Брайан Ламли

Колокол Дагона

1. Глубинный келп


Просто удивительно, как иногда обрывки информации — фрагменты не связанных, казалось бы, фактов, смутных фантазий и полуосознанных прозрений, частички местных легенд и древних мифов — сойдутся вдруг вместе, разрастутся и станут единым целым, которое по своему значению превысит обычную сумму частей — как в пазле. Собственно, это даже не удивительно, а... странно.

Водоросли, вынесенные на берег приливом, отложения зыбкой стихии; полустертая фигура, мельком увиденная на древней, сменившей немало рук монете, которая лежит теперь в стеклянной витрине музея; бабьи сказки о привидениях, жутких ночах и одиноком похоронном колоколе, который звонит якобы под водой перед приливом; причудливые россказни собирателей морского угля, неторопливо тянущих эль по пабам северо-востока, сквозь пожелтевшие от дыма круглые окна которых всегда если не виден, то хотя бы слышен океанский прибой. И так далее, в том же духе, без всякой видимой связи.

Давным-давно я дал себе зарок никогда не рассказывать и даже не вспоминать о Дэвиде Паркере и о событиях той ночи в Кеттлторп Фарм (историю столь гротескную, что в нее трудно поверить); но теперь, столько лет спустя... короче, мое обещание можно отправить в отставку. С другой стороны, в том, что я имею сообщить, уже заложено некое предупреждение, а посему, хотя меня, скорее всего, не примут всерьез, мне все равно стоит взяться за перо и бумагу.

Мое имя Уильям Траффорд (Билл), что само по себе и неважно, но я был другом Дэвида Паркера еще в школе — мы вместе учились в средней общеобразовательной в шахтерском поселке у моря, откуда он поступил в колледж, — и именно я наряду с ним оказался потом посвященным в страшный секрет Кеттлторпа.

Вообще-то я знал Дэвида хорошо: сын шахтера, он выделялся из своей среды непривычной мягкостью, отсутствием шероховатости, свойственной как душам, так и речи обитателей северного шахтерского края. Я говорю это отнюдь не с целью принизить северян вообще (в конце концов, я и сам стал одним из них!), более того, их я считаю солью земли; однако сущность их труда и та печать, которую он наложил на окружающий пейзаж, приучили их жить обособленно, кланово. А Дэвид Паркер по природе своей не принадлежал к их клану, вот и все; как, впрочем, и я в то время.

Мои родители родились и выросли в Йоркшире, а в Харден в графстве Дарем переехали только тогда, когда мой отец купил там мелочную лавку. Из этого возникла наша дружба: мы стали друзьями не столько по причине прямой совместимости, сколько потому, что оба чувствовали себя аутсайдерами. Дружба, длившаяся пять лет с тех пор, когда нам обоим было по восемь, и продолжившаяся двенадцать лет спустя, когда Дэвид закончил свою учебу в Лондоне. Это случилось в 1951 году.

Между тем протекли годы...

Мой отец скончался, мать была практически прикована к постели, а я расширил семейный бизнес, приобретя еще два магазина в Хартлпуле, во главе которых поставил надежных и трудолюбивых управляющих, а также вложил деньги в другие предприятия, небольшие, но быстро растущие и не связанные с торговлей газетами и журналами в местных шахтерских поселках. Таким образом, вся моя жизнь была посвящена работе, правда, руководящей, а это совсем не то, что самому гнуть спину. Свободное время я с радостью проводил в компании старого друга, конечно, в тех случаях, когда и он не был занят.

Он тоже преуспевал, а в будущем преуспел еще больше. Диплом у него был в области архитектуры и дизайна, вернувшись, он через каких-то два года занялся дизайном садов и интерьеров, открыл свое прибыльное дело и приобрел завидную репутацию.

Одним словом, война пошла нам на пользу. Слишком молодые для призыва, мы делали деньги, пока весь мир воевал; позднее, пока мир зализывал раны и озирался в поисках нужного направления, мы уже легли на нужный курс и оседлали волну. Торгаши, скажете вы? Вовсе нет, ведь мы были еще в коротких штанишках, когда война началась, и едва выросли из них, когда она кончилась.

Но теперь, восемь лет спустя...

Мы были или считали себя современными людьми в преимущественно неискушенном обществе — иными словами, составляли не самую распространенную его группу — и нас опять потянуло друг к другу. При всем при том компаньонами мы были странными. По крайней мере, внешне, поверхностно. То есть характеры, побуждения и амбиции у нас были сходные, но физически мы были полной противоположностью друг другу. Дэвид был темноволос, красив, хорошо сложен; я был коренаст, рыж и светлокож, если не сказать, бледен. Цвет лица у меня был не то чтобы нездоровый, но по сравнению с Дэвидом таким несомненно казался!

В день, о котором идет речь, а именно в день возникновения первого ни с чем не связанного отрывка информации, — то есть в одну из пятниц сентября 1953 года, незадолго до праздника Вознесения, который народ в этих местах зовет Рудмасом, а то и более старым именем, — мы встретились в баре у моря, на самом мысу старого Хартлпула. Обычно во время таких встреч мы старались не говорить о делах, но в иных случаях они будто сами лезли в разговор. Как в тот раз.

Войдя в бар, я не заметил Джеки Фостера, стоявшего у стойки, но он меня, разумеется, видел. Фостер был бригадиром в артели углесборщиков, которые грузовиками возили уголь с берега моря, а я был ее совладельцем, и он знал, что в такое время дня ему полагается не торчать в баре, а быть на работе. Возможно, он почел за лучшее подойти и объяснить свое присутствие, на случай, если я его все же видел, что он и сделал одним только словом.

— Келп? — переспросил Дэвид озадаченно; пришлось мне объяснить.

— Водоросли, — сказал я. — После каждого большого шторма их кучами выбрасывает на берег. Правда, — тут я посмотрел на Фостера в упор, — я никогда раньше не слышал, чтобы они мешали сборщикам угля.

Тот смущенно помялся, стянул с головы кепку, поскреб в затылке:

— Да нет, раз или два было, только еще до вас. Облепит все камни, а у машин колеса буксуют. Чертовщина такая, не приведи господи! И вонь, спасу нет. Все пляжи отсюда до Сандерленда покрыты им на фут в глубину!

— Келп, — задумчиво повторил Дэвид. — Это не те водоросли, которые люди раньше собирали на суп?

Фостер наморщил нос.

— Голодный человек съест все, что угодно, мистер Паркер, но на это дерьмо даже он не позарится. Мы называем его глубинным келпом. Он всегда всплывает в такое время года — перед Вознесением или около этого — и лежит на берегу с неделю, пока его не смоет приливом или он не сгниет сам по себе.

Дэвид смотрел на него с интересом, и Фостер продолжал:

— Забавная штука. Я хочу сказать, ни в какой книге про водоросли вы его не найдете — по крайней мере, в тех, какие я читал. Мальчишкой я был помешан на природе и всяком таком. Собирал птичьи яйца, отпечатки спор мухоморов да поганок, сушил в книгах цветы, листья — ерундой занимался, в общем, — но ни разу ни в одной книге не видал и упоминания о глубинном келпе. — Он снова повернулся ко мне. — Короче, босс, добра этого на пляже столько, что грузовикам там делать нечего. Пройти-то они пройдут, только угля под келпом все равно не видно. Так что я послал их под Ситон Кэрью. Говорят, там берег почти чистый. Угля, правда, тоже маловато, но лучше, чем ничего.

Мы с другом уже заканчивали обедать. Когда Фостер повернулся, чтобы уйти, я предложил Дэвиду:

— Давай допьем, перелезем через старую стену у моря и посмотрим.

— Ладно! — тут же согласился Дэвид. — Любопытно взглянуть, что это такое.

Фостер, услышав, обернулся и озабоченно покачал головой:

— Дело ваше, начальники, — сказал он, — но вам там не понравится. Вонь стоит такая! Жуть! Иные ребятишки играют на берегу днями напролет, а сейчас и их нет. Одни чертовы водоросли лежат там и протухают!


2. Свадьба и предостережение


Как бы там ни было, мы пошли на берег посмотреть на все своими глазами, и если я хоть чуточку сомневался в словах Фостера, то был не прав. Водоросли действительно были ужасны, и они действительно воняли. Мне доводилось видеть их раньше, и всегда примерно в одно и то же время года, но никогда в таком количестве. Но прошлой ночью на море был небольшой шторм, возможно, это все объясняло. По крайней мере, для меня. Ум Дэвида оказался более пытливым.

— Глубинный келп, — произнес он, стоя на облепленных водорослями камнях, а его длинные волосы трепал солоноватый вонючий ветер с моря. — Ничего не понимаю.

— Чего ты не понимаешь?

— Ну, если все эти водоросли поднимаются с глубины — с настоящей, большой глубины, — то какой нужен ураган, чтобы закидать ими весь берег? Ведь их тут тонны. Да еще отсюда до самого Сандерленда? Это же двадцать миль?

Я пожал плечами.

— Скоро все очистится, как и сказал Фостер. День-другой, и все. И он прав: эта дрянь действительно лежит так густо, что угля под ней не видать.

— А что за уголь? — Его ум уже стремился к новым знаниям. — Я хочу сказать, откуда он появляется?

— Оттуда же, откуда и водоросли, — сказал я, — большей частью. Пошли посмотрим. — Я нашел полоску относительно чистого песка между завалами келпа. Там я отыскал два обкатанных морем камня, каждый с кулак размером. Постучав ими друг об друга, я отколол от них несколько фрагментов. Один оказался внутри серовато-коричневым и плотным; другой — черным, блестящим, слоистым — чистый каменный уголь.

— Ни за что не заметил бы разницы, — признал Дэвид.

— Да и я тоже! — признался я. — Но собиратели угля ошибаются редко. Они говорят, здесь подводные залежи, — я кивнул в сторону открытого моря. — Вполне возможно, так оно и есть, ведь графство битком набито углем. Но, по-моему, море просто вымывает здешний уголь из шахтовых отвалов, где скапливается порода, не прошедшая через грохот. Уголь легкий, его выбрасывает на берег. Камни тяжелее, они скатываются вниз, на дно.

— Тогда тем более жаль, — сказал Дэвид. — Что уголь нельзя собрать, я имею в виду...

— А?

— Ну конечно. Если здесь, на дне, и впрямь открытый пласт, то уголь наверняка попадает на берег вместе с келпом. Кто знает, может, под этими завалами тонны угля, только бери лопату да греби!

Я нахмурился и ответил:

— Может быть, ты и прав... — Но тут же пожал плечами: — Ну и ладно. Водоросли сгниют, а уголь-то останется. — И я подмигнул Дэвиду. — Уголь ведь не портится, ты знаешь?

Но он уже не слушал, а, опустившись на корточки, поднимал обеими руками омерзительное растение. Оно было тяжелым, с белесым, как кожа прокаженного, стеблем и темно-зелеными листьями. Больше всего оно напоминало какой-то странный гибрид растительной и животной плоти. Повсюду валялись пузыри, некоторые величиной с большой палец взрослого человека. Дэвид поднял один, раздавил, скорчил гримасу и встал на ноги.

— Господи! — воскликнул он, зажимая пальцами нос. — Ох, господи!

Я посмеялся, и мы пошли назад, к перелазу через старую морскую стену.

Вот и все, что было: просто инцидент, фрагмент, ни с чем особо не связанный. Происшествие, лишенное всякого интереса. Каприз природы, из тех, которые происходят периодически, ни на что серьезно не влияя. На первый взгляд...

Мне кажется, после глубинного келпа прошло совсем немного времени, когда Дэвид затеял жениться. Я, разумеется, знал, что у него есть девушка — Джун Андерсон, дочка стряпчего из Сандерленда, где, между прочим, живут самые красивые девушки графства, — Дэвид даже познакомил меня с ней, и она показалась мне очаровательной; но я и не подозревал, как далеко зашло у них дело.

Как я сказал, времени прошло совсем немного, и действительно, оглядываясь назад, я припоминаю, что это было буквально следующим летом. Может быть, они приняли решение как-то вдруг, почему мне и показалось, что все случилось очень быстро. Их планы, вероятно, оформились благодаря любопытной случайности: внезапно освободилась ферма Кеттлторпов, обширный участок земли на краю болота Кеттлторп.

Собственно, это была уже не ферма, а настоящий обломок старины: большой каменный дом и прилегавшие к нему постройки отчаянно нуждались в ремонте; но для Дэвида этот дом имел магическое очарование, и я понимал, что пройдет совсем немного лет, и Дэвид с его опытом превратит ферму в современное и удобное жилье большой ценности. А продавали его удивительно дешево, кстати.

И еще, насчет прежнего арендатора: тут крылось кое-что любопытное. И это приводит меня ко второму звену в моей внешне разрозненной цепи бессвязных событий и происшествий.

Старый Джейсон Карпентер не пользовался особой любовью в округе, точнее, его тут терпеть не могли. Седобородый молчун, угрюмый и необщительный, с глазами серыми, как волны вечно неспокойного Северного моря, одинаково хмуро взиравший и на зверей, и на людей, он жил на Кеттлторп Фарм без малого лет тридцать. За все это время он не обзавелся не то что женой, но даже слугой или служанкой, и ни одна живая душа не переступила порога его обиталища по его приглашению. Страх перед дробовиком Джейсона и его псом заставлял людей держаться подальше от его владений, и даже посыльные, когда им случалось доставлять покупки в те края, глядели в оба.

Зато Карпентер любил выпить пива и запить его ромом, а потому дважды в неделю сам являлся в Траст Отель в Хардене. Там он, бывало, садился в курительной и сидел, потягивая свою выпивку, а его пес Боунз лежал под столом между ног хозяина и не спал. Люди слегка побаивались Боунза, но не так, как сам пес боялся хозяина.

И вот Джейсона Карпентера не стало. Обратите внимание, я не говорю, что он умер, я говорю, что его просто не стало, он исчез. Однако свидетельств тому, что он жив, не нашлось — по крайней мере, в то время. А было все вот как.

Несколько месяцев подряд разные торговцы сообщали, что Джейсона в Кеттлторпе нет, и столько же пустовало его любимое кресло в курительной отеля Траст, почему местная полиция отправила своих представителей на его ферму, где они вышибли дверь, чтобы попасть в дом. Старого отшельника не было найдено и следа, зато полицейские обнаружили в доме кое-какие документы — в основном завещательного характера, — которые, похоже, хранились там как раз в ожидании подобного случая.

В этих документах отшельник настаивал, что в случае «истечения срока его проживания» дом, окружающие его постройки и землю надлежит «предоставить самим себе, чтобы они вернулись в грязь и гниль, из которых произошли»; однако впоследствии обнаружилось, что Карпентер был в долгах как в шелках, и, чтобы расплатиться с ними, ферма была выставлена на продажу. Вообще-то дому угрожали судебные приставы.

Разумеется, продажа потребовала времени, за которое старый дом и прилегающие к нему постройки обшарили от подвалов до крыш, и не один раз, по вполне понятным причинам. Безрезультатно.

Джейсон Карпентер исчез. Никто не знал, есть ли у него родственники; оказалось, что о нем вообще никто ничего не знал; впечатление было такое, словно его никогда и не существовало в наших местах. Большинству местных обитателей такая эпитафия пришлась по душе.

И еще одно: похоже, что «истечение срока его обитания» состоялось как раз во время глубинного келпа, в канун Рудмаса...

А теперь о свадьбе Дэвида Паркера и Джун Андерсон в католической церкви города Харден, событии столь блестящем, что даже окружающий унылый пейзаж из труб, изрыгающих угольный дым, и градирен, казалось, не должен был испортить торжественность момента и омрачить праздник. И все же на крутых, заполненных народом улицах вблизи церкви я уловил ноту диссонанса. Всего одну, но и той было более чем достаточно.

В тот самый миг, когда молодые вышли из церкви и направились к машине, а ликующая толпа окружила их, обсыпая конфетти, прямо у меня над ухом — как специально для меня предназначенные — прозвучали слова какой-то бабки в чепце и переднике, которая вылезла на улицу из своего прокопченного дома-террасы, где обитали шахтеры, чтобы покачать головой и каркнуть:

— Ага, а теперь, значится, он повезет свою красотку в Кеттлторп? В колокола-то отзвонили, а про другой колокол, видать, забыли? С тех пор, как старый Джейсон поселился в том доме, колокол брякнул всего-то раз или два, зато теперь, сказывают, трезвонит каждую ночь, когда темно и на море качка.

Все это я слышал абсолютно отчетливо, когда пришел взглянуть на свадьбу.

Вообще-то мне полагалось принимать более активное участие в свадебных торжествах, но я заранее знал, что буду сильно занят, и лишь ценой больших усилий смог выкроить время, чтобы прийти и взглянуть на молодых. Услышав гортанное бормотание старухи, я обернулся и даже успел ее заметить, но тут городские мальчишки бросились ловить пенни, трех- и шестипенсовики, которые полетели в толпу, едва отъехала машина молодоженов, и старуха скрылась из виду.

К тому времени грозовые тучи закрыли небо, и по команде отдаленной зарницы, точно по мановению дирижерской палочки, на собравшихся хлынул дождь. На этом все и кончилось. Толпа тут же рассосалась, а я бросился искать укрытие.

И все же... хотелось бы мне знать, что та старуха имела в виду...


3. История с привидениями


— Привидения? — эхом повторил я за Дэвидом.

Мы случайно встретились в библиотеке в Хартлпуле недели через три после свадьбы. Я всегда любил почитать, а детективы, особенно кровавые, просто, что называется, глотал, вот и теперь выходил из библиотеки с охапкой чтива, когда мне навстречу попался Дэвид.

— Привидения, представь себе! — повторил он насмешливо и в то же время возбужденно. — На старой ферме водятся привидения!

Тревога, которую пробудили было во мне его слова, мигом улеглась при виде его широкой улыбки и бодрого выражения лица. Какие бы призраки ни водились на его ферме, он их, видимо, не боялся. А может, он просто решил надо мной немного подшутить? Я ответил ему с ухмылкой:

— Не хотел бы я быть духом в твоем доме. По крайней мере, в последние тридцать лет. Пока там водился старый Карпентер. А то бы он меня достал!

— Старый Джейсон Карпентер, — напомнил он мне, улыбаясь уже не столь ослепительно, — как ты знаешь, исчез.

— А! — ответил я, как дурак. — Разумеется. — И тут же поспешно добавил: — Но что у тебя там за привидения?

— Старая деревенская легенда, — пожал плечами он. — Мне рассказал ее отец Николлс, который нас обвенчал. Сам он услышал ее от священника, который служил до него, тот — от другого, и так далее. Столетиями из уст в уста, так сказать. Я бы не знал, не останови он меня как-то с вопросом, как у нас дела на ферме. Не видели ли мы чего-нибудь странного? Больше он ничего говорить не хотел, но я настаивал.

— И что же?

— В общем, похоже, что ее первые хозяева были рыбами.

— Как — рыбами?

— Буквально! То есть они походили на рыб. Или на лягушек? Толстые губы, широкие рты, чешуйчатая кожа, выпученные глаза — все как положено. Как выразился отец Николлс, «ихтическая внешность».

— Погоди-ка, — сказал я, видя, что его возбуждение вновь нарастает. — Прежде всего, кого ты называешь «первыми владельцами»? Тех, кто построил ферму?

— Ну конечно, нет! — он усмехнулся; потом взял меня за локоть, ввел в библиотеку и подвел к столу. Мы сели. — Никто не знает, кто и когда построил эту ферму, памяти о них не осталось. Если какие-нибудь записи об этом и существовали, то они давно утрачены. Господи, да этот дом легко может восходить к римским временам! Вполне может оказаться, что его построили в одно время с Валом — а может быть, и раньше. По крайней мере, в последние четыреста пятьдесят лет он регулярно присутствует на всех местных картах. Так что я говорю не о строителях, а о той первой семье, чье имя появляется в архивах. Около двухсот с лишним лет назад.

— И они, эти люди, — тут я невольно нахмурился, — странно выглядели?

— Точно! И не только выглядели. Дело, наверное, было в каких-нибудь рецессивных генах, результате частых внутрисемейных браков. Короче, местные их чурались — хотя «местных» в те дни, как ты понимаешь, было раз-два и обчелся. Тогда ведь ближе Хартлпула, Сандерленда, Дарема и Сигем Харбора ни города, ни деревни не было. Ну, разве что хутора какие — я не проверял. Короче, местность была дикая! И такой она оставалась до тех пор, пока не начали строить дороги. Потом уже появилась железная дорога, чтобы возить уголь с шахт, и так далее.

Я кивнул, чувствуя, как меня заражает энтузиазм Дэвида, как подхватывает меня его волна.

— И что же, те люди на ферме жили там из поколения в поколение?

— Не совсем, — ответил он. — Судя по всему, лет около ста пятидесяти тому назад в их обитании на ферме случилось зияние, пропуск; позднее, где-то во времена Гражданской войны в Америке, из Инсмута в Штатах приехала одна семья и купила ферму. Выглядели они точно так же, как и прежние обитатели; возможно даже, были с ними в родстве и вернулись в дом своих предков. Жили они фермой да тем, что давало море. Трудолюбивые, видно, были, но замкнутые и нелюдимые. Фамилия их была Уэйт. К тому времени легенда о привидениях уже крепко устоялась в местном фольклоре. Судя по всему, их было двое.

— Да?

Он кивнул.

— Одно — огромная фигура, встающая, словно столб дыма, из туманов кеттлторпских болот, ее видели путешественники, направляясь в каретах по старой дороге, и рыбаки, возвращавшиеся в Харден по тропе среди скал. И вот что интересно: если поглядеть на карту местности, как это сделал я, становится заметно, что ферма лежит в низине между старой дорогой и утесами. А значит, все, увиденное с одного из этих двух наблюдательных пунктов, может исходить из самой фермы!

Рассказ Дэвида опять начал вызывать у меня беспокойство. Конечно, дело было не в словах, которые он произносил, а в той увлеченности, с которой он это делал.

— Похоже, ты досконально изучил вопрос, — заметил я. — Есть какая-то особая причина?

— Только моя ненасытная тяга к знанию, — ухмыльнулся он. — Ты же знаешь, для меня нет большей радости, чем идти по новому следу, а уж когда добыча настигнута и загнана в угол, то счастливее меня нет никого на свете. И потом, я, как-никак, живу на этой ферме! В общем, возвращаясь к гигантской призрачной фигуре: согласно легендам, это был полурыба-получеловек!

— Вроде русалки?

— Да. А теперь, — с видом победителя он извлек откуда-то сложенный в несколько раз листок пергамента из тех, которые подкладывают под копирку, и развернул его на столе, — та-ра! Что ты скажешь об этом?

Отпечаток занимал около девяти квадратных дюймов; изображение, как я и предполагал, перенесли на бумагу с медной или латунной пластины при помощи копирки. На рисунке была видна в основном антропоморфная фигура мужчины, который сидел на каменном стуле или высеченном в скале троне, а нижнюю часть его тела скрывал занавес из водорослей, поразительно похожих на наш глубинный келп. У существа были большие, слегка навыкате глаза; покатый лоб; на коже слоилась чешуя, как у рыб, а пальцы единственной видимой руки, сжимавшие короткий трезубец, были соединены перепонками. Размытое изображение на заднем плане сильно напоминало обломки какой-то циклопической субмарины.

— Нептун, — сказал я. — Или какой-нибудь другой морской бог. Где ты его взял?

— Скопировал, — сказал он, аккуратно сворачивая рисунок и убирая его в карман. — Пластинка с его изображением висит на притолоке двери одного из надворных строений в Кеттлторпе. — И тут он нахмурился, впервые за все время нашего разговора. — Странные люди, странный символ...

Мгновение он глядел на меня так странно, что у меня похолодела кровь в жилах, но тут его заразительная улыбка вернулась, и он сказал:

— И ужасно странная история, а?

Мы вместе вышли из библиотеки, и я проводил его до машины.

— И все-таки, что тебе за дело до этой истории? — спросил я. — Что-то я не припоминаю, чтобы ты когда-нибудь интересовался фольклором.

Он ответил мне странным, почти уклончивым взглядом.

— Ты, значит, не веришь, что все дело только в моем беспокойном складе ума? — И тут же снова улыбнулся, весело и заразительно, как всегда.

Сев в машину, он опустил стекло и высунул голову.

— Мы скоро тебя увидим? Не пора ли тебе нанести нам визит?

— Это что, приглашение?

Он завел мотор.

— Разумеется — в любое время.

— Тогда скоро, — пообещал я.

— Надо еще скорее! — сказал он.

И тут я вспомнил его слова.

— Дэвид, ты говорил про двух призраков. Какой второй?

— Что? — он рассеянно нахмурился, поднимая стекло. И вдруг перестал крутить ручку. — А, ты вот о чем. Колокол...

— Колокол? — повторил я за ним, чувствуя, как по моей спине бегут мурашки. — Какой колокол?

— Призрачный! — крикнул он, отъезжая. — Какой еще? Он звонит под землей или под водой, обычно в туман или когда на море качка. Я все жду, прислушиваюсь, но...

— Безуспешно? — машинально закончил я за него, не узнавая собственного голоса.

— Пока да.

И когда он, улыбнувшись и взмахнув на прощание рукой, поехал от меня вниз по улице, я, вопреки всякой логике и здравому смыслу, вспомнил слова старухи, слышанные возле церкви: «А про другой колокол забыли?»

Действительно, про другой-то колокол забыли...


4. Миазмы


На полпути назад в Харден меня осенило: я забыл выбрать себе книгу. Моя голова была по-прежнему занята открытиями Дэвида Паркера: но то, что вызывало у него энтузиазм, для меня было причиной неприятного беспокойства.

Однако, вернувшись в Харден, к своему дому на холме в южном конце деревни, я вспомнил, где я раньше мог видеть рисунок, подобный тому, который показал мне сегодня Дэвид. Ну конечно, в старинной, двухтомной семейной Библии с картинками; я уже много лет не перелистывал ее страниц, и она стояла в моем книжном шкафу как украшение.

Иллюстрация, о которой я говорю, находится в книге Судей, стих 13, среди множества мелких изображений: это контур рыбоподобного бога на филистимлянской монете или медальоне. Дагон, чей храм в Газе разрушил Самсон.

Дагон...

Моя память, пробудившись, вдруг подсказала мне, где еще я мог видеть изображение того же самого бога. В Сандерленде есть замечательный музей, и мой отец часто водил меня туда в детстве. В музейной коллекции монет и медалей я видел...

— Дагона? — с любопытством повторил куратор музея мой запрос. — Нет, к сожалению, у нас почти нет предметов филистимлян; монет точно нет. Может, это было что-то более позднее. Могу я перезвонить вам чуть позже?

— Пожалуйста, и простите меня за то, что отнимаю у вас время.

— Ну, что вы, для меня это удовольствие. А иначе зачем мы здесь?

Десять минут спустя он позвонил:

— Как я и предполагал, мистер Траффорд. У нас действительно есть та монета, которую вы помните, но она финикийская, а не филистимлянская. Финикийцы унаследовали культ Дагона от филистимлян, только называли его Оаннес. Такое часто бывало в истории. Самыми крупными ворами чужих богов были римляне. Иногда они заимствовали открыто — так Зевс стал Юпитером, — но в иных случаях, когда божество было особенно мрачным или зловещим, как в Сумманусе, поклонение становилось тайным. Большими любителями тайных культов были эти римляне. Вы бы удивились, узнав, какое количество тайных обществ и культов дожили до наших дней, пройдя через Рим. Но... что это я... опять читаю лекцию!

— Не извиняйтесь, — перебил я его, — все это действительно очень интересно. И спасибо вам еще раз за то, что потратили на меня время.

— Это все? Вам больше не нужна моя помощь?

— Это все. Я вам очень благодарен.

И это действительно, похоже, было все...

Две недели спустя я поехал в гости к Дэвиду и его жене. У старого Джейсона Карпентера не было телефона, а Дэвид все еще тянул с установкой, так что мне пришлось свалиться на них как снег на голову.

Кеттлторп лежит к северу от Хардена, между современным шоссе и морем, и с дороги, которая, отходя от шоссе, ныряла вниз и петляла до самой фермы, открывался восхитительный вид на весь дол. Голубое небо, чайки, с криками кружащие над далеким вспаханным полем, изгороди, грузные от жимолости в цвету, гудящие пчелами, и сладковатый запах гнили от ручейков и прудов, спрятавшихся в тени орешин, — чем не идиллия. Какие уж тут страшные истории с привидениями!

И вот впереди встала каменная ограда фермы — настоящая крепостная стена, феодальному замку впору, — за которой скрывались все постройки, включая жилой дом. Железные ворота стояли настежь, название «Кеттлторп» было написано на них коваными буквами. Внутри... уже наступила пора перемен.

Стена и заключенные в ее пределах три с половиной — четыре акра земли были, в сущности, основной частью владения Кеттлторп. По дороге мне попадались на глаза ржавые таблички с надписями «Частная собственность» и «Нарушители границ будут наказаны через суд» — это старый Джейсон помечал внешние границы своей земли — но сердце фермы было тут.

На территории фермы расположение и взаимное соотношение ее строений казалось не случайным, а геометрически выверенным. Постройки образовывали подкову с жилым домом в центре; рожки подковы были повернуты к морю, невидимому с фермы, отделенному от нее примерно милей пути через подъем, покрытый густым дубовым лесом. Все постройки были из местного камня, легко узнаваемого благодаря своей шероховатой, кремнисто-серой поверхности. Я не геолог и не знаю его названия, зато знаю, что этот камень много лет добывали в местных каменоломнях или открытым способом там, где он выходил на поверхность. Однако от ближайшего такого выхода до Кеттлторпа было много миль; а значит, строительство фермы было в свое время настоящим подвигом Геркулеса.

Поймав себя на этой мысли, я вспомнил слова куратора музея из Сандерленда и невольно улыбнулся. Ну, может, греки тут ни при чем, ведь ферма возникла немного позднее. Одна беда, среди римлян, похоже, не было особых силачей!

Подъехав к дому и остановив автомобиль у каменных колонн портика, я, кажется, начал понимать, как у Дэвида сложилось представление о почтенном возрасте его жилища. Разомлевший под летним солнцем дом благоухал прожитыми веками; его стены были массивны, структура выдавала римское влияние. В особенности крыша: широкая, с низким коньком, она производила впечатление долговечности и мощи.

А внешняя каменная стена и подковообразная планировка вполне могут быть наследием какого-нибудь римского храма. Да, это был именно храм, могучий, он колебался и плыл перед моими глазами, пока я не сообразил, что это струйка дыма и тепла, проникшая сюда из сада, где жгли небольшой костер, производит эффект марева. Храм — да! — но какому же странному древнему богу он посвящен?

Проследить истоки этой идеи совсем не трудно: моя голова все еще была полна историческими изысканиями Дэвида; и хотя я не хотел снова поднимать эту тему, мне все же было интересно, насколько он продвинулся.

Может статься, он уже накопал достаточно для удовлетворения своего любопытства. Возможно, но я в это мало верил. Нет, мой друг из тех, кто ради знаний полезет за самим дьяволом в ад.

— Эй, привет! — Он подошел сзади и хлопнул меня по спине как раз в тот момент, когда я, выйдя из своего старенького «Морриса», запирал дверцу, так что я даже вздрогнул. Я вздрогнул... голова закружилась...

...Он так внезапно появился в тени портика... я его не заметил... мои глаза... жара, палящее солнце, гудение пчел...

— Билл! — встревоженный голос Дэвида долетел до меня как будто за сотню миль. — Что, черт возьми...?

— Что-то у меня голова слегка закружилась, — услышал я свой голос, когда прислонился к машине, чтобы не упасть, а мир завертелся вокруг меня.

— Слегка? Да на тебе лица нет! Все это чертово солнце! Куда такая жара годится? А тут еще дым от костра. Да и ехал ты, могу поспорить, с закрытыми окнами. Ладно, давай-ка доставим тебя в дом.

Буквально повиснув на его широком плече, я с удовольствием позволил ему отвести меня, спотыкающегося, в помещение.

— Солнце палит, — бормотал он то ли мне, то ли самому себе. — Жимолость воняет. Не аромат, а прямо миазмы какие-то. Тошнит, пока не привыкнешь. У Джун те же проблемы.


5. Загон


— Миазмы? — я дал себе упасть на стул в тенистой и прохладной оконной нише.

Он кивнул, фокусируясь передо мной по мере того, как я быстро приходил в себя после приступа — не знаю чего.

— Вот именно, такой туман из пыльцы, невидимый, восходящие потоки теплого воздуха разносят его повсюду, а пыльца липкая и сладкая. Тут и лошадь задыхаться начнет!

— Неужели только в этом все дело? Боже мой! — я уж думал, упаду в обморок.

— Знаю, знаю. Джун уже неделю мучается. В полдень просто падает. Ей даже в доме душновато. Сил нет ни на что. Вот и сейчас у себя, наверху, лежит.

В тот же миг, точно откликаясь на призыв своего имени, Джун крикнула сверху:

— Дэвид, это Билл? Я сейчас же спущусь.

— Не стоит беспокоиться, — ответил я слегка дрожащим голосом. — Тем более, если вы плохо себя чувствуете.

— Со мной все в порядке! — настаивал голос. — Просто я немного устала, вот и все.

Я уже пришел в себя и, с благодарностью приняв стакан виски с содовой, прогонял ощущение сухости из спекшегося горла и рта.

— Ну, вот, — сказал Дэвид, точно прочитав мои мысли. — Теперь ты больше похож на себя.

— В первый раз со мной такое, — ответил я ему. — Наверное, твоя «миазматическая» теория верна. Но, как бы там ни было, через минуту я опять буду на ногах. — Говоря, я обводил глазами помещение, которое, по всей вероятности, являлось главной жилой комнатой фермы.

Большая комната, почти целиком обшитая дубовыми панелями, но лишенная старинной мебели, имела аскетический вид. Мне вспомнился костер, языки бледного пламени, торчащие из него ножки изъеденного червями стула...

Одна стена была каменная, отполированная веками, она производила тот самый эффект, которого принято добиваться в современных жилищах и который здесь был абсолютно естественным и ни в коем случае не намеренным. В целом очаровательная комната. Черные от времени балки едва заметно прогнулись в середине потолка, который они пересекали от стены к стене.

— Построено на совесть, — сказал Дэвид. — Три сотни лет этим балкам, по меньшей мере, а стенам, — он пожал плечами, — даже не знаю, сколько, пока. Это одна из пяти нижних комнат, все примерно одного размера. Я их уже расчистил, сжег почти всю старую мебель, но пару-тройку предметов сохранил — их стоит реставрировать. Они в основном в кабинете старого Карпентера. А эта комната прекрасна — будет прекрасной. Когда я с ней закончу Сейчас тут, конечно, мрачновато из-за окон. Боюсь, что старые рамы с частым переплетом придется убрать. Это место нужно открыть.

— Вот именно, — поддакнул я, чувствуя, что он то ли раздражен, то ли напряжен, почти встревожен.

— Ну, — спросил он, — как ты? Хочу показать тебе пластинку, с которой я скопировал тот рисунок.

— Изображение Дагона, — ляпнул я и тут же прикусил язык, но поздно.

Он поднял на меня глаза, посмотрел пристально и медленно улыбнулся.

— Значит, ты тоже наводил справки? Да, Дагон — или Нептун, как называли его римляне. Пошли посмотрим. — Выходя из дому, он громко крикнул: — Джун, мы в загон. Скоро вернемся.

— Загон? — Вместе мы дошли до выхода из подковы. — Ты же говорил, табличка на притолоке?

— Так и есть, над дверью, но дом, в который она ведет, без крыши, вот я и зову его загоном. Видишь? — и он показал рукой. Подкова завершалась небольшими строениями из грубого камня, абсолютно идентичными, за исключением одной детали, на которую указал Дэвид: у того, что слева, не было крыши.

— Может быть, она рухнула? — предположил я, когда мы приближались к строению.

Дэвид покачал головой.

— Нет, сказал он, — ее никогда не было. Посмотри на верхний край стены. Он ровный. Никаких углублений, где могли бы лежать несущие балки. Сравни его с другим зданием, напротив, и увидишь. Для чего оно строилось, не знаю, но старина Карпентер хранил тут всякий мусор: мешки с ржавыми гвоздями, сломанные инструменты, всякую всячину. Ах, да — и еще дрова для растопки, под брезентом.

Прислонившись к стене и просунув голову в дверной проем без двери, я заглянул внутрь. Теневая сторона стены была холодная на ощупь. Солнечные лучи, падая внутрь через западную стену, наполняли все внутреннее пространство пылинками, которые бесцельно плавали в застоявшемся воздухе, точно колонии микробов. Пахло ржавчиной, гнилью, мелкими мертвыми зверушками и... морем? Нет, показалось, просто мимолетная фантазия.

Я прикрыл глаза от лучей и пляшущих в нем пылинок. Из полопавшихся мешков вывалились на каменные плиты пола ржавые болты и гвозди; у стены грудой скелетов громоздился проржавевший фермерский инвентарь; за ним толстые деревянные брусья торчали из-под заплесневевшего брезента. Почти у самых моих ног черви пожирали трупик не то крысы, не то белки.

Я моргнул, полуослепленный, вздрогнул — не столько при виде трупика, сколько от чувства внезапно наступившего холода в душе, и втянул голову.

— Вот она, — сказал Дэвид, и его бесстрастный тон вернул меня к реальности. — Пластинка.

Над нашими головами, как раз посредине притолоки, была табличка с оригиналом того изображения, которое скопировал Дэвид. Я бросил на нее взгляд, невольно реагируя на приглашение Дэвида посмотреть, и отвернулся. Он разочарованно нахмурился.

— Тебе не интересно?

— Мне... тревожно, — выдавил я наконец. — Может, вернемся в дом? Джун, наверное, уже встала и ждет нас.

Он пожал плечами и зашагал назад, по той же залитой солнцем и заросшей сорняками дорожке в окружении корявых плодовых деревьев и пыльных, затянутых паутиной кустов, по которой мы пришли.

— Я думал, тебе будет интересно, — сказал он. И добавил: — В каком смысле тревожно?

Я покачал головой, не зная, что ответить.

— Может, все дело во мне, — промямлил я наконец. — Видно, сегодня не мой день. Сил не хватает.

— На что сил не хватает? — резко переспросил он и тут же пожал плечами, не дав мне ответить. — Впрочем, как хочешь. — Но после этого он отдалился от меня и замолчал. Вообще-то он не был обидчив, но я достаточно хорошо его знал и понял: я задел его больное место, о существовании которого даже не подозревал, и решил не затягивать свой визит.

До отъезда я еще успел повидаться с Джун, хотя радости мне это не добавило. Она похудела, побледнела, на лице залегли морщинки, никакого румянца, естественного для новобрачной или любой здоровой молодой женщины летом. Ее веки покраснели, природная синева глаз как будто разжижилась; кожа пересохла, точно утратила влагу; даже ее волосы, глянцево-черные и упругие в те разы, когда я видел ее раньше, теперь утратили блеск и безжизненно повисли.

Конечно, все дело могло быть в том, что я застал ее в неудачное время. Как я узнал позднее, неожиданно скончался ее отец, и это ее, несомненно, угнетало. К тому же она трудилась наравне с Дэвидом, приводя старый дом в порядок. А может, дело было в «миазмах», о которых говорил ее муж, — они могли вызывать у нее аллергию.

Могли...

Но почему все это — озабоченность Дэвида, его (или моя?) одержимость событиями и предметами далекого прошлого; старинные местные легенды о призраках и гигантских фигурах из тумана; загадочное недомогание Джун — вызывало во мне такую тревогу за них, которую не объяснишь обычной дружбой, я не знал и объяснить не мог. В тот миг я чувствовал лишь одно: где-то далеко огромное тяжкое колесо тронулось с места и катится вниз, набирая обороты, а мой друг и его жена стоят на его пути, даже не подозревая об этом...


6. Колокол Дагона


Теплыми ленивыми волнами прокатило лето; пришла осень, деревья бесстыдно и бездумно разделись донага (хотя, казалось бы, почему бы им не сохранить листву, зимой все теплее); мой бизнес то и дело подкидывал мне разные проблемы, так что я работал не поднимая головы и совершенно не имел времени на раздумья о странностях последних двенадцати месяцев. Время от времени я видел в деревне Дэвида, в основном издали; видел и Джун, но гораздо реже. Он был почти всегда изможден, — ну, если не изможден, то замучен, взволнован, взвинчен, загнан, — а она... от нее, можно сказать, вообще ничего не осталось. Бледная, худая как спичка, с красными (как я подозревал) глазами за стеклами темных очков. Супружеская жизнь? Или другие заботы? Не мое дело.

А потом снова наступило время глубинного келпа, и тогда Дэвид сделал свои дела моими.

Здесь я должен обратиться к читателю с просьбой сохранять терпение. Последующая часть моего рассказа наверняка покажется ему написанной второпях, непродуманной, плохо организованной. Но именно так запомнились мне те события: смутные, нереальные, перемежающиеся бессвязными диалогами. Все произошло очень быстро: вот и я не вижу причин затягивать...

Дэвид громко постучал в мою дверь, когда с черного неба лили потоки дождя, а ветер хлестал и дико раскачивал деревья; я открыл и увидел его, в рубашке с короткими рукавами, исхудавшего, с отсутствующим взглядом. Несколько порций бренди и энергичное растирание махровым полотенцем вернули ему подобие нормального вида, но к тому моменту он уже устыдился своего поведения и не горел желанием его объяснить. Однако я не был готов отпустить его так просто. Я решил, что время откровенного разговора пришло; пора наконец выяснить, что происходит с моим другом, и принять меры, пока еще есть время.

— Время? — Он уставился на меня из-под копны встрепанных волос, на его плечах белело полотенце, а мокрая рубаха сушилась на стуле у открытого огня. — Есть ли еще время? Будь я проклят, если знаю... — И он покачал головой.

— Ну, так расскажи мне обо всем, — сердито настаивал я. — Хотя бы попробуй. Начни с чего-нибудь. Ты ведь зачем-то пришел ко мне. Все дело в вас с Джун? Ваш брак оказался ошибкой? Или причина в доме, в этой старой ферме?

— Отстань, Билл! — фыркнул он. — Ты и так все знаешь. Ну, если не все, то кое-что. Ты же сам все почувствовал. Причина в доме, ты говоришь? — Уголки его рта поползли вниз, лицо приняло угрюмое выражение. — Да, в доме, именно в нем. В том, чем он был, и чем, возможно, не перестал быть даже сейчас...

— Продолжай, — подтолкнул я его, и он рассказал мне следующее:

— Я пришел, чтобы попросить тебя поехать со мной обратно. Еще одну ночь один я в этом доме не выдержу.

— Один? А Джун разве не с тобой?

Взглянув на меня, он изобразил лицом подобие прежней улыбки.

— Со мной и не со мной, — сказал он. — Ну да, да, она в доме, но я все равно один. Она не виновата, бедненькая. Это всё ферма чертова!

— Рассказывай, — снова подтолкнул я его.

Он вздохнул, прикусил губу. И через секунду продолжил:

— По-моему, — сказал он, — по-моему, это был храм. И не думаю, что римляне были его первыми строителями. Ты, конечно, слышал, что на некоторых камнях Стоунхенджа нашли финикийские символы? И вот вопрос: что еще привезли с собой древние мореплаватели в старую добрую Англию?

Кому поклонялись наши предки в доисторическое время? Матери-земле, солнцу, дождю — и морю? Мы ведь на острове, Билл! Мы со всех сторон окружены морем! И оно было щедрым! Оно и теперь не оскудело, но тогда! Так не естественно ли было для нас обожествлять море — и все его дары?

— Его щедрость? — переспросил я.

— Да, но не только. Ктулху, Писка, Кракен, Дагон, Оаннес, Нептун. Зови их — его — как хочешь. Но ему поклонялись в Кеттлторпе, и он этого не забыл. Да, и по-моему, он приходит, он еще приходит туда в определенное время, он ищет поклонения, которое знал в те годы, и может быть, еще...

— Да?

Он быстро отвел взгляд.

— Я сделал кое-какие... открытия.

Я ждал.

— Я все выяснил — да, да, и... — Его глаза сверкнули в отблесках огня, но тут же погасли.

— И?

— Черт побери! — набросился он на меня, и полотенце соскользнуло с его плеч. Он проворно подхватил его и прикрылся, но я успел заметить, как страшно он исхудал за прошедшие месяцы. — Черт возьми, — повторил он снова, уже без ожесточения. — Тебе обязательно повторять за мной каждое слово? Видит Бог, я и сам достаточно часто повторяюсь! Я все прокручиваю и прокручиваю в голове одно и то же... Снова и снова...

Я молча ждал. Придет время, он сам все скажет.

И он продолжил.

— Я кое-что узнал и кое-что... слышал. — Он перевел взгляд с пламени камина на мое лицо, сосредоточился на нем, провел дрожащей рукой по подсыхающим волосам. В них, когда-то черных как смоль, мелькнули седые нити — или мне показалось? — Я слышал колокол!

— Значит, тебе пора убираться оттуда! — ответил я немедленно. — Уходи сам и забирай Джун!

— Да знаю я, знаю! — ответил он с выражением муки на лице. И схватил меня за руку. — Но я еще не кончил. Я еще не все узнал. Оно манит меня, понимаешь. Я должен знать все...

— Что знать? — Пришла моя очередь вспылить. — Что тебе еще надо знать, дурак ты эдакий? Разве мало того, что это место — зло? Это-то ты знаешь. И все же продолжаешь там торчать. Делай оттуда ноги, вот мой совет. Делай ноги, и чем быстрее, тем лучше!

— Нет! — буквально завопил он. — Я еще не кончил. Этому надо положить конец. Это место надо очистить. — И он снова уставился в огонь.

— Значит, ты признаешь, что там — зло?

— Разумеется. Я это знаю. Но уйти, все бросить? Я не могу, и Джун...

— Что?

— Она не захочет! — Подавив всхлип, он поднял на меня растерянные, полные слез глаза. — Этот дом, он как... как магнит! В нем есть genius loci. Он — место сосредоточения один Бог ведает каких сил. Злых? О, да! Зло обитает там веками. Но я купил этот дом, и я его очищу — я покончу со злом, каким бы оно ни было.

— Слушай, — начал уговаривать его я, — давай поедем туда сейчас, вместе. Заберем Джун, привезем ее сюда на ночь. Сам-то ты как сюда попал? Уж не пешком, я надеюсь?

— Нет, нет, — он помотал головой. — Машина сломалась на подъеме к твоему дому. Наверное, дождь попал под капот. Завтра я ее заберу. — Он встал и вдруг испугался, страх наполнил его глаза. — Я слишком задержался. Билл, отвезешь меня назад? Джун там — одна! Она спала, когда я уходил. А я по дороге расскажу тебе подробности...


7. Проявление


Заставив его выпить еще бренди, я накинул ему на плечи пальто и повел к своей машине. Через несколько минут мы уже спускались с холма в Харден, и он рассказывал мне обо всем, что произошло с ним за последнее время. По моим воспоминаниям, говорил он следующее:

— С того дня, как ты был у нас, я все время работал. Много работал, по-настоящему. Не над тем, о чем ты думаешь — по крайней мере, не только. Я привел в порядок всю территорию внутри стен, даже сделал предварительную прикидку парка. И в доме: старые окна выбросил, новые вставил. Много света. И все равно внутри пахло плесенью. К концу лета я начал жечь дрова старого Карпентера, сушить дом, избавлять его от запаха тысячелетий — запаха, который всегда особенно густел ночью. И еще красил, да, много свежей краски. В основном белой, сверкающей и новой. Джун заметно повеселела; ты ведь обратил внимание на то, какой подавленной она была? Да, так вот, она, кажется, пошла на поправку. Я думал, что мне удастся изгнать «миазмы». Ха! — усмехнулся он коротко и горько. — Я называл их «летними миазмами». Слепец, слепец!

— Продолжай, — напомнил я ему, осторожно ведя машину по мокрой от дождя улице.

Постепенно, освобождая место под мебель и все такое, я добрался до старых полок и книг в кабинете Карпентера. И все бы ничего, но... я заглянул в эти книги. Это была ошибка. Надо было просто сжечь их все разом, вместе с прогнившими стульями и лохмотьями старого ковра. С другой стороны, я рад, что поступил иначе. — Я чувствовал, как Дэвид пристально смотрит на меня в темноте машины, буквально обжигая меня взглядом. — Знание, сокрытое в этих томах, Билл. Темные секреты, проклятые тайны. Тебе, как никому другому, известно, до чего я падок на все таинственное. Мышеловка захлопнулась; работа остановилась; мне надо было знать! Ничего не имело больше значения, кроме рукописей и книг: «итНегее Сикеп» и Гидрофинеи. Трактат Дурфена о подводной цивилизации и «Повесть Иогансена» 1925 года. Целая куча заметок, якобы из правительственного архива США, от двадцать восьмого года, когда федералы устроили рейд на Инсмут, увядающий, изъеденный ужасами городок на побережье Новой Англии; а также куски и обрывки из мифологий разных народов, все до одного имеющие отношение к почитанию великого морского бога.

— Инсмут? — насторожился я. Мне уже приходилось слышать это название. — Не то ли это место, откуда...?

— ...Место, откуда происходили Уайты, которые приехали сюда и поселились на Кеттлторп Фарм в годы Гражданской войны? Вот именно, — он утвердительно кивнул и уставился вперед, в черную от дождя ночь. — И старый Карпентер, который прожил в доме тридцать лет, тоже был из Инсмута!

— Их родич?

— Нет, совсем нет. Наоборот. Он жил на ферме по той же причине, по которой живу там я — теперь. Да, странный он был, нелюдимый, — а кто был бы иным на его месте? Я прочел его дневники и понял. Не все, конечно, он даже на письме был сдержан, многого не договаривал. Да и зачем? Писал-то он для себя, как подспорье памяти. Для других они не предназначались, но я многое сумел разглядеть. Остальное нашел в правительственных архивах.

Инсмут процветал во времена клиперов и старых торговых путей. Капитаны и матросы с этих судов привозили жен из Полинезии — а с ними их странные ритуалы и богов. В жилах островитянок текла дурная кровь, и она быстро распространилась. С годами зараза охватила весь город. Целые семьи несли отпечаток вырождения. Это были недолюди, амфибии, больше приспособленные к жизни под водой, чем на суше. Русалки, да! Тритоны, поклонявшиеся Дагону в глубинах морей: «Жители Глубин», как называл их Карпентер. А потом грянул федеральный рейд 1928-го. Слишком поздно для старины Карпентера.

Он держал магазин в Инсмуте, довольно далеко от пользовавшихся дурной славой улиц с заколоченными домами и церквей, где худшие из них устраивали свои логова, встречались и отправляли свои ритуалы. Его жена давно скончалась от какой-то изнурительной болезни, но успела родить ему дочь, которая была жива и училась в Аркхэме. Незадолго до рейда она вернулась домой, совсем молоденькая, почти девочка. И ее — не знаю, как сказать, — завлекли. Именно это слово все время крутится у меня в голове. Мне оно все объясняет.

Одним словом, Жители Глубин взяли ее и отдали какой-то твари, которую они вызвали из моря. Она исчезла. То ли умерла, то ли что похуже. Они бы и Карпентера убили, ведь он слишком много знал о них и жаждал мести, но федеральный рейд положил конец всем личным счетам и погасил все вендетты. А заодно и самому Инсмуту. От города буквально камня на камне не оставили. Огромные пустыри, усыпанные щебнем. Даже риф в паре миль от берега, и тот глубинными бомбами взорвали...

В общем, когда все стихло, Карпентер еще был в Инсмуте, вернее, среди его развалин. Приводил в порядок дела, наверное, а заодно хотел лично убедиться в том, что злу конец. Так он и понял, что с ним не кончено, наоборот, оно расползается, как чудовищная сыпь. Подозревая, что выжившие в рейде нашли убежище в старых твердынях за морем, он и приехал сюда.

— Сюда? — Рассказ Дэвида начинал обретать связность и смысл. — Но почему именно сюда?

— Как почему? Ты что, не слушал? Он что-то знал про Кеттлторп и приехал, чтобы не дать инсмутскому злу расцвести здесь. А может, он знал, что оно уже здесь, затаилось, как рак, готовый в любую минуту выпустить метастазы. Может быть, он явился, чтобы предотвратить его распространение. Что ж, последние тридцать лет ему это удавалось, но теперь...

— Да?

— Теперь его нет, а домом владею я. И потому именно я должен проследить за тем, чтобы его дело не пропало!

— Но что именно он делал? — спросил я. — И какой ценой? Его нет, говоришь ты. Да, старый Карпентер исчез. Но куда? И чего все это будет стоить тебе, Дэвид? И, что еще важнее, чем за это заплатит Джун?

Мои слова наконец пробудили в нем какую-то подавленную мысль, которую он прятал от себя, боясь признаться себе в ее существовании. Это было видно по тому, как он внезапно вздрогнул и выпрямился на сиденье.

— Джун? Но...

— Какие тут могут быть «но»? Посмотри на себя! А еще лучше, приглядись как следует к своей жене. Вы плохо кончите, и ты, и она. Все началось в тот день, как вы купили эту ферму. Наверное, ты прав и насчет дома, и насчет старого Карпентера, и насчет всего, о чем ты мне говорил, — но теперь тебе придется забыть об этом. Продай Кеттлторп, вот тебе мой совет — а еще лучше, сровняй его с землей! Но что бы ты ни решил...

— Смотри! — он снова вздрогнул и с неожиданной силой сжал мою руку выше запястья.

Я посмотрел, ударил по тормозам, и машину со скрежетом занесло на блестящей лужами дороге. К тому времени поворот с шоссе на ферму остался позади. Дождь перестал, и воздух был недвижим, как саван. Также походил на гробовые пелены и молочно-белый туман, покрывавший дол и мощную каменную ограду фермы на целый фут. В жидком свете луны сцена производила жуткое впечатление — но куда страшнее было видение, которое прямо у нас на глазах вставало над фермой, как призрак, предвещающий смерть.

Да, то был силуэт, — огромный, он реял над фермой, как парус из тумана. То был силуэт чудовищного морского существа — древнего, как само Зло, Дагона!

Надо было встряхнуть Дэвида и ехать дальше; вот именно, надо было направить автомобиль прямо к ферме и тому, что ждало впереди; но вид фигуры, которая росла над домом, точно гриб, уплотняясь в сыром воздухе долины, парализовал нас. И, сидя в машине, двигатель которой тихо урчал на малых оборотах, мы разом вздрогнули — где-то глухо ударил проклятый, надтреснутый колокол. При других обстоятельствах его голос мог показаться исполненным тоски и печали, но тогда мы не слышали в нем ничего, кроме угрозы, прошедшей через вечность.

— Колокол! — болезненная хватка Дэвида привела меня в чувство.

— Слышу, — сказал я, сменил передачу и одним духом пролетел последние четверть мили дороги, которые отделяли нас от фермы. Тогда казалось, что время застыло, но вот железные створки ворот остались позади, и наш автомобиль был уже у дома, где, поворачивая, затормозил у крыльца. Дом сиял огнями, но Джун...

Пока Дэвид, как оглашенный, метался по комнатам, ища ее внизу и наверху, выкрикивая ее имя, я беспомощно рядом с машиной с трепетом слушал удары колокола: мне казалось, что его глухой похоронный зов идет прямо из-под земли у меня под ногами. Слушая, я наблюдал, как фигура из пара зазмеилась, съежилась и, послав в мою сторону последний, полный ненависти, взгляд выпученных туманных глаз, витками опустилась к земле и исчезла — в доме без крыши у выхода из подковы!

Дэвид, который с перекошенным лицом вывалился из дома, лопоча что-то несусветное, еще успел это застать.

— Там! — закричал он, показывая на увязшую в тумане пустую скорлупу дома. — Оно там. И она наверняка там же. Я не знал, что она знает... наверное, она следила за мной. Билл, — он опять схватил меня за руку, — ты меня не бросишь? Бога ради, скажи, что ты меня не бросишь! — Я только и мог, что кивнуть головой.

С бьющимися сердцами мы подошли к сооружению, казавшемуся призрачным от клубившегося в нем вонючего тумана, — и тут же отпрянули, когда из дверного проема с Дэгоном на притолоке нам навстречу качнулась какая-то фигура и тут же без чувств рухнула в объятия Дэвида. Конечно, это была Джун — но разве это возможно? Как это могла быть Джун?

Это была не та Джун, которую я знал когда-то, а ее жалкая тень...


8. «То место внизу...»


Она отощала, волосы свалялись, как пакля, сухая кожа буквально обтягивала череп, лицо... стало другим. Странно, но Дэвида как будто не взволновало то, что он увидел при жидком свете луны; его тревога усилилась, когда мы перенесли его жену в дом. Ибо там стало ясно, что кроме очевидных — по крайней мере, для меня, — изменений в ее облике, о которых ее муж пока не обмолвился ни словом, с ней произошло кое-что похуже: на нее напали и обошлись с ней крайне грубо и жестоко.

Помню, я вез их в приемный покой больницы в Хартлпуле, прислушиваясь к бормотанию Дэвида, который обнимал ее на заднем сиденье машины. Она была без сознания, и Дэвид, можно сказать, тоже (он наверняка не отдавал себе отчета в том, как причитал и плакал над ней всю ту кошмарную дорогу), зато мой мозг работал сверхурочно, пока я вслушивался в его голос, воркующий и несчастный:

— Наверное, она следила за мной, бедняжка, и видела, как я туда хожу! В первый раз я пошел туда за дровами — когда сжег всю мебель старика Джейсона — но потом под щепками и кусками коры я обнаружил жернов, лежавший на камне. Старик положил его туда, чтобы прижимать камень. И, клянусь Богом, он свою работу выполнил! Фунтов двести сорок его вес, не меньше. Стоя на узких, склизких ступенях под ним, его никак не сдвинешь. Но я принес рычаг — да, да! — сдвинул жернов и спустился вниз. Вниз по древним ступеням — глубже, глубже и глубже. А там, внизу — лабиринт! Вся земля изрыта, похоже на соты!..

...Для чего они, эти норы? Какой цели они должны были служить? И кто их вырыл? У меня не было ответа на этот вопрос, но на всякий случай я скрыл их от нее — или думал, что скрыл. Не знаю почему, но инстинкт подсказал мне тогда молчать о... об этом месте внизу. Клянусь Богом, я собирался запечатать этот колодец навсегда, залить его — его пасть — цементом. И так бы я и поступил, клянусь, но лишь после того, как исследовал бы тоннели полностью. Но этот жернов, Джун, тяжеленный жернов. Как же ты смогла сдвинуть его одна? Или тебе помогли?

Я всего раз или два спускался туда сам и ни разу не заходил далеко. И всегда у меня было чувство, что я не один во тьме, что какие-то твари, притаившись в дальних углах темных нор, следят за мной, пока я крадучись иду мимо. И этот склизкий, никогда не видевший солнца ручей, который булькает по душным теснинам к морю. Ручей, который разбухает и опадает с каждым приливом и отливом. И келп, разбухший, скользкий. О, Господи! Помоги мне!..

...И так далее. Но, пока мы ехали до больницы, Дэвид более или менее взял себя в руки. Мало того, он вытянул из меня обещание, что я не буду мешать — и даже помогу ему — сделать все по-своему. У него был план, простой и безупречный, как поставить финальную точку во всем этом деле. Конечно, он имел смысл лишь в том случае, если его страхи перед Кеттлторпом и нижележащим пространством, которое он обозначал как «то место внизу», были хоть в малейшей степени обоснованы.

Что до того, почему я с такой легкостью пошел ему навстречу, почему оставил невысказанными все свои возражения и протесты по этому поводу, — очень просто, ведь я своими глазами видел уродливый призрак из тумана и своими ушами слышал нечестивый голос колокола, погребенного в земле. И, каким бы фантастическим ни казалось все это, я был убежден, что ферма Кеттлторп — вместилище ужаса и зла, равного которому Британские острова не знали за всю свою историю...

Мы провели в больнице ночь, где дали одинаковые фальшивые показания полиции (нашего воображения хватило лишь на сказку о некоем грабителе, которого мы якобы видели, когда он под покровом тумана проник в долину, где стоит ферма), а все остальное время сидели в комнате для посетителей, пили кофе и тихо переговаривались между собой. Именно тихо, потому что Дэвидом овладела усталость как тела, так и ума; присутствие при медицинском осмотре жены, обусловленном ее состоянием и нашими показаниями, только ухудшило его самочувствие.

Что до Джун, то она, к счастью, не выходила из травматического шока всю ночь и большую часть утра. Наконец часов в десять нам объявили, что ее состояние, хотя и нестабильное, перестало быть критическим; и тогда, поскольку было совершенно ясно, что мы ничем больше не можем помочь, я повез Дэвида домой, в Харден.

Я постелил ему в гостевой комнате и сам пошел спать — час или два отдыха, больше я ни о чем не мечтал тогда; однако часа в четыре пополудни меня пробудил от тревожного сна его голос: он настойчиво и беспокойно беседовал с кем-то по телефону Когда я спустился, он положил трубку и повернул ко мне осунувшееся лицо с красными глазами и черной щетиной.

— Состояние стабилизировалось, — сказал он и добавил: — Слава Богу! Но она все еще в шоке, не может прийти в себя. Слишком глубокое потрясение. По крайней мере, так они мне сказали. Говорят, что так может продолжаться несколько недель... а может, дольше.

— Что ты будешь делать? — спросил я. — Можешь, конечно, пожить у меня, я буду только рад...

— Пожить у тебя? — перебил он. — Конечно, с удовольствием, но только после.

Я кивнул, прикусив губу.

— Ясно. Ты решил сначала сделать дело. Очень хорошо, но, знаешь, еще не поздно заявить в полицию. Пусть бы они этим занимались.

Он засмеялся отрывисто, как залаял.

— Ты что, правда думаешь, что я смогу объяснить все какому-нибудь хартлпулскому бобби, эдакому среднестатистическому сукину сыну? Да если бы я даже привел их туда и показал им это... это место внизу, что бы они, по-твоему, стали делать? Может, мне еще и планом своим с ними поделиться? Рассказать про динамит местным властям, представителям закона! Воображаю! Даже если они не нарядят меня сразу в смирительную рубашку, все равно вечность пройдет, пока они хоть что-нибудь начнут делать. А тем временем те, кто живет под фермой — а мы знаем, Билл, что там кто-то есть! — преспокойно освоят новые пастбища!

Ответа у меня не нашлось, и он продолжал более спокойным, сдержанным тоном:

— Знаешь, чем занимался старый Карпентер? Я тебе расскажу: в нужное время года, когда звонил колокол, он спускался под землю с ружьем и вышибал дух из всякой твари, какую ему случалось встретить там, внизу! Так он расплачивался за то, что сделали с ним и его семьей в Инсмуте. Скажешь, он был безумцем, который сам не знал, что писал в своих дневниках? И ошибешься, Билл, ведь мы с тобой сами видели. И слышали тоже — слышали, как колокол Дагона звонит в ночи, призывая древнее зло из моря.

У старика была одна-единственная причина жить здесь, и этой причиной была месть! Угрюмый? Нелюдимый? Еще бы! Он жил, чтобы убивать — убивать их! Этих тритонов, жителей глубин, страшных земноводных выблядков вековечного зла, нечеловеческой похоти и черных чужих кошмаров. А теперь пришла моя очередь завершить то, что он начал, только я справлюсь с этим куда скорее! Будет по-моему или никак. — И он смерил меня таким пронзительным, твердым и ясным взглядом, какой мне редко встречалось видеть у него и раньше. — Ты со мной?

— Сначала, — сказал я, — ты должен мне кое-что объяснить. Насчет Джун. Она... у нее такой вид... я о том, что...

— Я понимаю, о чем ты, — ответил он, и его голос едва заметно дрогнул, побеждая самоконтроль. — Именно потому все это так важно для меня. Если бы мне еще нужны были доказательства касательно природы этого места, подтверждения того, о чем я и сам догадался, то теперь можно было бы считать, что я их получил. Я ведь говорил тебе, что она не захочет уйти с фермы, так? А ты знаешь, что именно ей пришла в голову мысль купить Кеттлторп?

— Думаешь, ее... соблазнили?

— О, да, именно так я и думаю, — но чем? Ее собственной кровью, Билл! Она ничего не знала, даже не подозревала. В отличие от ее предков. Ее прадед прибыл сюда из Америки, из Новой Англии. Дальше в ее родословную я не заглядывал, да и нужды нет. Но теперь ты понимаешь, почему именно я должен свести с ними счеты?

Я мог только кивнуть.

— И ты мне поможешь?

— Должно быть, я спятил, — ответил я, кивая, — в лучшем случае, помешался... но, по-моему, я уже и так в деле. Да, я пойду с тобой.

— Сейчас?

— Сегодня? В такое время? Вот это уже форменное безумие! Не успеешь оглянуться, как стемнеет, и тогда...

— Стемнеет, подумаешь! — перебил он меня. — Да какая разница? Там и так всегда темно, Билл! Надо взять с собой электрические фонари, чем больше, тем лучше. У меня на ферме есть два. А у тебя?

— У меня есть хороший мощный фонарь в машине, — сказал я. — И батарейки к нему.

— Отлично! И ружья возьми — могут пригодиться. На этот раз мы не на прогулку идем, Билл.

— А где ты возьмешь динамит? — спросил я в робкой надежде на то, что, может быть, второпях он упустил этот пункт.

Он улыбнулся — не как раньше, а просто зловеще изогнул губы — и ответил:

— Он у меня уже есть. Я запасся им две недели назад, когда нашел камень и в первый раз спустился под него. Мои рабочие используют динамит во время больших ландшафтных работ. Крупные валуны и старые пни проще взрывать, чем тратить время и силы на их выкапывание. Да и дешевле обходится. На ферме довольно динамита, чтобы поднять на воздух половину Хардена!

Я был на стороне Дэвида, и он это знал.

— Сейчас, Билл, сейчас! — повторил он. Потом, после минутного молчания, пожал плечами. — Но... если трусишь...

— Я же сказал, что пойду, — ответил я ему, — значит, пойду. Не ты один любишь тайны, даже такие ужасные, как эта. Теперь, когда я знаю о существовании этого места, мне не терпится его увидеть. Конечно, страшновато, но...

Он кивнул.

— Тогда это твой последний шанс, потому что завтра там не на что будет смотреть, будь уверен!


9. Спуск в безумие


Не прошло и часа, как мы были готовы. Фонари, ружья, динамит и запальный шнур — все, что нам понадобится — все было у нас в руках. А когда мы шли от дома в Кеттлторпе садовыми тропами к загону без крыши, вокруг нас уже поднимался и наползал туман. Здесь и сейчас я могу признаться, что, если бы в тот миг Дэвид еще раз предложил мне выбор, уйти или остаться, я, может быть, бросил бы его одного.

Но он не предложил, и мы прошли под притолокой с чеканной пластиной, нашли камень, о котором рассказывал Дэвид, и при помощи рычага начали поднимать его с места. Пока мы работали, мой друг показал мне на древний массивный жернов, лежавший поблизости.

— Вот чем припечатал его старина Джейсон Карпентер. И как, по-твоему, могла Джун сдвинуть его в одиночку? Да никогда в жизни! Ей помогли — наверняка помогли — снизу!

В этот миг каменная плита шелохнулась, приподнялась, качнулась и, повинуясь нашей настойчивости, со грохотом съехала набок. Не знаю, чего я ждал, но струя сырого, затхлого воздуха, вырвавшаяся снизу, застала меня врасплох. Она ударила мне в лицо, словно невидимый ядовитый гейзер, и в ней были спрессованы вонь времени и океана, сырости и тьмы и каких-то чуждых существ. Несмотря на неожиданность, я сразу его узнал: тот же гнилостный запашок я впервые почувствовал летом, Дэвид тогда еще наивно называл его «миазмами».

Так, значит, отсюда вставал туманный призрак темных ночей, огромный фантом, составленный из частиц воды и смрада земных внутренностей? Видимо, да, хотя это совершенно не объясняло той формы, которую принимал призрак...

Немного погодя сила воздушной струи и концентрация газов в ней ослабели, из колодца потянул холодный соленый сквозняк. К нему примешивались и другие запахи, но, при всей своей чужеродной мерзости, они уже не казались непереносимыми.

У каждого из нас с плеча свисал наполовину полный походный мешок, и эти мешки заставляли нас клониться набок при ходьбе.

— Осторожно! — предупредил меня Дэвид, начиная спуск. — Ступеньки крутые и скользкие, как черти! — И он не преувеличил.

Лестница была узкой, спиральной, она почти перпендикулярно шла вниз, заполняя собой колодец, который имел такой вид, словно его просверлили в местной породе огромным сверлом. Ее ступеньки были узкими, высокими и скользкими от селитры и какой-то влаги, липкой, как пот. Лучи наших фонарей, вспарывая тьму, черную, как ночь, уходили вниз, все дальше и дальше.

Не знаю, на какую глубину мы спустились; стенки каменного горла на всем протяжении были одинаковы, что затрудняло прикидку расстояния. Хотя, помню, кое-где на них были вырезаны буквы, ритуальные по виду. Кое-какие из них явно были римские, но лишь самые новые! Другие, угловатые и грубые, похожие на иероглифы — варварски простые по стилю — наверняка предшествовали вторжению римлян в Британию.

Так мы добрались до дна колодца, где Дэвид ненадолго задержался, чтобы положить несколько шашек динамита в темную нишу. Он стал прилаживать к ним запал и, работая, говорил со мной шепотом, который шепелявым эхо уходил куда-то в глубину и возвращался к нам в качестве замирающих шорохов и шелеста.

— Сюда самый длинный шнур. Подожжем его на обратном пути. И еще штук пять таких же, прежде чем дойдем до конца. Надеюсь, этого хватит. Господи, я ведь даже не знаю размеров этого места! Здесь я был и заходил немного дальше, но ты представляешь, каково здесь одному...

Я в самом деле представлял и содрогнулся при одной мысли.

Дэвид работал, а я охранял его с ружьем наготове: курок взведен, ствол смотрит в устье черного тоннеля, ведущего бог знает куда. Стены этой горизонтальной шахты были повернуты верхними краями внутрь, образуя потолок, такой низкий, что, когда мы двинулись вперед, нам пришлось пригнуться. Было совершенно очевидно, что тоннель — не просто каприз природы; нет, он был слишком правильным, к тому же на стенах повсюду виднелись следы от орудий, которыми рубили камень. Еще одна вещь обратила на себя наше внимание: тоннель был прорыт в той самой породе, из которой в темные давние времена, не оставившие по себе памяти ни в мифах, ни в легендах, была выстроена — в каком, интересно, виде? — ферма Кеттлторп.

Пока я шел за другом, какой-то дальний уголок моего мозга работал, фиксируя впечатления, что, однако, ни в малейшей степени не уменьшало чудовищного давления предчувствий, которые ложились на меня почти физически ощутимым грузом. Но я все же шел за ним по пятам, и немного погодя он уже показывал мне свежие царапины на стенах — он сделал их во время своего предыдущего визита, чтобы не заблудиться.

— Необходимость, — прошептал он, — как раз здесь тоннели начинают ветвиться, превращаются в лабиринт. Настоящий лабиринт, иначе не скажешь! Врагу не пожелаешь в таком заблудиться...

Мое воображение и без того разыгралось, так что я пошел вплотную к другу, едва не наступая ему на пятки, и начал рисовать собственные знаки на стене. И в самом деле, не прошли мы и пятидесяти шагов, как стало ясно, что Дэвид нисколько не преувеличил, назвав это место лабиринтом. Боковые тоннели, число которых стремительно росло, входили в нашу шахту со всех сторон и под любыми углами; скоро мы оказались в помещении вроде галереи, где встречались многие из этих ходов.

Галерея была, в сущности, пещерой огромных размеров с выпуклым куполообразным потолком высотой, может быть, футов тридцать. Ее стены походили на соты, так они были изрыты устьями тоннелей, многие из которых обрывались круто вниз, уходя на еще большую глубину, в невообразимый мрак. Там я впервые услышал ленивое бульканье невидимого потока, о котором Дэвид сказал:

— Это ручей. Ты его скоро увидишь.

В расщелине подальше от глаз он заложил еще один заряд и сделал мне знак следовать за ним. Мы свернули в тоннель с самым высоким потолком и, пройдя по нему футов семьдесят пять — сто, оказались на каменном уступе, вдоль которого тек медлительный, жирно блестящий черный ручей. Мы шли против течения, футах в двадцати от поверхности; однако все каменное ложе ручья, вплоть до самого края нашего уступа, покрывала черно-зеленая слизь и отложения. Дэвид объяснил кажущееся несоответствие.

— Ручей зависит от прилива, — сказал он. — Море сейчас в самой низкой точке. Начинает прибывать. Я видел этот ручей футов на пятнадцать глубже, чем сейчас, но это будет не скоро, через несколько часов. — Тут он ухватил меня за руку так, что я вздрогнул. — Келп! Взгляни на келп...

По все еще медленной, как будто вязкой воде плыли, крутясь и извиваясь, длинные веревки стеблей, их пузыри взблескивали в свете наших фонарей.

— Дэвид, — я почувствовал, как у меня дрожит голос, — по-моему...

— Пошли, — ответил он и зашагал дальше. — Я знаю, что ты хочешь сказать, но нам еще рано возвращаться. Пока. — Тут он умолк и повернулся ко мне, сверля меня горящими в темноте глазами. — А может, ты пойдешь назад один, если хочешь?..

— Дэвид, — зашипел я, — брось свои поганые шуточки...

— Да побойся Бога, парень! — перебил он меня. — Ты что, думаешь, тебе одному страшно?

Как ни странно, его слова меня ободрили, мы быстро зашагали дальше и скоро пришли во вторую галерею. Немного не доходя до нее, подземный ручей повернул в сторону, так что до нас доносилась лишь его вонь и отдаленное клокотание. И снова Дэвид заложил заряд, действуя с такой нервозной поспешностью, точно вдобавок к собственному страху, в котором он недавно признался, он подхватил еще и мою плохо скрываемую панику.

— Дальше этого места я не ходил, — сказал он мне, слова вылетели из его рта серией отрывистых выдохов, как будто он задыхался. — Там неизвестная территория. По моим прикидкам, мы сейчас в четверти мили от входа. — Лучом своего фонаря он обвел стены, отчего тени тысячелетних сталактитов заплясали и запрыгали по ним. — Вон большой тоннель. Пошли в него.

Теперь мы оба останавливались через каждые три-четыре шага и делали свежие отметины на стенах, особенно там, где новый тоннель вливался в нашу шахту, чтобы не заблудиться на обратном пути. А еще я чувствовал, что страх вот-вот окончательно возьмет надо мной верх.

Я вздрагивал от каждого движения друга; то и дело я замирал, чтобы послушать, и мое сердце колотилось, как бешеное, в тишине окружавшей нас ночи. Да полно, такой ли уж тихой она была? Мне показалось или я что-то слышал? Тихий плеск, а затем мягкое шлеп, шлеп крадущихся шагов в темноте?

Вообразите себе следующее.

Мы были в огромной подземной ловушке. Вырытой многие века тому назад... кем? И чем? И кто или что водилось тут до сих пор, среди жутких и смрадных каменных пещер, на берегах гнилого, похожего на помойку ручья?

Шлеп, шлеп, шлеп...

На этот раз мне точно не показалось.

— Дэвид, — прошелестел я, как камыш на ветру. — Ради бога...

— Шшш, — еле слышно прошептал он в ответ. — Я слышал, и они тоже могут услышать! Дай мне только заложить последний динамит — придется сделать одну большую кучу — и мы повернем назад. — Пошарив лучом фонаря по стенам, он не нашел укромного места для закладки. — За следующим поворотом, — сказал он. — Там наверняка будет какая-нибудь ниша. Не хочу, чтобы взрывчатку нашли прежде, чем она сделает свое дело.

Мы обогнули выступ и...

Свет, фосфоресцирующий свет, как будто от множества гнилушек, залил все кругом, сделав наши фонари почти ненужными. Мы видели, и мы начинали понимать.

Дом без крыши наверху — тот, что мы называли загоном — был лишь дверью. А здесь, в глубине, было истинное место поклонения, настоящий подземный храм Дагона. Мы поняли это сразу, едва увидели огромный, свисавший с потолка колокол в отложениях селитры, — колокол и ржавую железную цепь, служившую ему веревкой, такую длинную, что ее последние звенья едва не касались поверхности воды в середине черного, покрытого тяжелой рябью озера отбросов и гниющих водорослей в центре пещеры...

Несмотря на ужасы, которые следовали за нами по пятам, нас как магнитом тянула к себе эта фантастическая последняя галерея. Не меньше ста футов в диаметре, она представляла собой неправильную окружность со сводом в виде купола и многочисленными горизонтальными выступами на стенах, своего рода природный амфитеатр. С потолка, как и в предыдущей галерее, свисали сталактиты, сталагмиты обломками зубов торчали из кишащего водорослями озера, свидетельствуя о том, что когда-то в далеком прошлом нашей планеты эта пещера располагалась высоко над уровнем моря.

Что до происхождения самого озера, то было ясно, что вода в нем могла быть только морская. На это указывало присутствие глубинного келпа. И, словно для того, чтобы подтвердить это наблюдение и сделать его состоятельным, широкая полоса воды соединяла озеро с дальней стеной пещеры, исчезая там йод каменной перемычкой в направлении, которое, как подсказывало мне мое пространственное чутье, вело к морю. Рябь или мелкие волны, тревожившие поверхность озера, наверняка были результатом притока воды из этого источника и, вне всякого сомнения, указывали на приближение прилива.

Со светом тоже все было ясно: то же свечение, которое наблюдается при гниении или разложении органических останков и присуще определенным грибам, окрашивало пространство пещеры в нездоровые цвета, придавая ей сходство с внутренностями субмарины. Так что даже не будь у нас фонарей, большой колокол в центре потолка все равно был бы ясно виден.

Но колокол... кто мог сказать, откуда он взялся? Не я. И не Дэвид. Это определенно был тот самый колокол, чей погребальный звон проникал даже на поверхность, но вот его происхождение...

Тут Дэвид в присущей ему странной манере, словно прочитав мои мысли, сказал:

— Ну, так больше он не будет звонить, — по крайней мере, когда все это взорвется! — И я увидел, что он пристроил свой полный динамита рюкзак подальше от глаз, под низким неглубоким выступом в стене, и уже прилаживал к нему щедрый кусок запального шнура. Покончив с этим, он бросил на меня взгляд, чиркнул спичкой и поднес ее к концу шнура, отчего по нему, шипя и фыркая, побежал маленький огонек, после чего Дэвид спрятал и шнур.

— Вот так, — пробормотал он, — а теперь мы можем... — Но тут он умолк, и я понял почему.

Какой-то голос сказал — или квакнул? — что-то невдалеке, и до нас донеслось эхо. И пока мы, напрягая слух, силились разобрать что-нибудь за медленным журчанием заглушённой водорослями воды, до нас долетело эхо все тех же дьявольски скрытных, крадущихся шагов, мягкое шлеп-шлеп безымянных ног по скользким от слизи камням...


10. Жители Глубин!


Тут паника охватила нас снова, еще усиленная тем, что вода в озере зажурчала громче, и это не могло быть результатом лишь деятельности прилива. Быть может, в тот самый миг что-то еще, кроме соли и водорослей, приближалось к нам по руслу этого сумрачного и таинственного потока.

Мои руки и ноги дрожали, да и Дэвид был не в лучшем состоянии, когда мы, забыв об осторожности, развернулись и буквально бегом бросились назад, руководствуясь отметинами, которые мы оставляли на стенах подземного лабиринта по пути сюда. За нашими спинами медленно, но верно тлел спрятанный в складках камня фитиль, пламя близилось к мощному заряду динамита; а в глубине озера шевелилось некое предполагаемое существо, появление которого — мы были в этом уверены — не сулило нам ничего хорошего. В то время как впереди... кто мог знать?

Очевидно было одно: наше присутствие наконец потревожило кого-то — или что-то, — и эти кто-то — или что-то — производили теперь шумы, которые не могло заглушить ни наше прерывистое дыхание, ни стук наших сердец, ни даже топот наших ног, уносивших нас в глубину черных тоннелей. Я говорю «шумы» потому, что ни один нормальный человек из верхнего мира, где воздух свеж и небо лазурно, не решился бы назвать речью эти спорадические взрывы гортанного кваканья и вопросительного клокотанья, исходящие будто из переполненных мокротой горл; никому и в голову бы не пришло, что эти скользящие, шипящие, шлепающие звуки можно как-то связать с человеческим передвижением. Хотя, быть может, что-то отдаленно человеческое в них и было, но многочисленные гибридные браки настолько сильно разбавили это начало, что человеку уже трудно было признать его своим. А ведь мы еще не видели этих Жителей Глубин — или Тритонов, как называл их Дэвид, — по крайней мере, пока!

Но, когда мы добежали до центральной галереи, где остановились перевести дух, и Дэвид снова чиркнул спичкой, чтобы поджечь вторую закладку динамита, это простое действие, которого мы, к счастью, не совершили раньше, привело к такому результату, которого я не забуду до конца моих дней.

Сначала страшно загрохотал большой колокол, удары которого, разносясь по адским коридорам, буквально оглушали, а потом... но я забегаю вперед.

Одновременно с ударами колокола где-то совсем недалеко от нас снова заквакали и забормотали голоса; Дэвид схватил меня за руку и буквально втащил в какой-то боковой тоннель, под углом примыкавший к галерее. Этот поступок был продиктован не только тем, что звуки близились, но и тем, что они раздавались из того самого коридора, куда нам предстояло свернуть! Но, словно по безумной прихоти богов судьбы, наш временный приют оказался — по-своему — настолько же страшным, насколько и то место, которое мы только что вынуждены были покинуть.

Ответвление, в которое мы свернули, оказалась не коридором, а пещерой в форме буквы Ь, за первым и единственным поворотом которой нашим глазам открылась ужасная тайна. Мы инстинктивно отпрянули, сделав открытие столь же страшное, сколь и неожиданное, и я без слов взмолился Богу — если есть во вселенной какой-нибудь разумный, добрый Бог, — чтобы Он послал мне сил не сломаться и выдержать испытание безумным страхом.

В пещере, на том самом месте, где его одолели, лежал растерзанный труп Джейсона Карпентера. Это мог быть только он: у его ног лежало не менее изуродованное тело его пса, Боунза. Пол пещеры вокруг него буквально устилали стреляные гильзы; его рука, наполовину сгнившая, наполовину усохшая, как у мумии, сжимала ружье, которое не смогло уберечь его жизнь.

Но дрался он до последнего — о, как он дрался! И сам Джейсон, и его пес...

Ибо не только для их трупов эта пещера стала могилой. Нет, сбоку от них лежала груда квазичеловеческих обломков — описывать которые у меня нет сил. Не буду даже пытаться, скажу лишь, что это и были те самые чудища из истории о гибельном городе Инсмуте, которую поведал мне Дэвид. Но если эти твари были отвратительны в смерти, то при жизни они оказались намного хуже. Однако это нам еще предстояло испытать...

Итак, неохотно погасив наши фонари, мы вынужденно скорчились в вонючей тьме рядом с трупами человека, собаки и существ из ночных кошмаров и стали ждать. При этом мы не могли забыть и о медленно тлеющих запальных шнурах, о времени, которого оставалось все меньше. Но наконец голос колокола стих, замерло вдали его эхо, Жители Глубин, повинуясь призыву, толпой прошли мимо нашего убежища, мы перестали слышать их звуки, и только тогда мы осмелились показаться наружу.

Включив фонари и пригнувшись, мы выбежали из пещеры в галерею — и тут же столкнулись лицом к лицу с кошмаром! Орава шлепающих и квакающих тварей прошла мимо, но одного из своих оставила сторожить — и этот одинокий страж, стоя посреди галереи, удивленно вытаращил на нас свои выпученные жабьи глаза, едва мы показались из-за поворота.

Миг, и эта ходячая непристойность — этот лягушкорыбочеловек — вскинул на уровень лица свои перепончатые лапы, издал смешанный с шипением и кваканьем крик ярости, а может быть, и страха и бросился на нас...

...Весь подавшись вперед, бешено шлепая ногами и размахивая руками, он ринулся на нас, но заряд из обоих стволов моего ружья встретил его на полдороге, а я все жал и жал на курок пальцем, хотя лицо и грудь монстра разорвало на кровавые ошметки, а его тело, перекувыркнувшись в воздухе, отлетело к противоположной стене галереи.

Потом я услышал крик Дэвида, он орал прямо мне в ухо, тряс, тянул меня за собой, а потом... потом был хаос, безумие, паническое бегство и страх.

Кажется, я перезаряжал ружье — и не раз, — смутно помню, как стрелял из него после; по-моему, Дэвид тоже стрелял, может, даже лучше, чем я. Впрочем, по нашим целям нельзя было промахнуться. Нас окружали когтистые лапы, похотливые, полные ненависти глаза; смрад чужого дыхания обжигал нам лица, мы поскальзывались в кровавой слизи, спотыкались о груды упавших тел; но кваканье, шлепки и шипение не утихали, а наоборот, делались громче по мере того, как детища древнего океана все шли и шли в пещеру.

И вдруг... титанический взрыв потряс стены пещеры, их дрожь еще не улеглась, когда до нашего слуха донесся другой, еще более зловещий грохот... Пыль и мелкие камни дождем хлынули с потолка, боковой тоннель, мимо которого мы бежали, обрушился прямо у нас на глазах... но мы уже были у нижних ступеней винтовой лестницы, скрывавшейся в наклонной, похожей на высосанную кость шахте, которая вела наверх.

Тут мои воспоминания становятся отчетливыми, даже слишком, — словно ощущение близкого спасения обострило чувства, онемевшие от страха, — я вижу Дэвида, он поджигает последний запальный шнур, а я стою рядом с ним, стреляю и заряжаю, стреляю и заряжаю. Пахнет серой и порохом, лучи наших фонарей шарят в густой пыли, из которой на нас то и дело выскакивают все новые и новые ненавистные твари. Ружье в моих руках раскалено, его заело, оно перестало открываться.

Дэвид встает на мое место и, без разбору паля в кошмарное мяукающее месиво, пронзительным срывающимся голосом кричит мне, чтобы я поднимался, поднимался и убирался ко всем чертям из этого ада. Сверху мне видно, как пульсирующая масса, из которой то и дело высовываются когтистые лапы, наваливается и погребает его под собой; лягушачьи глаза поворачиваются ко мне... широкие рты растягиваются в хищной, кровожадной улыбке, блестят клыки... миг, и они, шлепая и хлюпая, бросаются к ступеням, за мной!

И вот... вот я наверху, под луной, в белом тумане. С силой, рожденной безумием, я ставлю на место каменную плиту и придавливаю ее жерновом. Ведь Дэвида больше нет, и раздумывать над его судьбой не имеет смысла. Он погиб, я видел его смерть своими глазами, но, по крайней мере, он сделал то, что хотел. Я окончательно убеждаюсь в этом, когда земля под моими ногами содрогается от взрыва: это динамит довершает свою работу.

Вслед за тем я, шатаясь, выхожу из дома без крыши и падаю на садовой дорожке, между корявыми плодовыми деревцами и неестественно блестящей живой изгородью из кустов, мокрых насквозь от тумана. Я лежу и чувствую, как меня трясет, как дрожит подо мной земля и рушится вековая каменная кладка, изъеденная временем.

И уже в самом конце, соскальзывая в милосердное забытье, я вижу то, что позволит мне потом очнуться в здравом уме и твердой памяти. Вот что это было: огромная масса тумана покидает долину, распадаясь на отдельные кольца, они истончаются и тают, превращая фигуру разъяренного бога морей в редкую и бесформенную дымку.

Ибо я знаю, что, хотя сам Дагон продолжает жить — как он «жил» с незапамятных времен, — места его поклонения, которым веками служила ферма Кеттлторп, больше нет.

Вот и вся моя история, история фермы Кеттлторп, которую на рассвете я нашел в руинах. Ни одного целого здания, да что там, камня на камне не осталось в долине, когда я оттуда уходил, а что там теперь, не знаю, ведь я туда больше не возвращался и никого не расспрашивал. В официальных источниках, разумеется, сказано, что в ту ночь «произошло значительное оползание грунта», то самое движение и опускание земляных пластов, которого страшатся жители шахтовых городов по всему миру; и, несмотря на то, что шторма как такового в ту ночь не было, береговые скалы на большой протяженности осели на прибрежный песок или обрушились прямо в воду.

Что еще сказать? В тот год было очень мало глубинного келпа, и с тех пор он все продолжает сходить на нет. Правда, я знаю об этом лишь по слухам, ведь я переехал в глубь острова, туда, откуда даже случайно не увидишь море и не услышишь его шум.

Насчет Джун: он умерла восемью месяцами позже, рожая недоношенного ребенка. Перед смертью она стала до странности походить на рыбу, но ей это было уже все равно, ведь, выйдя из состояния шока, она утратила разум и до самого конца оставалась беззаботным ребенком. Врачи говорят, что она не страдала, и за это я благодарю Всевышнего.

По словам врачей, хорошо и то, что вместе с ней умерло ее дитя...


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг