Андрей Столяров

Маленькая Европа

Отец пришел домой раньше обычного. Настроение у него было приподнятое.

— Все, — особым торжественным голосом возвестил он. — Сегодня была комиссия. Утвердили. Едем через три дня.

— Ур-р-р-а-а-а!.. — завопил Ярик и от восторга прошелся колесом по кухне.

Колесо он освоил недавно, и получилось не очень. Тапки слетели, пятка — черт знает как — ударила в край стола. Зазвенела посуда. Мать едва успела подхватить вазочку с ирисами.

— Ярослав! — на три градуса выше обычного сказала она.

— Ну... я случайно...

— Ладно, пусть человек порадуется, — успокоил ее отец. — Не каждый день по Европам ездим.

Мать вздохнула:

— Лучше бы в Польшу сначала. Все же привычней. А то как в воду — сразу же в Халифат.

— Курица, как известно, не птица, — сказал отец. — В Польше все то же самое, что у нас.

Ярик его поддержал:

— В Польшу у нас полкласса ездило. А в Халифате еще не был никто.

Он по обыкновению преувеличивал. В Польше у них побывала лишь Верка-маленькая и потом два месяца задирала нос: «Ах, Варшава!.. Ах, Краков!..» Ну, теперь он этот веснушчатый нос утрет.

— Не знаю, — сказала мать, по-прежнему прижимая вазу к себе. — Как-то там неспокойно. А если конфликт? Помнишь, как было в Кельне: вдруг ни с того ни с сего, на ровном месте — пожар...

— Кельн — это Северные эмираты, — объяснил отец. — Там — да, действительно инциденты на грани войны. А в Баварии сейчас обстановка стабильная. Иначе бы нам туда никто ехать не разрешил. И с эмиром Махмудом у нас договор.

На всякий случай он включил радио. Как раз шла новостная программа, и они прослушали ее до конца. Ничего интересного, впрочем, не было. Из Швеции и Норвегии отправлены очередные транспорты с нелегалами. Премьер-министр Скандинавской Унии Яльмар Лангфельд заявил, что к концу года число мигрантов в стране будет доведено до планового уровня в три процента. В Унии останутся только высококвалифицированные специалисты — те, кто уважает наши традиции и соблюдает закон. В связи с этим длительность обязательных муниципальных работ увеличивается для взрослых граждан до тридцати часов в месяц, для студентов — до двадцати, для школьников старших классов — до десяти часов.

— Во дают скандинавы — сами улицы подметают, — сказал отец.

Ярик вскинулся:

— А что? И я так бы мог!

— Ну, ты — конечно. Комнату свою не можешь убрать...

Сообщили также, что перемирие в Таджикистане в основном соблюдается, хотя боевики из «Фронта аль-Иллаван» то и дело обстреливают расположение российских войск. На казахско-узбекской границе за истекшие сутки особых столкновений не произошло.

— Вот видишь. Все в норме. Давайте ужинать. Ну ты чего?

— Я что подумала, — нерешительно ответила мать. — Мы ведь в Мюнхен едем — ты говорил...

— Ну да, столица Баварского эмирата.

— Так вот — Иоганн... Он же из Мюнхена. Помнишь, рассказывал, что у него там остался брат...

Отец как бы споткнулся, а потом медленно опустился за стол напротив нее.

— Мы этот вопрос решим.

— Ты думаешь, что...

Ирисы в вазе мелко подрагивали.

— Решим, — твердо произнес отец.


* * *


Иоганн Карлович пришел ровно в восемь. Он всегда заходил в этот час, чтобы сыграть с отцом партию в шахматы. Счет у них был двести двенадцать на двести десять в пользу отца.

Сегодня он, правда, был несколько возбужден и, взяв поднесенную ему рюмку водки, сказал:

— Базиль, мне нужен твой рекомендаций... совет. Ты зналь: мы хотим сделайт фирму для монтажа средних труб, чтобы мне своих арбайтер... рабочих... не отвлекать. Фсе есть правильно? Да!.. И вот уже три месяца идет — как это? — волокит. Один документ подайт, другой документ. А сегодня этот их Тедорчук мне прямо сказаль, что надо — как это говорить? — дать на лапу. Хе-хе... На лапу... Как будто он есть медведь... А когда я ответиль, что это есть преступлений, он мне ответиль, что — как это? — ты ф мой монастирь со свои правила не ходийт. А еще он сказаль, что если не нравится, то умотай свой фатерлянд. «Умотай» — это ведь «уезжай», правильно, так? И вот я не понимайт. Мы, немцы, натюрлих... конечно... благодарен России за то, что она нас приняль. И мы стараемся быть полезный вашей стране. Модерн автобан на Китай — немцы. Железный дорог на Китай — тоже немцы. Огромен металлургиш концерн — нох айнмаль!.. И я просто не понимайт, зачем мне гофорят: умотай свой фатерлянд. Мы фам не нужен?..

— Ну, Иоганн, дураки есть везде, — сказал отец.

— Нет, Базиль, это не есть турак. Это есть идиологиш... националь... такой точка зрений. Я изучиль рюсский язык. Мой дети давно ходить ф рюсский школа. Я сам уже почти рюсский. Ферштейн? Я даже водку могу теперь выпивайт без закуска. — В доказательство Иоганн Карлович хлопнул рюмку, громко выдохнул и картинно понюхал рукав пиджака. — Фот так надо правильно, да?

— Ну ты циркач, Иоганн!

— Но я все же не понимайт, почему я должен давать взятка господин Тедорчук за то, что мне положено по закону. И я не понимайт, зачем мне фсе фремя напоминать, что я тут есть немец — чужой...

Отец только вздохнул.

— Ну, какой же ты русский, милый мой Ваня. Ты на себя посмотри: ты даже дома в пиджаке и при галстуке ходишь. Ну хоть ты ему, Галина, скажи!

Иоганн Карлович немедленно посмотрел на себя в зеркало.

— При чем тут пиджак? Ну да, я обычно надевайт дома пиджак. Но я же не бормотан... как это по-рюсски?.. не обормот. Почему у сепя дома я не могу быть как культурный и образованный человек?..

Отец безнадежно махнул рукой:

— Ничего тебе, Иоганчик, не объяснишь. Знаешь что? Оставайся ты лучше немцем. Зачем тебе подделываться под нас? Чем больше ты будешь немец, тем больше будут тебя уважать. А насчет этого Федорчука скажу так: не бери в голову. Что-то много Федорчук на себя последнее время натягивает. Я завтра сам схожу в нашу администрацию и кой-кому там по черепу настучу... По рукам?..

Иоганн Карлович показал крупные зубы.

— «По рукам» — это значит «договорились»? Хо-хо!.. А «не бери в голову» — значит «больше не думайт об этом»?

— Все правильно, так, — подтвердил отец.

Мать выразительно на него посмотрела.

— И вот еще что... Ты, кажется, говорил, что сам родом из Мюнхена?

Улыбка Иоганна Карловича застыла.

— Йа... аус Мюнхен, — насторожившись, ответил он. — А ф чем дело, Базиль? Что случилось?

На секунду воцарилось молчание. Слышно было, как во дворе перекликнулись женские голоса, а потом хлопнула дверца автомобиля.

— Базиль? — страшным шепотом воззвал Иоганн Карлович.

Ярик даже вздрогнул — будто пепел посыпался с потолка.

А отец нарочито медленно придвинул табуретку к столу.

Лицо у него стало серьезным.

— Знаешь что, Ваня, присаживайся, — сказал он. — И давай-ка нальем себе еще по одной.


* * *


Москву им увидеть не удалось. С сибирского рейса их сразу же провели в мелкий зал, где групповод, представившаяся как Анжела, начала инструктаж.

Это была коренастая женщина лет тридцати пяти — сорока, коротко стриженная, плотная, крепкая, как будто вырезанная из древесного корня.

Голос ее заполнял все помещение.

Анжела сразу же сослалась на Договор о мире и всестороннем сотрудничестве, который был заключен между Россией и Халифатом в прошлом году. Это первый такой договор о взаимодействии цивилизаций, объяснила она, и он обеспечил безопасность западных российских границ. Далее она напомнила, что ислам — одна из древнейших мировых религий, имеющихся на земле, ее исповедуют более полутора миллиардов людей. Исламская культура дала ряд выдающихся мыслителей, поэтов, ученых. Вклад Исламского мира в современную глобальную экономику также очень велик. Русский мир с уважением относится ко всем традициям Исламского мира, и нам как представителям Великой России во время нахождения в Халифате следует эти традиции неукоснительно соблюдать.

— Вам всем будет выдана «Памятка для туриста», — Анжела подняла над головой яркий буклет. — Надеюсь, вы внимательно прочтете его. Но все же главные правила я перечислю. Во-первых, прошу запомнить: хиджаб. Это основная деталь мусульманской женской одежды. В Коране указано: «О Пророк! Скажи твоим женам, твоим дочерям и женщинам верующих мужчин, чтобы они туго затягивали свои покрывала. Так их будут лучше отличать от других и не подвергнутся оскорблениям». Хиджаб — это не просто, как некоторые считают, особым образом повязанный головной платок. Хиджаб должен покрывать собой всю фигуру, кроме лица, обуви и кистей рук. — Анжела вскрыла пластиковый пакет и одним движением накинула на себя струящуюся светло-серую ткань. — Вот так... Снимать хиджаб можно только в гостинице. Женщина, появившаяся на улице без хиджаба, все равно что вышедшая без ничего. Прошу об этом не забывать. Также прошу женщин снять с лица макияж. Женщина в макияже автоматически зачисляется в разряд легкого поведения. Прошу, товарищи, не обижаться, но перед выходом буду вас всех проверять.

Отец наклонился к матери:

— Ну вот, хоть узнаю, как ты выглядишь на самом деле.

— Точно так же. Разницы никакой...

— А во-вторых, бэдж, — сказала Анжела. — Это ваше основное удостоверение личности. Упаси бог его потерять. На бэдже указано, откуда вы — из России, ваше имя и шифр гостиницы, где мы остановимся. Если кто-то вдруг отобьется от группы — надеюсь, конечно, что этого не произойдет, — не обращайтесь, пожалуйста, ни к кому из местных: вас могут принять за кафира, покинувшего без разрешения свой квартал. Найдите полицейского или патруль и предъявите ему этот бэдж. Он сопроводит вас до гостиницы... И еще один важный момент. Если среди вас есть верующие, имейте в виду: ни в коем случае не креститься при виде христианских церквей. Прошу за этим следить. В Халифате ревниво относятся к своим религиозным обычаям — может произойти инцидент.

Она подняла руку:

— А теперь специальное объявление для мужчин. Провозить в Халифат спиртные напитки категорически запрещено. У кого с собой имеется, лучше уж употребите сейчас.

Никто в зале не шелохнулся.

Только мать нервно глянула на Ярика, а затем — на отца.

— Что-то мне захотелось домой, — сказала она. — Может быть, не полетим никуда?

Ярик даже подпрыгнул:

— Ну, ты, мам!.. Ты в самом деле — что говоришь?..

— Галя, не пугай ребенка, — сказал отец.

— Я не пугаю. Просто хочу домой.

— И я уже не ребенок!

— Тс-с-с... Не шуми.

Анжела успокаивающе улыбнулась:

— А вообще не думайте, что Халифат — это такое место, где без разрешения нельзя шагу ступить. Халифат — цивилизованная, дружественная нам страна, гостям там рады — при соблюдении нескольких элементарных правил мы проведем эти дни с удовольствием и легко. Желаю всем приятного путешествия!.. А теперь переходим к таможенным стойкам — прошу, пожалуйста, вон в ту дверь.

Все начали подниматься с мест. Ряды стульев были расположены как-то тесно, впритык. Мать подталкивала Ярика в спину: «Давай-давай...» Но он все же, неловко выбираясь в проход, успел заметить, что Анжела, прежде чем самой повернуться к дверям, закрыла на секунду глаза, вроде бы прошептала что-то неслышное, вздрогнула и затем — размашисто перекрестилась.


* * *


Впрочем, волновалась Анжела напрасно. Перелет до Мюнхена, по мнению Ярика, ничем не отличался от перелета из Сибири в Москву. И пограничный контроль в Халифате они прошли без каких-либо происшествий. Таможенники в белых мундирах равнодушно скользнули взглядами по их багажу. Правда, несколько странно было видеть мать, закутанную в серую ткань, но отец, почему-то развеселившись, заметил, что ей идет.

— Надо бы и у нас хиджабы ввести. И чтобы ходили скромно, потупя глаза.

Мать на это ответила, что маскулинное общество себя изжило. И слава богу — посмотри, к чему оно привело.

— А что такое «маскулинное»? — немедленно спросил Ярик.

— Это когда всем руководят мужчины, — ответила мать.

— Разве так бывает? — удивился Ярик. — Ведь у нас дома всем командуешь ты.

— Вот видишь? — усмехнувшись, спросил отец.

— Вижу, — мать с демонстративной скромностью опустила глаза.

Гостиница, куда их привезли на автобусе, тоже ничем особенным не удивила. Семейный номер: большая комната для родителей, маленькая — для детей. Точно в таком же жили они, когда год назад приезжали в Москву. Мать все осмотрела, везде зажгла свет.

Подвела итог:

— Ну что ж... Очень прилично.

— А чья заслуга? — горделиво спросил отец.

— Твоя, твоя, — и мать, поднявшись на цыпочках, чмокнула его в щеку.

— Это к вопросу о маскулинном обществе.

— А ты заметил, что обслуживающий персонал здесь исключительно женщины?

— Да, местные...

— Зато присматривает за ними араб.

— Ну и что?

— Ничего. К вопросу о маскулинном обществе...

И сам город сильного впечатления на Ярика не произвел. Ну, дома, декорированные темными планками. Ну, архитектура немного иная, чем у них в Белореченске. Ну, прошествовали бедуины в джеллабах. Ну, игольчатые шпили и башенки здания Ратуши. Ну, какая-то мрачная, вытянутая, точно казарма, Пи-на-ко-те-ка (это слово Ярик выучил наизусть, чтобы потом, в классе, блеснуть). Ну ведь так и должно быть, правда? Что тут удивительного? Халифат — он и есть Халифат. Некоторый интерес у него вызвало только то, что правое крыло Ратуши было наполовину развалено, как будто по нему врезали молотком, а нижняя его часть — расцвечена черными лепестками сажи. (Ракета попала, — шепотом пояснил отец. — Видимо, бои здесь все-таки шли.) Также Ярик заметил, что на улицах, по которым ехал автобус, некоторые дома стояли без стекол, черное их пустое нутро свидетельствовало, что люди здесь не живут. А сами улицы хоть и были подметены, но в переулках виднелись груды мусора и битого кирпича. Но опять-таки — что здесь странного? Халифат.

Если честно, то он немного скучал. Картины в Пинакотеке, изображающие незнакомых людей, навевали тоску. Что он, картин не видел? На картины он насмотрелся еще в Третьяковской галерее в Москве. А скульптуры, расставленные вдоль стен, и тяжелые каменные плиты с резьбой, казалось, были покрыты мутной пылью веков. У Ярика от всего этого слипались глаза. Оживление внес лишь неожиданный инцидент в одной из церквей, где экскурсовод, будто женщина — в розовом пестром платке, спадавшем на плечи, — сладким голосом объяснял, что этот памятник долгое время считался выдающимся достижением европейской архитектуры, но недавно найденные в Александрийском хранилище чертежи бесспорно указывают на то, что он — лишь копия громадной мечети, разрушенной европейцами во время их жестоких колониальных войн.

— Вообще арабы — щедрый народ, — вещал экскурсовод, которого звали Али. — Когда в период Средних веков они начали контактировать с европейцами, то охотно делились своими знаниями: подарили им компас, астролябию, научили строить океанские корабли, открыли секрет пороха и бумаги, обучили алгебре — высокой магии цифр. А потом европейцы обратили эти знания против них самих...

Вот тогда это и произошло.

— Скажите, — внезапно спросил розовощекий крепыш, стоявший в первом ряду, — а кто сжег Кельнский собор?

Анжелика немедленно обернулась к нему — вытаращила глаза и яростно затрясла головой. Однако экскурсовода этот вопрос не смутил. Он скорбно опустил веки, соединил у груди кончики пальцев и, чуть кланяясь, тихим голосом объяснил, что Кельнский собор сожгли сами немцы. Это была заранее подготовленная провокация. Сразу после этого начались беспорядки — массовые убийства и грабежи. Великий эмир Махмуд — благоденствия ему на тысячу лет! — чтобы восстановить спокойствие, был вынужден ввести в Кельн войска... Еще вопросы?

— Спасибо! Вопросов нет! — звонким металлическим голосом отчеканила Анжела.


* * *


Вечером она собрала группу в конференц-зале гостиницы и, судорожно дыша, попросила больше провокационных вопросов не задавать.

— Вы же взрослые люди, должны понимать! В эмирате очень болезненно относятся к своему имиджу. Особенно после резолюции, которую приняла ООН насчет сохранения культурных ценностей на «временно самоуправляемых территориях». Ну чего вы добились... э-э-э... Павел Иванович? — спросила она крепыша. — Ну, лично вам разрешения на въезд в эмираты больше никогда не дадут. А мне придется объясняться в их иностранном бюро — почему не подготовила группу. Не дай бог еще лицензию отзовут...

Анжела очень переживала.

Тому же розовощекому крепышу пришлось ее утешать.


* * *


Другой инцидент произошел уже после экскурсии. Еще утром, садясь в автобус, Ярик заметил, что неподалеку от входа в гостиницу стоит некий старик — неподвижно, так что его можно было принять за памятник, а перед ним в плоской картонной коробочке, положенной на асфальт, желтеют несколько медяков.

Экскурсовод Али, который до этого никаких последствий войны напрочь не замечал — ни выбитых окон, ни вывалившихся дверей, ни пробоин от снарядов и пуль, как будто их не было вообще, — тут почему-то счел нужным дать объяснения. Он передернул плечами и вскользь заметил, что Халифат с особым вниманием относится к местному европейскому населению. Все немцы обеспечены посильной работой, у них есть жилье, у них есть начальные школы, где они могут учить детей, а в кафирских... гмг... я хочу сказать, в европейских кварталах даже разрешено совершать христианские религиозные церемонии. Эмир Махмуд — благоденствия ему на тысячу лет! — кроток и милосерд. Тем же кафирам, которые упорно не желают трудиться, тем, кто отвергает даруемые эмиром блага, разрешено просить милостыню у правоверных. Это полностью в русле древней исламской традиции, ибо ислам — это религия милости и добротерпения...

Старик, казалось, ни на что внимания не обращал. Он, точно экспонат из Пинакотеки, не замечал ни времени, ни людей. На плечах его, словно у настоящего памятника, белел голубиный помет. Однако когда Ярик, посланный матерью, положил ему в коробку несколько мелких купюр, сказав: «Вот... Возьмите, пожалуйста...» — от волнения он произнес это по-русски, то старик вдруг повернулся к нему и визгливым голосом закричал: «Русише швайн!.. Фердамт!.. Раус хир!..[1] — и брезгливо выбросил деньги на асфальт.

Ярик отскочил как ошпаренный. Вместе с тем он успел заметить, что вокруг старика будто вскрутился воздух — мелкие тени выпорхнули из ближайшего переулка, подхватили купюры и тут же исчезли.

Ярик был изумлен:

— Зачем он так?

— Немцы и вообще многие европейцы считают, что мы их предали, — помедлив, сказал отец. — Бросили их беззащитными, когда началась Великая хиджра. Дескать, Европа гибнет, западной цивилизации приходит конец, а русские загородились на границах кордонами и радуются. Они считают, что нам следовало сражаться за них — ввести войска, плечом к плечу отстаивать европейские ценности.

— Ну да, — с неприязнью откликнулась мать. — А помнишь, как они навалились на нас со своими санкциями? Мы тогда из-за этого еле дышали. Помнишь? Конечно, помнишь! В вашем КБ сократили тогда четырнадцать человек... А теперь, выходит, сражайся за них!..

Глаза у нее сверкнули.

Отец поднял палец:

— Тихо!

— Что значит — тихо?

— Это значит — не здесь. И, разумеется, не в гостинице. Вернемся домой — спокойно поговорим.

И, пресекая дальнейший спор, он повлек мать и Ярика в гостиничный холл.


* * *


Утром вся группа была взбудоражена. Оказывается, ночью, пока Ярик спокойно спал, митинг мигрантов, начавшийся еще вечером на окраине Франкфурта, перерос в колоссальные беспорядки. В городе разгромлены банки, офисы, магазины. Выбиты стекла и выломаны двери в домах. Население южных кварталов в панике эвакуируется на север. Вспыхивают многочисленные пожары, но толпа, неистовствующая на улицах, не пропускает пожарных машин. Полиции и армейским подразделениям пока не удается локализовать бунтующих: вытесненные из одного квартала, они немедленно перетекают в другой. Более того, на помощь им пришло «исламское ополчение» — уже ночью оно пробило таранами трехрядное проволочное заграждение одновременно в районе Фульда (на границе Гессена и Баварии) и в районе Майнца (бывшая земля Рейнланд-Пфальц). Сейчас сотни тысяч людей, многие из которых вооружены, круша все на своем пути, устремились навстречу друг другу. Части бундесвера, переброшенные в этот район, не смогли организовать оборону и беспорядочно отступают. Комментаторы предрекают, что Южный Гессен уже в ближайшие пять-шесть часов будет полностью окружен. Немецкое население из этого региона бежит. Бундесканцлер Гельмут Заар обратился со срочной просьбой в ООН ввести в данный район миротворческий контингент. Заседание Совета Безопасности назначено на шестнадцать часов, но, по мнению политологов, миротворческие войска в Гессен введены не будут: их части с трудом удерживают сейчас «линию мира» в Южной Тюрингии, где аналогичные волнения вспыхнули около девяти утра. Эмир Махмуд, в свою очередь, в экстренном выступлении заявил, что войска эмирата линию разграничения не переступали. Все случившееся являет собой стихийный народный протест против притеснения в земле Гессен мусульманских общин, на что он неоднократно указывал международной общественности. Теперь чаша народного гнева переполнена, сказал эмир, всю ответственность за это несет политическая элита Германии. Одновременно российское правительство заявило, что оно подтверждает гарантии странам (или суверенным территориям их), находящимся к востоку от разграничительной линии. Всякое покушение на целостность Греции, Болгарии, Сербии, Чехии и Словакии будет рассматриваться как агрессия, направленная против России. Она вызовет соответствующие ответные меры.

— Ну вот, приехали, — сказал в столовой отец. — Думаю, что бо́льшую часть Гессена и по крайней мере половину Тюрингии немцы теперь потеряют. Хорошо если им удастся закрепиться на линии Цвикау, Эрфурт, Марбург и Дюссельдорф. Причем каждый раз, заметим, один и тот же сценарий: сначала — требования, которые невозможно принять, потом — якобы стихийный протест, собирающий многотысячную толпу, далее — столкновения с полицией, жертвы, и как результат — помощь «народного исламского ополчения».

— Снова хлынут беженцы, — вздохнула мать.

— Думаю, что миллиона два-три немцев Россия еще сможет принять.

— И куда мы их денем?

— Сибирь — большая.

— Но войны, надеюсь, не будет?

— Чтобы воевать с Россией, у Халифата недостаточно сил. Это все-таки не кукольный бундесвер и не мифические силы НАТО, которые при первой же серьезной угрозе растаяли без следа. Нет, по крайней лет десять у нас еще есть.

То же самое подтвердила Анжела.

Похлопав в ладоши, чтобы привлечь внимание группы, она сказала, что только что связывалась с Москвой, там считают, что никакой опасности данные инциденты для туристических маршрутов не представляют. Волноваться не надо. Мы идем по обычному графику.

— Тем более что осталось нам всего ничего...

Правда, вынырнувший из-за ее спины экскурсовод Али сообщил, что программа сегодняшних осмотров немного меняется. Сначала мы посетим Баварский национальный музей, а затем побываем в европейском квартале на выставке народных ремесел. — Там вы сможете приобрести сувениры. А заодно, — скромно добавил Али, — своими глазами увидите, как живут местные жители — сможете убедиться, что все сообщения англо-немецкой прессы о якобы имеющихся притеснениях европейцев являются наглой ложью.

— А как же Восточный базар? — спросил розовощекий крепыш.

— А на Восточном базаре мы побываем завтра, по дороге в аэропорт. Для этого отбытие из гостиницы произойдет на час раньше. Прошу пометить это в своем расписании.

Мать как-то странно глянула на отца. Тот чуть кивнул, а потом взял чашку и направился будто бы за добавкой кофе. Однако по дороге поставил чашку на край стола, а сам обратился к экскурсоводу с каким-то вопросом.

У того на секунду окаменело лицо. Затем Али улыбнулся, и они оба выскользнули на улицу.

Вернулся отец буквально через пару минут и, отвечая на тревожный взгляд матери, негромко сказал:

— Все в порядке.

— Сколько ты ему заплатил?

— Сто динаров.

— Как-то дороговато.

— Ну, знаешь, в данном случае лучше переплатить. — И он снова выбрался из-за стола. — Ах да!.. Я же собирался налить себе кофе...


* * *


Торговые ряды в европейском квартале тянулись, вероятно, на километр. Во всяком случае, конца их не было видно. Чего тут только не продавали: и фарфоровые статуэтки, и сервизы разнообразных цветов, и часы — от обычных, наручных, до громадных напольных в футлярах из красного дерева, и поношенную одежду, и банки рыбных консервов, и слесарные инструменты, и картины, принадлежащие кисти якобы известных художников. Но удивительнее всего было то, что в окнах обшарпанных пятиэтажек, высящихся за рядами, торчало по шесть, восемь, десять, даже по пятнадцать детей, с любопытством взирающих на непрекращающуюся торговлю.

Розовощекий крепыш, оказавшийся в эту минуту рядом, объяснил, что после исламизации города все европейцы были выселены на окраины, в каждой квартире теперь живут по несколько разных семей. Также он объяснил, что европейцам нельзя иметь сотовых телефонов, планшетов, пользоваться Интернетом (его в этих кварталах попросту нет), приобретать легковые машины и вообще покидать гетто, кроме как по служебной необходимости. Тех, кто работает в центре города, отвозят туда на специальных автобусах, а после смены на таких же автобусах отправляют под охраной домой. Телевизоры в гетто, правда, не запрещены, но транслируется лишь один канал, вещающий исключительно на арабском.

Ярик к нему не очень прислушивался — от множества лиц, от нескончаемой толкотни, от глухого шума, создаваемого тысячью голосов, у него слегка плыла голова. К тому же он боялся отстать от родителей, которые вели себя очень странно: ни к чему не присматривались, нигде ничего не приобретали — протискивались вперед, иногда, наклоняясь, о чем-то тихо спрашивали продавцов, получали ответ, опять протискивались вперед. Мать время от времени оборачивались и подтаскивала Ярика за собой:

— Не отставай!

Он уже догадывался, в чем дело. У Иоганна Карловича остался в Мюнхене брат, который не успел вырваться из хаоса хиджры. Жил он, видимо, где в этом квартале, и теперь отец с матерью пытались его отыскать. Он также догадывался, что отец дал денег экскурсоводу, чтобы тот привез их группу именно в этот район.

Но разве в такой толчее можно кого-то найти?

Тем не менее от очередного лотка, где были аккуратно разложены вилки, ложки, ножи, отец обернулся и сделал им с матерью знак рукой.

Странная, будто из серебра, музыка слышалась впереди, и когда они осторожно протолкались туда, Ярик увидел высокого старика в черном костюме, совершенно седого, с лицом, собранным в складки деревянных морщин. Старик крутил ручку черного ящика, поставленного на треногу, и оттуда выкатывались эти странные звуки, похожие на капель серебряного дождя.

— Шарманка... Где только он ее раздобыл? — шепнул отец.

А сам старик, прикрыв веками выпуклые глаза, дребезжащим и слабым, но все-таки музыкальным голосом выводил: О, ду либер Августин, Августин, Августин, О, ду либер Августин, аллес ист хин...

Ярик не слишком хорошо знал немецкий язык, но благодаря Иоганну Карловичу кое-что понимал. Грустная была песня... Ах, мой милый Августин, все, все пропало... Пропали деньги, пропало счастье... Пропал город, в котором мы жили... Мы льем горькие слезы... Ах, мой милый Августин... Был праздник, а стала чума... Была жизнь — теперь у нас похороны... Ах, мой милый Августин... Все, все прошло...

Перед стариком, как перед тем же нищим около входа в гостиницу, стояла коробка, на дне которой лежали круглые медяки.

— Не подойти к нему, — сквозь зубы сказал отец.

Их разделяло пустое пространство.

Двое патрульных в грязно-зеленой форме ощупывали толпу внимательными горячими взглядами.

Отец посмотрел на Ярика.

— Нет-нет, — нервно сказала мать.

Появился откуда-то экскурсовод Али и замахал им рукой: нам пора...

— Только спокойно, — сказал отец.

Ярик протиснулся в первый ряд и встал рядом с мальчиком примерно такого же возраста.

— Герр Митке? — прошептал он.

Сердце у него колотилось так, что он боялся — полицейские бросятся на этот стук.

Однако ничего, обошлось.

Мальчик, не шевельнувшись, скосил глаза на шарманщика.

— Шикен зи айнен бриф... Передать письмо... — по-немецки прошептал Ярик.

Мальчик, не удивляясь, повернулся к нему спиной и протянул руку назад. Конверт, данный отцом, скользнул в ладонь и тут же исчез под курточкой.

Ярик осторожно попятился.

— Ну где ты, где ты? — сказала мать и порывисто прижала его к себе. А затем крикнула экскурсоводу: — Все, все, господин Али! Мы идем!..


* * *


Утром они первым делом включили новости, и хотя арабского языка никто, конечно, не знал, но можно было понять, что оправдываются самые худшие ожидания. Миротворческие войска эвакуировались из Южной Тюрингии. Народное исламское ополчение медленно, но упорно продвигалось к Марбургу и Дюссельдорфу. Франкфурт был безнадежно потерян. Возводились армейские заграждения вокруг Дортмунда, Эссена и Дуисбурга. Произошел инцидент на чешско-баварской границе. Туда в срочном порядке перебрасывали дополнительный воинский контингент.

— Все. Теперь у Халифата будет открытая граница с Бельгией, — сказал отец. — А возможно, эмир прихватит и часть Голландии.

— Думаешь, бельгийцы не устоят?

— Трудно сказать...

— Американцы ведь обещали послать войска. — Мать застыла над распахнутой дорожной сумкой.

— Американцам дай бог свои штаты на юго-западе удержать — Калифорнию, Аризону, Нью-Мексико и Техас. Мексиканцы, наподобие Халифата, так напирают, что того и гляди вспыхнет война...

— Ты только посмотри... — повернулась мать.

Она держала в руках небольшой, видимо, самодельный мятый белый конверт.

— Откуда это?

— Вот, прямо в сумке нашла...

— Так это для Иоганна Карловича, — догадался Ярик. — Ура-а-а!.. Значит, наше письмо ему передали...

— Положили, пока мы были на завтраке, — сказал отец.

— Ура-а-а...

— Ты, разумеется, молодец!

Мать взмахнула конвертом:

— А как мы это через границу повезем?

— Так и повезем. Сунь в сумку — и все.

— А если обыск?

— Брось... На письма погранцам начихать...

— Ну давайте я к себе его положу, — предложил взбодрившийся Ярик. — Меня же... ребенка... не будут обыскивать... скорее всего...

— Не будут, не будут, — задумчиво ответила мать. — Ах, боже мой, эти европейские дурачки!

— Тебе их не жаль? — спросил отец.

— В том-то и дело, что жаль. Но все равно — дурачки...

И она решительно запихала конверт в карман своего плаща.


* * *


Иоганн Карлович пришел, как всегда, ровно в восемь. Они с отцом расставили шахматы и быстро сделали несколько первых ходов.

А затем Иоганн Карлович по обыкновению глубоко задумался.

— Так что тебе, Ваня, пишут из Мюнхена? — наливая по второй рюмке, поинтересовался отец. — Если, конечно, не семейный секрет.

— Эта песня про Афгустин... — невпопад произнес Иоганн Карлович. — Ее сочиняль один немец... австриец... фо фремя чума в семнадцатый век. Он напился и упал в похоронный яма. И чтобы его не засыпаль, стал петь. Вот так... А Генрих... майн брудер Генрих мне написаль, что хочет эмигрировать к нам. Но это... как это?.. чтобы уехать... Халифат требовать очень большой налог.

Он взял коня, приподнял его над доской, подержал, словно забыв о нем, и поставил на то же самое место.

Отец почесал в затылке.

— Ну, не расстраивайся, Иоганн. Ну, ладно. Ну, заплатим мы этот хренов налог. Ну, соберем как-нибудь. Ты ж нам не чужой человек.

— Конечно, соберем, — бодро сказала мать. — И пусть не сомневается: приедет — тоже поможем. Он же архитектор? Пристроим его куда-нибудь. А что это вы не закусываете? Давайте я вам еще пирожков положу...

Иоганн Карлович осторожно взял теплый, вкусно пахнущий пирожок.

— Что меня в фас, русских, фсегда поражайт, — сказал он, — это ваши... дас идиоме... народный выражений... Как-нибудь, куда-нибудь... И еще: об-раз-зу-ва-ет-ся...

— Ну конечно, все как-нибудь образуется, — сказала мать. — Не переживайте вы так...

— Йа, натюрлих... Эта ваша вера в шикзаль... в фатум... в судьба... Что судьба фас непременно спасаль...

— А как же иначе? — удивился отец. — Судьба есть судьба, против нее не попрешь. А русская судьба — выходить живым из огня...

— Дас шикзаль ист дас шикзаль, — внезапно выпалил Ярик.

Все на него посмотрели.

Он от смущения покраснел:

— А что?

Секунды три длилось молчание. А потом отец неторопливо кивнул.

— Да нет, ничего, все правильно, — сказал он.


* * *


Поздно вечером Ярик заглянул в Интернет. Продвижение исламского ополчения вроде бы остановилось. Регулярные войска бундесвера прикрыли Эрфурт, а на окраинах Дюссельдорфа лихорадочно окапывался ландвер. Считалось, что ситуация стабилизируется. Начались переговоры о беженцах, которым для выхода требовался коридор. Совет Безопасности ООН призвал обе стороны решить конфликт мирным путем.

На политической карте Европа выглядела смесью осколков, разделенных трещинами границ.

Как будто что-то цветное разбилось вдрызг.

«Какая она маленькая», — подумал Ярик.

— Спать! Спать! Спать!.. — крикнула мать, проходя на кухню.

— Ладно, уже ложусь...

Ночью ему приснился мюнхенский торговый квартал. Колыхалась неотчетливая толпа. Вздымались над ней и сливались с небом мрачные панели домов. Старик в черном костюме крутил ручку шарманки:

— О, ду либер Августин, аллес ист хин...

Шарманка подрагивала. Только вместо музыки выползала оттуда густая темная пыль...


-----

[1] Русская свинья!.. Проклятье!.. Убирайся отсюда!.. (нем.)


Выбрать рассказ для чтения

47000 бесплатных электронных книг