар, который сокрушил птице ребра и отбросил ее прочь. Дергающееся в конвульсиях, но еще живое создание добил Лыков прикладом.

— Вот такие пироги.

Михалыч очистил топор от крови и мозгов куском тряпки, глотнул из фляги и только после этого снизошел до объяснения:

— Это цыпы. Я их раньше встречал, когда ходил поверху. Они тупые и поодиночке не опасные. И я еще не видал, чтоб они под землей тихарились. Но этот сам виноват. Раззява.

Картина была яснее ясного — существа сидели в нише и набросились на человека разом, когда он неудачно их потревожил. Разорвали ему горло раньше, чем он успел сказать что-то осмысленное, кроме заполошного «а-а-а!».

Вернувшись на площадку, они присели на корточки и перевели дух. У мертвеца забрали только пистолет и крестик. Так уж повелось, что погибших «на деле» не возвращали в Убежище, а оставляли где есть.

Темнота сразу стала казаться опасной, хотя кругом стояла ватная тишина. Они сидели спина к спине, готовые встретить опасность с любой стороны. И вдруг Серега вскочил как ошпаренный и бросил полный подозрения взгляд на Михалыча.

— Ты же на него зуб имел. Как и на меня! Руки держи, чтоб я их видел! — он навел на Сидельца ружье. — Знал, что они здесь водятся, спецом нас сюда заманил, морда уголовная. Из-за старой обиды, да?

— Олень, — пробурчал Михалыч. — Хотел бы вас зажмурить, давно бы уже... не пером, так топором. А стрелять тут нельзя, я же сказал. Газ столько лет никто не откачивает. Стрельнешь — обоим хана.

— Это не факт, — не очень уверенно произнес Лыков. Но палец со спускового крючка убрал. — Может, и не...

Он не договорил — в ту же секунду Михалыч вырвал у него ружье и отбросил в сторону на деревянные мостки. Пистолет Макарова, который остался от горного мастера, забрал и сунул себе за ремень.

— Слушай меня, если хочешь жить. Бери вот это кайло и садись сюда, на ящик. Если не будешь ворон ловить, до заката продержимся. А там к машине рванем — и дома.

— Лезут! — вдруг заорал Серега.

И не соврал. Из темноты по конвейерному стволу на них поднималась целая вереница глаз, за которой угадывались силуэты десятков существ. Сплошная темная масса. Послышался скрип и клекот, и потянуло густым аммиачным запахом, какой бывает в птичнике.

Внезапно охранник вскочил, опрокинув ящик, и побежал вверх по ленте.

— Э! А ну стой, чепушило, — крикнул ему вслед Сиделец.

На секунду Серега остановился. Оглянулся на товарища. В его глазах был страх, и видно было, что до паники ему один шаг.

— Михалыч, родной! — голос его звучал так, будто он сейчас заплачет. — Я не хочу здесь подыхать. У тебя даже бабы нет, а у меня жена и дочка. Задержи маленько их, а я подгоню машину и за тобой вернусь. Честное слово!

— Ну ты и полупокер, — сплюнул Сиделец и перевел взгляд на приближающихся тварей. — Беги. Зяблики еще не уснули.

Но тот уже был далеко. Свет фонарика прыгал где-то вверху.

Матюгнувшись, Михалыч побрел за ним следом, хотя и не с такой прытью. Он следил, чтоб никто не подобрался к нему снизу, иногда для острастки замахиваясь топором.

Твари наступали медленно, но неумолимо, будто какая-то сила гнала их вверх из глубины.

А вот и устье, и выход на поверхность, где был уже вечер, сумерки, но еще далеко не ночь.

Осторожно подойдя к проему, Михалыч выглянул наружу. И увидел, что Серега бежит во весь опор, петляя, как заяц, спотыкаясь на неровностях почвы.

До грузовика ему не хватило каких-нибудь двадцати метров.

Тень упала с неба и накрыла его. Раздался истошный крик и тут же захлебнулся. С утробным клекотом огромная летающая тварь, похожая на птеродактиля, снялась с места и полетела. В когтях был зажат располосованный и обезображенный труп.

Видимо, она сидела на крыше здания, сложив крылья, и терпеливо ждала. А может, просто дремала.

Теперь она быстро набирала высоту. Сверху упало что-то круглое и шмякнулось об землю.

Сиделец поморщился. Оторванная голова смотрела в его сторону.

Тварь исчезла, но еще две черные точки кружили в небе. До темноты оставалась пара часов. А зяблики опасны не только в небе. Хоть и медленно, они могли передвигаться по земле, как обыкновенные воробьи. Могли и в устье забраться.

Михалыч погрозил им только ему понятным жестом. И пошел обратно.

Тут его ждали. «Цыпы» толпились на ленте, клекоча и щелкая клювами. — Цыпа-цыпа-цыпа, — поманил он пальцем.

Одна из них вырвалась вперед и бросилась во весь опор на наглого двуногого.

Здесь, у выхода, можно стрелять. Вряд ли тут есть метан.

Пуля попала пернатой твари в лоб, мозги вылетели из тонкого черепа с противоположной стороны. Сиделец пинком отправил труп вниз, в гущу сородичей. Те отреагировали ожидаемо. Забыв обо всем, бросились на запах свежей крови и принялись жрать.

Он собирался пристрелить еще нескольких, но «Макаров» издал только сухой щелчок. Видимо, Серега успел его разрядить, оставив один патрон в стволе.

Тогда Сиделец, отбросив бесполезный «ствол», пошел на существ и резким ударом, как дровосек, обезглавил ближайшего. Тело продолжало стоять, пришлось толкнуть его ногой. Оно еще дрыгалось и пыталось подняться, пока Михалыч не добил его ударом сапога.

Он успел убить еще парочку, прежде чем уцелевшие заметили опасность и начали поворачивать головы в его сторону.

Пятого ударил не так удачно — тот бросился на него. Топор вошел в мясо и кости твари, но застрял между ребрами, потому что та начала бить крыльями и, уже падая, вырвала оружие из рук.

В суматохе кто-то схватил его за бок.

Сиделец подобрал обрезок трубы и ватную спецовку — истлевшую и покрытую плесенью. Набросил на чью-то морду. Ослепленная тварь закрутилась на месте, и он забил ее трубой, как выбивают пыльный ковер. А потом чуть отошел в сторону.

Когда подоспели остальные, они накинулись на обильную кровавую добычу. И это дало человеку время, чтоб подтянуться на руках под самую кровлю забоя. Кабель, за который можно было уцепиться, он заметил, пока дрался.

Михалыч допил остатки из второй фляги. Там был не «чифир», а жидкость с резким запахом спиртовой травяной настойки. Прежде чем сделать последний глоток, он смочил в ней кусок портянки и прижег рану, которая сильно кровила.

Там он и уселся. Вскоре от мертвых тварей внизу остались одни кости. А потом их «товарки» ушли туда, откуда явились. Видимо, густые запахи звериной крови и внутренностей перебивали человеческий.

Время тянулось медленно. Несколько раз он слышал тихие шажки и цокот.

А еще приходил кто-то крупный. На четырех ногах. Михалыч услышал топот со стороны нижних выработок и сиплое фырканье из темноты. Житель пещеры — или ее частый гость — который разогнал пернатую мелочь, долго стоял как вкопанный. Вслушивался или принюхивался. Похоже, он был близорук.

Их взгляды встретились. Светящийся звериный и тусклый человеческий. Игра в гляделки продолжалась почти десять минут. Но человек не дрогнул. Не только не упал со своего «насеста», но и не сделал ни одного суетливого движения.

И монстр ушел.

Когда его гулкие шаги затихли где-то внизу, Михалыч покинул свое укрытие и спрыгнул на ленту. Часов у него не было, но он знал, что солнце закатилось. И огромные зяблики уже летели к городу, к своим бетонным насестам и гнездам, свитым из старых матрасов и строительного утеплителя.

Действительно. Прямоугольник выхода был черным и не выделялся на фоне стены. Наступила ночь.

— В лесу родилась елочка, а кто ее родил, — пробормотал Сиделец старую частушку. — Два пьяных-пьяных ежика и Гена крокодил.

Снаружи никого не было. Только голые разлапистые деревья выступали из темноты.

— У, сявки позорные, — крикнул он в глубину ствола, и звук его голоса вернулся эхом. — Сидите там под шконкой и не отсвечивайте.

И вдруг он рассмеялся сиплым прокуренным смехом того, кто в жизни тяжело работал на морозе, болел туберкулезом, бывал избит и много еще чего пережил.

— Я знаю, почему вы там сидите, пацаны. Вы просто боитесь тех, кто живет наверху.


* * *


Главный наказал дозорным следить за северной дорогой с наблюдательного пункта на пятом этаже. Два человека в потрепанных армейских плащ-палатках, сменяясь по очереди, дежурили в бывшей ординаторской, откуда хорошо просматривалась вся окраина города. Иногда то один, то другой подносил к глазам бинокль с тепловизором, обмотанный изолентой. Но шоссе внизу оставалось пустынным.

По правде сказать, троих, которых послали за углем, уже живыми не ждали. Привыкли, что если кто-то не возвращался из дальнего похода до рассвета — значит, от него остались одни кости. Конечно, была надежда, что где-нибудь пересидят. Но слабая.

Дозорным не хотелось лишний раз отходить от теплого костра. Тем более, за окном, в ночи, бродили существа хоть и не такие опасные, как зяблики, но тоже далеко не подарки. Их силуэты в объективе тепловизора отсвечивали слабо — совсем не так, как человеческие. Видимо, температура тела была у них ниже. Могли ли они забраться по стене? Все пожарные лестницы были обрезаны, все проходы завалены, но все же...

Время было за полночь, когда дозорные услышали далекий звук мотора.

Машина шла тяжело, нагруженная под завязку. Заехав в луч прожектора, старый «ЗИЛ», изрыгающий вонючий дым, остановился возле баррикады. К нему уже бежали люди.

В кабине сидел всего один человек, а в кузове не было никого. Только уголь. Крупные блестящие комки размером с кулак.

Выживший (лица его вначале не разглядели) держался за «баранку» руками, липкими от крови. Сидение было в красных пятнах. Сил ему еще хватило, чтобы распахнуть дверцу, потом он мешком свалился прямо на дорогу.

— Принимайте уголек, — услышали дозорные слабый хрип. — Век воли не видать.


Выбрать рассказ для чтения

47000 бесплатных электронных книг