Дезирина Боскович

А вот и потоп

Бабушкина судебная повестка придет в первую неделю марта. Мы ее ждали, но, похоже, дело обещает выдаться серьезным.

Бабушке восемьдесят один год. Она не всегда понимает, что происходит в мире, но разбирается в судебных процессах. Ей нравится сидеть в своем кресле-качалке и смотреть на заседание суда. Иногда она что-то кричит, на кого-то ругается или невнятно бормочет, обращаясь к экрану. Но в основном она просто качается в кресле и смотрит. Ей нравятся рассказы подсудимых. Она говорит, что они напоминают ей о лучших днях.

Текст повестки вспыхивает одновременно на каждом экране в квартире: «Народ против Хейли Уилсон по обвинению в преступлении против человечества».

— Это будет отличное дело, — горячится бабушка. — Вот увидите. Они все увидят! Ублюдки. Я им покажу.

Моя мама закатывает глаза, берет пульт и переключает текст повестки.

— Хорошо, мама. Ты им покажешь, — говорит она и возвращается к своей игре.

Мама живет с бабушкой пятьдесят четыре года. Вероятно, она не может дождаться, когда та умрет.

— Я стану знаменитой! — восклицает бабушка. — Вот увидите!

— Вряд ли, бабушка, — говорю я. — Мало кто попадает на популярные шоу. Большинство залов судебных заседаний за одну передачу принимают только нескольких зрителей.

— Почему, черт возьми, нет? Знаешь, я так же важна, как и все. Я совершила столько же, сколько многие самозванцы.

— Преступлений против человечества? — спрашивает мой муж Арнав с кухоньки, где готовит обед для семьи.

— Да, преступлений против человечества. Знаете ли, я выполнила свою часть работы, чтобы вывести из игры этих «диписов». Я даже застрелила нескольких. Тогда у нас еще были винтовки AR-15!

— Я просто не хочу, чтобы ты питала напрасные иллюзии, — говорю я. — Большинство залов суда попросту скучны. Ничуть не похожи на те, что ты видишь по телевизору.

Бабушка фыркает, все так же полностью игнорируя меня, и ищет свое любимое судебное шоу.

Мы с Арнавом переглядываемся и закатываем глаза. И к чему эти попытки?

То, что нужно для жизни в квартире на 90 квадратных метров с четырьмя поколениями твоей семьи: если вы начинаете ссориться всякий раз, когда злитесь, то крик никогда не прекратится, — поэтому лучше почаще закатывать глаза.

— Постарайся, девочка, — бормочет бабушка экрану, на котором по залу суда мечется еще одна восьмидесятилетняя бабка, пытаясь разъяснить детям то, что они никогда не поймут.


* * *


Через несколько дней происходит очередная атака группы "ДисПер«[1].

«Дисперсы» пробрались в город через один из туннелей для отходов и взорвали бомбу на электроподстанции. Радиус взрыва был небольшим, и «дисперсам» удалось отключить свет только в одном узком секторе города, но на тех низких уровнях любое нарушение структуры может стать невероятно опасным. Мельчайшие линии разломов могут привести к катастрофе.

Оставь эти трещины не заделанными, а линии разломов без контроля — и через поколение мы будем погребены под шестью этажами щебня.

Я работаю инженером, как мой отец.

Мою команду вызвали на подстанцию, чтобы оценить ущерб. Если в итоге власти города смогут выделить достаточно средств, нам поручат ее ремонт.

А пока — сделайте пометки, снимки, загрузите данные в свои устройства и дайте оценку, какой вред мы сможем наиболее безопасно игнорировать.

Большая часть фундамента находится в ужасном состоянии. Стены далеко не безопасны. Туннели для отходов разрушаются в критических точках. Ущерб, наносимый водой во время приливов и ураганов, ухудшается с каждым годом. Слишком много дыр.

Несомненно, «дисперсы» смогли пробраться внутрь только из-за существующих повреждений. Когда мой папа был молод, инженерам не приходилось иметь дело с такими вещами.

Мой отец рано ушел из команды. Сейчас он в основном занят тем, что пьет с утра до вечера.

Во время нападения «дисперсы» собирались убить себя, но им это не удалось. Их поймала охрана: это были молодые женщина и мужчина, примерно нашего с Арнавом возраста. Их судебное разбирательство также не за горами.


* * *


Вечером, когда я, пропахшая с головы до ног отходами и плесенью, добралась домой, Арнав пребывал в самом приподнятом настроении за последние несколько месяцев.

Нападение группы «ДисПер» во всех новостях. Запыхавшиеся репортеры дают комментарии недавнему террористическому акту. На экране бесконечно вспыхивают фотографии «дисперсов»: оба с каштановыми волосами и голубыми глазами, с безумными, кривыми усмешками и кожей, загорелой под палящим солнцем.

— Угадай, что, Наталья? — спрашивает Арнав, а затем отвечает, прежде чем я попыталась угадать. — Они будут у нас! Моему суду повезло. Это грандиозно!

Арнав проводит социальную пиар-кампанию и обеспечивает информационную поддержку для одного из предстоящих судебных шоу. Наконец, у него появилось нечто захватывающее — это может сделать их судью настоящей звездой.

— Молодец! — Я даю мужу «пять». Я измучена и обессилена, но новости меня подбадривают. Быть может, если все пойдет как надо, Арнав даже получит повышение...

Бабушка и мама не замечают нашего ликования, они слишком заняты поглощением каждой омерзительной детали новостей. Мой четырехлетний племянник смотрит вместе с ними.

— У меня есть что показать этим «диписам», — говорит бабушка. — Эти сукины дети любят воевать. Разумеется, все они вскоре передохнут, но пока они сильны.

— Ради бога, мама, следи за языком! Ты можешь перестать называть их «диписами»? — восклицает моя мама. — Ты говоришь как дикарка.

Мой племянник хихикает.

— Дикарка! Дикарка!

— А что, мне называть их «дисперсами», как все остальные зомбированные босяки? — вопрошает бабушка. — Я называла их «диписами» еще до вашего рождения. Мне плевать, если люди вдруг подумают, что это оскорбительно.

— «Дипи», — истерично смеясь, лепечет мой племянник. — Мы ненавидим «диписов».

— Тише, Джоуи, — говорит моя мама. — Это некрасиво. Теперь мы называем их «дисперсами».

— Мы ненавидим «дисперсов», — поправляется Джоуи, светясь от радости. — Я их убью. Застрелю всех «дисперсов» из AR-15.

Мне нужно отсюда убираться. Я смотрю на Арнава. Он смотрит на меня.

— Мы пойдем погуляем, — говорю я, но мама и бабушка даже не слышат, они всецело поглощены экраном.


* * *


Парк, в который мы с Арнавом убегаем, на самом деле довольно приятное местечко.

Мы сидим у фонтана, слушаем чириканье птиц и смотрим на искусственное небо и плывущие по нему 3D-облака. Небо — всего-навсего потолок, над ним гораздо больше уровней города, но это лучше, чем ничего.

Мы потеряли наши ручьи, наших птиц, наши небеса, променяв их на укрытие из толстых стен.

Мы не помним мир, в котором была погода. Внутри мы в безопасности, здесь нет наводнений, пожаров и палящего солнца. Обугленных лесов, бушующих ураганов, иссохших холмов. Сюда прибывают вынужденные покидать свой дом, голодные, испытывающие жажду, нуждающиеся, больные люди.

Во времена бабушкиной молодости этот город пережил первую (после наводнений) и вторую (после засухи) волну климатических мигрантов. Затем началась третья волна, спасающаяся от нескончаемых пожаров, бушующих на севере, и люди сказали «Хватит». Они возвели стены и купол и закрыли границы.

Но не учли одного.

Этот город был построен на побережье. Не у кромки воды, как многие другие. Не на уровне моря, как уже исчезнувшие большие города. Но настолько близко к воде, что в предыдущие века сюда могли приходить и уходить корабли с сокровищами, превратившими мир в тот, каким он является сейчас.

На планете все так же становится жарче. Уровень вод все поднимается.

Каждый год океан немного приближается, все чаще и с большей жадностью откусывая от промокших стен города, за которыми наши родители, бабушки и дедушки оставили на произвол судьбы всех переселенцев.

— О чем ты думаешь? — спрашивает Арнав.

Он смотрит на двух маленьких детей, играющих с собакой-роботом, и их родителей, сидящих на изумрудном парковом газоне и смеющихся над выходками своих проказников.

— Да ни о чем. А ты?

— Мы скоро узнаем, — говорит он и сжимает мою руку. — Победителей лотереи объявят в конце месяца.

— Да, — говорю я. — Да, мы узнаем.

Я стараюсь не думать об этом. Я больше не хочу разрушать свои надежды.

Каждый год, с тех пор, как мне исполнилось двадцать два, мы играем в детскую лотерею. Нужно начинать пораньше; лучше слишком рано, чем слишком поздно.

— Ты нервничаешь?

— Конечно.

Я ждала пять лет, и мое желание выиграть настолько сильно, что я не могу прекратить думать об этом. Мой брат с женой сделали это с первой попытки. Как кому повезет. Вот и все.

Арнав прижимает меня к себе и целует в макушку.

— Не волнуйся. Мы выиграем. Если не в этом году, то в следующем. Скоро.


* * *


Прибывающая огромная волна заливает еще одну подстанцию. Устаревшее оборудование шипит и скрипит, мокрые электрические цепи трещат и хлопают. На этот раз вода поднимается до двадцати сантиметров. Они будут ждать, пока она отступит, прежде чем смогут снова запустить подстанцию. Они делали так раньше.

На этот раз вода отходит на восемь сантиметров и останавливается. Еще слишком влажно. Они не могут рисковать — как оборудованием, так и рабочими, — поэтому решают навсегда закрыть этот узел, чтобы не вышло беды.

Мою команду отправляют на поиски альтернативных местоположений или способа повысить электроемкость другой, уже и так перегруженной донельзя подстанции.

На внешней поверхности купола есть солнечные батареи. Но все электричество до сих пор подается через главные станции.

Мы с коллегами исследуем сеть, ища способы получить больше возможностей от изношенных систем. Все чрезмерно. Все выходит за рамки. Ничто не может работать более интенсивно, чем уже работает.

В то же время политики — публичные лица городской инфраструктуры, которые создают таким скромным инженерам, как я, скверную репутацию — объявляют, что нам нужно затянуть энергетические пояса, пока не будет найдено долгосрочное решение.

Более жесткие энергетические ограничения означают меньшее количество времени, проведенного у экрана. Значит, дома меня ждет то еще шоу.


* * *


Я застаю ссору. Мама и бабушка спорят о том, какое судебное шоу смотреть. У них разные предпочтения. Теперь у них есть возможность посмотреть лишь одну программу.

Мама думает, что ограничения электроэнергии связаны с террористами и диверсиями, проведенными ими на прошлой неделе.

— Я просто не понимаю, почему мы продолжаем мириться с этим! — жалуется она соседке, которая зашла посплетничать о несправедливости происходящего. — «Дисперсы» с каждым годом становятся все наглее! Они переходят все границы.

— Это не из-за «дисперсов», — начинаю я, наверное уже в сотый раз. — Они не имели к этому никакого отношения. Это вода...

— Это все «дисперсы», — убежденно говорит мама. Одним из исключительных качеств моей матери является твердая уверенность в том, что она знает больше, чем я. Даже, например, о том, что я делаю профессионально, в частности о моей постоянной работе. — Я слышала об этом в новостях. Говорили, что «дисперсы» своими бомбами устроили на электростанции диверсию. Наверное, мы просто дадим им уничтожить нашу цивилизацию. Кто-то должен что-нибудь сделать!

— Я скажу тебе, что нужно сделать... — начинает бабушка. — Когда у нас еще были AR-15...

— Это была другая подстанция, — объясняю я, призвав на помощь все запасы терпения. — Мы все исправили. Это случилось из-за приливов. Вода повреждает оборудование, и оно становится очень опасным, потому что...

— Поверь мне, — говорит мама. — Это было в новостях. Кое-кто из нас любит быть в курсе событий.

Бабушка воспользовалась возможностью захватить контроль над экраном, на котором женщина-судья с оригинальной прической отчитывала взволнованного восьмидесятилетнего старика. Ел ли он мясо? Да или нет?

«Да, но...»

Нравилось ли ему, жадной грязной свинье, пожирать последние крохи Земли? Покупал ли он товары, отправленные на другой конец света?

«Вы не понимаете, мы просто пошли в магазин, вот что...»

Значит, это правда. Даже не задумываясь о будущих поколениях, он наслаждался добычей и смаковал ее: пускал отрыжки, пукал, издавая рев подобно реактивному самолету, жадно набивал машину добытыми нечестным путем сокровищами, водой и дешевым пластиковым мусором. Был ли у него автомобиль? Да? Отвратительно.

— Когда мой суд? — снова спрашивает бабушка, должно быть, уже в пятый или шестой раз.

— Скоро, мама, — говорит моя мама. — На следующей неделе. В пятницу. Ради всего святого, носи с собой чертов календарь или что-то в этом роде.


* * *


После напряженного дня все, что мне нужно, это встреча с Арнавом, или, может быть, просто на несколько минут убежать в парк и посмотреть, как искусственное небо моделирует искусственное солнце. Он единственный, кто меня слушает. О повышении уровня воды. О разрушающихся стенах. О линиях разломов, которые не прекращают распространяться.

Но Арнава рядом нет. Он снова работает допоздна, его команда лихорадочно готовится к разумной кампании, которую они начнут запускать к судовому разбирательству по делу «дисперсов». Эта мелодрама — их шанс обрести славу. В перерывах он засылает меня виртуальными поцелуйчиками.

Вместо этого я иду в комнату моего брата Криса. Он и его сын втиснулись на койке бок о бок и играют каждый в свою игру. Моя невестка на работе.

Кровать — единственное место, куда можно присесть, поэтому я вползаю на нее и сжимаюсь у стенки, ногами касаясь пальцев ног Джоуи.

— Ну что... как твои дела?

Через миг Крис оторвался от игры и обратил внимание на меня. В этот момент я замечаю, как он постарел — мы уже не дети.

— Плохо, — говорит он.

— Что случилось? — спрашиваю я. — Из-за твоей... э-э... игры?

— Это не просто игра, — вздыхает он. — Боже, сколько уже раз я объяснял... Хорошо. Слушай... — И по общему согласию, он в который раз начинает рассказывать о виртуальном мире, в котором жил годами. О том, как виртуальные форпосты связывают реальные города. Показывает карты, созданные им и его друзьями. Передает знания, которыми они поделились. Рассуждает о том, как эта сеть стала опорой давно распадающейся нации.

Формально, мы все еще живем в Соединенных Штатах Америки. Страну официально не рассеивали, федеральную структуру официально не расформировывали. Но это ничего не значит. В условиях бесконечного кризиса федерализм сошел на нет. Слишком много людей. Было невозможно позаботиться обо всех. Да они и не хотели. Или тонуть вместе, или выплывать по одиночке, поэтому города один за другим прерывали отношения.

Город мог спасти сам себя. Возможно, государство. Но никоим образом нацию.

Но в виртуальном мире все еще есть связи и информационное взаимодействие. Видимо, Крис на этом поприще имел большое влияние.

Работы у Криса немного — он просто получает свой основной доход и делает то, что и в игре.

— Но вот в чем дело, — говорит он, глядя на своего сына, Джоуи, который не обращает на нас внимания. Я слышу, как в его наушниках играет бодрая музыка. — Множество форпостов глушат. Связь обрывается. Мы больше не сможем с ними связаться.

— Они рушатся? — спрашиваю я. — Обреченные города?

— Поначалу мы тоже так думали. Пока их было немного.

— А сейчас?

— Их количество резко возросло. Они не все рушатся. Не сразу.

— А что же это тогда? Зависание сети?

— Нет. Они от нас отключаются.

— Что это значит?

— Они делают это нарочно. Они больше не хотят общаться с нами. Они нас изолируют. Каждый день наша сеть становится слабее.

— Но почему? Что мы такого сделали?

— Мы — ничего. Это должно было произойти. То же самое, что некоторые из нас сделали с Даллас/Форт-Уэрт[2] после переворота. Они собирались стать похожими на «дисперсов». Мы должны были сосредоточиться на спасении городов, которые все еще могут выжить, поэтому начали их глушить. Мы от них отключились.

Я давно знала, что все плохо. Но, несмотря на это, я в шоке. Я не могу подобрать слова.

— Об этой мерзости не узнаешь из новостей, — говорит мой брат. — По телевидению показывают одни суды.

— Значит, города всей сети уже знают, что местные этого никогда не признают. Этот город рушится. Наводнения не прекратятся. Нам конец.

— С чего, по-твоему, начали показывать эти суды?

Я пожимаю плечами. Я все еще не могу придумать, что сказать.

— Папа это знал. Давно. До того, как ушел.

Формально мой отец все еще живет с нами. Официально они с мамой брак не расторгали, но мы не видели его в течение нескольких месяцев.

В городе для таких людей, как он, есть решение — заведения с койками, похожими на гробы, почасовая аренда, душ в кредит. Он получает свой гарантированный минимум, ест в столовой и живет в клоповниках.

Я давно поставила на нем крест, как и на многих других вещах.

Но завтра буду его искать.


* * *


Я нахожу его в столовой в двух кварталах от нашего дома. Он сидит за одним из длинных узких столов, потягивая что-то ярко-зеленое, пахнущее дыней и ракетным топливом. Подвыпивший, рассеянный и словно расплывчатый по краям мужчина. Выглядит и пахнет просто кошмарно.

Я сажусь напротив него. Он без удивления смотрит на меня, как будто я сижу здесь весь день.

— Наталья, — говорит он. — Хочешь выпить?

— Не откажусь.

Папа бросает на стол какую-то кнопку, и через мгновение появляется робот-сервер с моим напитком. Я беру соломинку и делаю глоток. Вкус отвратительный.

— Ну, как там все? — невнятно спрашивает папа.

— Ну, у бабушки на следующей неделе суд.

— Значит, мы в деле. А как Джоуи?

— Он маленький негодник.

— Мой мальчик. Джо-Джоуи-Джозеф. — Папа смеется над понятной лишь ему шуткой. — Ты пришла, чтобы пригласить меня на бабушкин суд? Это будет грандиозное шоу старушки...

— Нет, — говорю я. — Я пришла спросить, почему ты ушел на пенсию.

— Что? Старому человеку нельзя насладиться парой рюмочек?

— Ты совсем не старый, пап. Почему ты бросил инженерию? В городе беспорядок. Фундаменты долго не выдержат. Нам не помешает любая помощь.

— Ни хрена себе... Почему ты думаешь, что я бросил?

Вся моя ярость выходит наружу. Грудь вздымается, во рту пересохло. Хочется заорать во все горло: «Как ты мог нас оставить? Почему ты за нас не боролся? Почему даже не пытался?» И в этот момент я даже не понимаю, что именно имею в виду. Нашу проблемную семью. Наш рушащийся город. Наше испорченное общество. Наш отравленный мир.

Все зашло чересчур далеко, а я слишком молода и беспомощна, чтобы что-то исправить.

— Они скрепляют небоскребы клеем и жевательной резинкой, — бормочет папа. — Ремонтируют ракетные корабли клейкой лентой. Думаешь, я не пытался им сказать? Мы все пытались.

— А не мог приложить больше усилий?

— Я? Я всего лишь одиночка. Что я мог сделать сам? Остановить прибывающую воду долбаного океана? Этот город умер два десятилетия назад. Он еще этого не знает. Не все это знают. Мы это знаем, — говорит он, обводя широким жестом столовую, где сидят сотни таких же, как он. Мужчины, женщины — все как он, сдавшиеся, потухшие.

— Я потратила несколько часов на запуск имитационных моделей, — настаиваю я. — Есть способы все исправить. Нам необходимо укрепить фундаменты, установить в куче мест высокомощные насосы, последовательно нанести гидроизоляционные материалы, перенести электростанции на верхние уровни, где они будут защищены от влаги, добавить больше солнечных батарей для питания насосов... Это адский труд. Но все вполне осуществимо. У нас есть подходящие технологии. Мы можем собрать ресурсы. Мы все еще можем спасти город.

— Дело далеко не в науке. Дело в людях. У вас их нет. Вы никогда этого не сделаете.

— Но мы должны просто заставить их понять, что поставлено на карту. Их дети...

Папа хихикает в свой токсичный напиток.

— Ты поймешь, — говорит он. — Поймешь, я чувствую это. Надеюсь, к тому времени я умру, но если нет, я скажу, что говорил тебе...

— Спасибо, папа. Ты, как всегда, оказал офигеть какую неоценимую помощь.

— Ты поймешь.


* * *


Арнав достал мне билет на большой суд над «дисперсами», и я беру два выходных для участия в съемках. Все коллеги мне завидуют. Внезапно все начинают расспрашивать меня об Арнаве и о шоу. Его карьера, наконец, начинает обзаводиться привилегиями.

Но когда ты находишься в зале суда, все по-другому. Никаких звуковых эффектов. Никаких вырезов. Никаких повторов. Никакой драматической музыки, когда двигается камера.

В зале находится судья, присяжные и обвинение. И, конечно, подсудимые в желтых комбинезонах, сидящие бок о бок, с наручниками на запястьях, со связанными лодыжками. Зрителей, включая меня, немного. На спинках стульев установлены экраны, на которых нам показывают, как реагировать в той или иной момент, какие звуки мы должны издавать и какое выражение лица нам следует надевать. Обслуживающий персонал угощает нас крепкими напитками и раздает стимуляторы, чтобы мы смотрелись на экране более уверенными.

Ключевые фигуры процесса кажутся несчастными. Они окружены армией операторов, репортеров, фотографов, пиарщиков, сценаристов, осветителей, гримеров, продюсеров, микрофонщиков, мальчиков на побегушках и людей из фирмы, обслуживающей мероприятия. Резонансное дело, что-то должно произойти.

Каждый раз, когда я смотрю на Арнава, находящегося среди этого моря персонала, он лихорадочно просматривает мониторы, анализирует рейтинги, опросы, реакцию аудитории, комментарии и отзывы в социальных сетях. Он настраивает алгоритмы так, чтобы на них отображалась нарезка лучших моментов.

Прокурор также охотится за повышением.

— Итак, чего вы надеялись достичь, — вживаясь в роль, спрашивает он у «дисперсов», — когда нарушили безопасность нашего города и заложили эти бомбы? В этом зале много людей, которые могли бы потерять под завалами своих близких. Что вы можете им сказать?

Он проходит по залу суда и наклоняется так близко, что мог бы плюнуть им в лицо. Они не отшатываются.

— По какому праву вы решили уничтожить этот город, пальцем о палец не ударив при его строительстве? Когда я был маленький, родители говорили мне, что такие люди, как вы, не способны ни на что, кроме разрушения. Мне не верится, что они были правы.

Взглянув на экраны, зрители выражают свое разочарование.


* * *


В последний день, непосредственно перед вынесением приговора, судья приглашает «дисперсов» выступить с обращением.

Мужчина уступает свою возможность говорить женщине. Он качает головой. Он будет молчать до конца. Но женщина встает и обращается к суду.

«Дисперсы» говорят по-английски, но их трудно понять. За два поколения их произношение, как и родной язык, изменились. Они говорят медленно. Они не образованны. Их речь проста и нечленораздельна, и они не могут выражать свои эмоции с той же легкостью, что судья и прокурор, работающие по сценарию.

— Вы внутри, — говорит она. — Мы снаружи. Нам не хватает воды. Еды. У нас нет лекарств. Наши дети больны. Нам ничего не остается, кроме как пытаться остаться в живых.

Ее голос прерывается, но в глазах горит огонь, и я чувствую, что не могу пошевелиться, не могу дышать. Я сжимаю руки в кулаки, точно так же, как в ту ночь, когда я, возможно, в последний раз пыталась поговорить с отцом.

Я окидываю взглядом зал суда. Вижу зрителей, которые, вероятно, выиграли в какую-то лотерею, и прекрасно подобранных для экрана телевизора присяжных. Я хочу узнать, о чем они думают. Сейчас, сидя напротив «дисперсов», представляли ли они, что она может быть такой?

Никто не обращает на женщину внимания. Они перешептываются, возятся со своими гаджетами, смотрят на экраны на спинках стульев. Присяжные тоже не уделяют ей особого внимания. Члены съемочной группы порхают, как бабочки, стараясь не упустить интересные моменты.

На нее устремлены только мои глаза, и женщина из группы «ДисПер» смотрит прямо на меня. Наши взгляды встречаются.

— Мы когтями цепляемся за жизнь, — говорит она. — Большинство наших детей умирают. Ну а те, кто живы? Они знают все о том, как их дедушки и бабушки боролись, чтобы добраться до этого места, где, как они думали, выживут и спрячутся за стенами. Мы рассказываем им о том, что вы сделали. Мы учим их быть злыми. Воспитываем их для борьбы. Рано или поздно они разрушат эти стены. И придет потоп. Вы станете такими, как мы.

После ее выступления присяжные заседатели переходят в другую комнату для совещания; их дискуссия транслируется на огромных экранах в зале ожидания суда.

Дело открыто и закрыто: «дисперсы» приговорены к смерти.

На каждом экране в городе повторяется три строчки: «Наши дети... Мы учим их быть злыми. Воспитываем их для борьбы. Они разрушат эти стены».

— Это ненормально, — говорят ведущие новостей. — Эти «дисперсы» — психопаты. Они создали культ смерти.

Замечания суда расходятся с графиками, и Арнав ликует. Они повысили рейтинги в десять раз. Вся команда отправляется на празднование, и я следую за ними. Они пьют хмельные напитки и наблюдают, как с каждым обновлением растет их социальный рейтинг.

Он ловит меня в уборной и покрывает мокрыми, пахнущими алкоголем поцелуями.

— После этого я определенно получу повышение! — шепчет он мне на ухо. — Может быть, мы даже сможем перебраться в собственный дом. Я не могу дождаться розыгрыша лотереи...

— Я горжусь тобой, милый.


* * *


Суд над бабушкой состоится в пятницу. Конечно, он ничуть не похож на суд над «дисперсами». Она ведь не какой-то известный террорист, а одна из миллионов тех, кто попал в этот хаос.

Шоу руководит небольшая группа, всего лишь несколько человек с камерой, осветитель и девушка-звукорежиссер. Зрители — это в основном наша семья плюс несколько профессиональных зрителей, которых распорядители шоу всегда нанимают на такой случай.

— Это мой час славы! — с радостью говорит бабушка, а затем ее уводят к гримеру. Я почти уверена, что кроме этого они ввели ей какой-то амфетамин, потому что, когда она подходит к трибуне, то словно плюется огнем.

Обвинения против нее зачитываются долго.

Для начала эпоха позднего капитализма. Бабушка наслаждалась только ее заключительной частью, но все же поглощала немало добычи.

— Вы ели мясо? — спрашивает судья.

— Да, ваша честь, — кричит бабушка, — и сейчас не прочь, лишь бы кто достал мне чертов гамбургер!

— Вы управляли автомобилем? На бензине? Вы использовали электричество, которое сжигало уголь? У вас были пластиковые предметы? И многие другие вещи?

На экранах вспыхивает ряд изображений, которые программа по распознаванию лиц добыла из глубин сети — фотографии бабушки в молодости. На одной она играет в своей детской. На другой ей шестнадцать и она сидит за рулем своей первой машины. А вот она ест фастфуд с друзьями.

— Вот так оно и было! — кричит бабушка. — Покупать вещи не преступление! Или, по крайней мере, это не было...

Затем настало время климатической катастрофы.

— Вы ездили с протестами по столицам? Вы писали своему сенатору? Вы выключали лампочки? Вы присутствовали на митинге в Хельсинки в 2021 году?

Появились наводнения. Пришла засуха. Возникли пожары. Волна за волной приезжали переселенцы.

Теперь бабушка умеряет пыл. Это самое волнительное событие, которое она пережила, по крайней мере, за последние десятилетия. И оказывается, что вводить амфетамин пожилым людям — не очень хорошая идея.

— Нам всего не хватало, — говорит она. — Еды. Воды. Домов. Мы должны были построить стену, а «диписы» продолжали проходить через нее и все время проводили диверсии. Точно так же, как сейчас, они бы все взорвали. Копы раздавали винтовки всем, кто хотел их взять. Они были не против нашей помощи.

— Вы убивали переселенцев?

— Это не было убийством. Обычная самозащита.

— Сколько людей вы убили? Троих? Четверых? Шестерых? Десятерых? Были ли среди них дети?

— Мы сделали это ради вас, — говорит бабушка. — Черт побери, мы думали, что вы, власть имущие кретины, будете нам благодарны.

Хейли Уилсон, она же бабушка, была признана виновной в преступной халатности, причастности к массовому убийству и разрушению климата четвертой степени, а также в неуказанном числе преступлений против человечества. (Они не смогли определить точное количество убитых ею беженцев.)

— За эти преступления суд приговаривает вас к проживанию остатка ваших дней в Доме престарелых. Все ваше оставшееся имущество будет конфисковано государством. Увести подсудимую Хейли Уилсон. Следующий!


* * *


В прошлом году, когда объявили результаты детской лотереи, мы с мамой не на шутку поссорились. Она говорила:

— Не волнуйся, это случится, продолжайте пытаться. У твоего брата получилось с первой попытки! Это дело случая.

Она постоянно строит из себя эксперта. Но это не так. Когда она была в моем возрасте, у них не проводилась детская лотерея. Она родила двоих детей, когда, честно говоря, даже одного ребенка было много. А теперь и подавно — рушащийся город и без того заполнен людьми. Места всем не хватит.

И поэтому я ответила:

— Ты заварила эту кашу. Это твоя ошибка. Ты была эгоисткой. А теперь страдаю я.

Очевидно, все получилось не слишком хорошо.

В этот раз, чтобы избежать подобных перебранок, мы с Арнавом спланировали все заранее. Мы приходим в парк, где можем спокойно сидеть у фонтана, пить из нашей фляжки, держаться за руки и ждать результатов.

Когда на наших устройствах появляется сообщение, мое сердце уходит в пятки, и я до тошноты боюсь его прочесть.

— Открой его, — говорю я Арнаву. — Скажи мне, что там.

Я зажмуриваюсь и жду его слов. Вместо этого он целует меня, и я чувствую, как на щеки падают его слезы.

— Мы выиграли, — говорит он. — У нас получилось. Пойдем делать ребенка.

Посмеявшись и поплакав, мы идем делиться новостью с семьей.


-----

[1] Disperse (англ.) – рассеивать, развеивать. «Дисперсы» – «Рассеиватели».

[2] Международный аэропорт, расположенный между городами Даллас и Форт-Уэрт,который является самым загруженным аэропортом штата Техас, США.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг