Дмитрий Манасыпов

Вайнах

Самарская область, пос. Красная Глинка, 2031 г. от РХ


Морхольд не любил многих вещей. Некоторые ему не нравились очень сильно. Например, речная рыба и грибы. Учитывая творящиеся вокруг бардак и разложение, порой ему приходилось очень сложно. Вот как сейчас:

— Еще раз, милая, что у вас нынче поесть можно?

— Грибное рагу с овощами, жареные вешенки с рубленым карасем, судак в грибном соусе, жаркое в горшочках, шашлык из сома и уха плотогонов.

— Жаркое из...

— Голавль и жерех с рублеными лисичками, шампиньонами и...

— Я понял. М-да... уху принеси, пожалуйста. Сколько?

— Пятерка.

— Давай.

— Чай будете?

— Травяной?

— На чайном грибе.

Морхольд поиграл желваками, шмыгнул и тоскливо посмотрел на Утиного Носа. Тот улыбнулся форменной щукой. Морхольд сдался.

— Пожалуй, просто воды.

— Три пятерки.

— Вода дороже ухи?

«Милая» пожала плечами, достойными модели для статуй метательниц молота или диска. Учитывая не сходящуюся на тяжелой большой груди клетчатую рубаху, смотрелось странно. Стать девчонки так и тянуло назвать гренадерской, расстегнутое манило взгляд, но плечи, крепкие предплечья, не уступавшие морхольдовским, и где-то сорок четвертый размер обуви не сулили дальнейшего развития отношений.

— А вешенок у них и нет, — проворчал переговорщик, — да и жерех с голавлем...

И сделал интересный жест пальцами, мол, вранье. Морхольд хмыкнул, и без того нисколько не сомневаясь в человеческой природе.

Кабак-дебаркадер «Скрябин» стоял почти у самого берега, в окружении речного форта-пристани. Волны лениво подкидывали его на своих спинах, заставляя придерживать кружки. В кружки, как комплимент от заведения, здоровущий одноглазый, типа, бармен, плескал граммов сто мутной браги. Свою Морхольд вылил на доски, совершенно не желая отравиться еще каким-либо продуктом рыбопереработки. То ли у него началась паранойя, то ли бормотуха и впрямь отдавала чешуей, жабрами и невозможно повсеместной то ли воблой, то ли еще какой синтявкой.

С кормы за стоящим на бетонных быках мостом через Сок виднелся сквозь сумерки Царев курган. Крест на нем, пережив войну, сейчас упрямо бодался с Бедой, двадцать лет душившей остатки людей и самой планеты. Не блестел, но торчал темным силуэтом, порой даря свои широко раскинутые плечи для ночевки крылатым.

— В чем суть дела?

Утиный Нос, представившийся Алексеем, выдерживал театральную паузу. Затянутость пока не нервировала, и Морхольд оглядывался, рассматривая новую локацию, куда занесла судьба-злодейка. Настроение с обеда накатило философски-наблюдательное и сентиментальное. Желалось интересной ночи, не менее интересного заказа и, пожалуй, набить кому-нибудь морду. Обстановка благоприятствовала.

Кабак, по нынешним-то временам, оказался вполне ничего. От почти ровных досок на полу до столов, практически одинаковых по размеру, и даже с не сильно ухайдаканными клеенками. За спиной кривого индивидуума, стоявшего за стойкой, красовалась самая настоящая... эта... как ее... инсталляция, точно. Большое зеркало с какого-то шкафа, убранное решеткой и с прикрученными полками. Стеклянными, само собой, с выставленными бутылями пойла, бытовавшего до войны, подсвеченными разноцветными лампочками. От вискаря до зеленеющего, аки травка в мае, типа, абсента.

Сразу за баром находилась сцена, крепко сколоченная из дерева. На ней, под расстроенную низкую гитару и стук барабана, дергались две девки. Они казались не совсем нормальными, с чересчур застывшими лицами и какими-то наростами на коже. Кожу Морхольд спокойно мог разглядеть почти полностью, одеждой красотки не отличались. Несмотря на холодок, крутились они в чем-то вроде купальников. И в ошейниках.

— Это мутантки, рабыни, — сказал Утиный Нос, — река же рядом, много уродов рождается.

— Эвон как, — Морхольд понимающе кивнул. В чужой монастырь лезть точно не с руки. — А вот этот весь ассортимент рыбного, мать его, четверга чего такой богатый?

— Река рядом, — повторил заказчик, — но я предпочитаю тут есть грибы, пусть и не вешенки ни шиша. Сомятина-то настоящая, а вот линь в последнее время все больше ядовитый.

— Везде сплошной обман, — посетовал Морхольд, — никаких моральных устоев и человеческих ценностей.

— Да и человеческого в людях маловато, — Утиный Нос покивал. — Вот, к примеру, и...

— Немного тепла и радости, мальчики? — проворковало сбоку.

Морхольд повернулся, искренне начиная злиться, и промолчал. Даже удивился.

На него, весело покачиваясь в ладонях хозяйки, смотрели сиськи. Красивые, полные, не меньше третьего размера. В количестве трех штук. С длинной блестящей цепочкой, продетой через три кольца.

Утиный Нос начал наливаться нехорошей краснотой, а Морхольд поднял глаза к лицу обладательницы такого богатства.

— Ушла бы ты от греха подальше, дщерь сатанинская.

Лицо вполне себе красивой мадам вдруг заметно побелело и дернулось. Продолжить Морхольду не довелось, очередное доказательство нарушений ядерно-митохондриальных взаимодействий из-за соседства с Рекой резво драпануло куда-то в темный угол.

— Эк, как ее диавол Сатана-то крючит со слова, от души идущего, — все же закончил Морхольд, удивляясь про себя такой реакции.

— Кгхм... — кашлянул его сосед.

— Что?

— В общем, ты точно подходишь для нашего общего дела.

— Логично, — Морхольд выудил из кармана трубку и начал набивать недавно появившимся в Кинеле чудом — настоящим табаком, — иначе хрен бы тут сидел. Но констатация факта мне нравится. Теперь хотелось бы конкретики, особенно по пункту «точно подхожу».

Утиный Нос чуть нагнулся, явно собираясь скрытничать. Удивляться не приходилось, не всегда услугами Морхольда пользовались честные и добропорядочные граждане с гражданками.

— Наш заказ находится в том месте, где вот так говорят постоянно.

— Да ну?! — поразился Морхольд. — В женской обители на заповедном острове, где свое прошлое, проведенное во грехе, замаливают красивые блудницы?

— Слушай, Морхольд, я же не шутить сюда пришел.

Тот хмыкнул.

— Да я тоже. Я вообще не понял, какого черта ты меня сюда притащил, вместо того, чтобы просто переговорить где-то у вас, например, у летунов.

— Тихо!

Заказчик оглянулся. Лицо его странновато дернулось.

— Нет никаких нас сегодня. И...

Морхольд поднял руку и оттопырил указательный палец. С глубоким кривым шрамом, с чуть грязным ногтем, торчащим из обрезанной перчатки-митенки с металлом накладок. Утиный Нос замолк, зачарованно следя за ним. Только сейчас, неожиданно, почуял странноватую штуку: явную опасность, идущую от бородатого типа, которого решил нанять для опасно-подлого дела. Говорили-говорили, не особо верил. А сейчас, вернув взгляд в глаза, не отражающие ничего и кажущиеся спокойно-пустыми, понял: опасно.

— Предлагаю договориться.

— Да?

— Хамить — здоровью вредить. Согласен?

— Да.

— Умница мальчик. Это я тебе нужен, а не ты мне. Сказать, почему?

— Да.

— Хрен ль ты дакаешь и дакаешь, а? Знаешь, что бывает с теми, кто слишком много дакает?

— Нет.

— Тому в рот птичка серит. В смысле, какает.

— Э-э...

— Ладно. Ты мне скажи, мил человек, а кто вон тот бородатый, что сидит и на меня зыркает. Только аккуратнее гляди.

Утиный Нос, вроде как что-то уронив, наклонился, оказавшись под столом. Вылез, аж покраснев, и сделал рожу.

— Хрен знает, в первый раз вижу.

Морхольд хмыкнул, прикурил и зачмокал, окутавшись сизым облачком. Не нравилось ему, когда вот так нагло и явно нарываясь его рассматривали. И кто? Как есть натуральный вайнах, чеченец с бородищей лопатой, смотрящий из-под нахмуренных густых бровей. Плащ-то у него экий — настоящий кожаный, с кого снял, интересно? Оружия не заметно, только в такой расклад Морхольд не верил. Вот ни на капелюшку не верил. Этим-то, нохчо, в таких вопросах доверять нельзя, у них всегда где-то припрятана остро наточенная ковырялка-резалка.

— Ты сам-то чего на него смотришь так нагло?

Утиный Нос явно занервничал еще больше. И из-за севшей неподалеку компании смельчаков-рыбаков, и из-за неизвестного громилы в дальнем углу, и из-за самой ситуации.

— Я? Мне положено. Сидит тут, рожа басурманская, пялится.

— Слушай, нам с тобой о деле бы надо...

— Вот не православный ты человек, дружище, — Морхольд ухмыльнулся, откинувшись в темноту. Только трубка подсвечивала красноватым усы, нос и немного — бороду. — У вас тут вон, какой орел сидит, как у себя дома, а ты мне за дело. Хрен с тобой, вещай.

Утиный Нос, суетливо повертевшись, устроился ближе к стенке, наклонился вперед, открыл рот.

— Уха, — клетчато-крепкогрудая поставила плошку с размаху, как гвоздь в сваю вколотила.

Морхольд выплыл из темноты с дымом. Наклонился, присмотрелся, принюхался. Расплылся в улыбке и довольно кивнул. И вернулся к себе, все же наклонившись к переговорщику.

— Есть не будешь?

— Помои. Потом поем, своего.

Не нравился он Утиному Носу. Отказываться от еды, сейчас? Ерунда какая-то, по-другому и не скажешь. Но рекомендовали, говорили, сделает все, как надо, стоит любых запросов.

— Надо попасть в монастырь. Забрать оттуда девчонку пятнадцати лет, рыжую, легко отыскать. И привезти ее к нам... ко мне, куда — позже расскажу.

— Угу, понял. Сейчас проясним пару моментов, и хоть прямо отсюда, копать-колотить, рвану спасать трепетную юную красоту.

— Почему спасать и почему красоту?

— Монастырь такой в округе один, бабы там прав никаких не имеют, их держат за скот и рабочую силу, значит — спасать. Пятнадцатилетние мадамы, как ни крути, молоды и хороши, вкусно пахнут даже в нашем дерьме и налитые, как яблоки летом. Конечно, красивая, раз такая молодая.

— Монастырь у нас не один, — Утиный Нос повел плечами. — Но то ладно.

— Всяких верующих, живущих вместе и славящих Господа по-своему, вокруг хватает, — Морхольд усмехнулся. — Три монастыря тут точно есть, еще две общины недавно появились, глядишь, скоро тоже станут монастырями. Тут работать надо, жизнь восстанавливать, вот они, как грибы после дождя, и растут. Но то ладно, неладно другое, чудак ты человек. С двумя монастырями, на этой стороне реки, даже если скрытно и тайно отправить группу наемников из ваших же, вы справитесь. А вот с Богатыревским — вряд ли. Да и не нужна вам войсковая операция, потому ты меня и хочешь нанять.

— Еще чего скажешь умного?

— Несомненно, — Морхольд вытряхнул пепел в тарелку, — девчонка вам нужна для шантажа. Видно, дочка кого-то из ваших же. Но это не важно.

— Почему? — Утиный Нос побарабанил пальцами по столу.

Морхольд, прячась в темноте, усмехнулся. Полезла правда наружу, надоело из себя пуганого беднягу корчить. Так и хочется ему свистнуть, чтобы раз — и двое из ларца, одинаковы с лица, тут как тут.

— А ты не бзди, дорогой. Я свое слово держу, если нанимаюсь. На кой хрен она вам нужна и кто такая на самом деле — накласть. Заплатишь просто больше — и все.

— Это с чего?

— С того самого. Вам с друзьями, или кто они там тебе, девчушка куда больше принесет. Я ж у тебя не прошу процент с дела, какое замутить решили. Сверху пятьдесят от двух бочек керосина, то есть, сам понимаешь, всего бочки будут в количестве трех. И, считай, девица у тебя в кармане.

— Да ты просто охренел, — Утиный Нос начал вставать, — в жопу пошел, паскуда.

И сел, чуть покраснев и сцепив зубы.

Морхольд, пошевелив ногой, только что пнувшей переговорщика в колено, ухмыльнулся.

— Знаешь, почему получил? Не знаешь, вижу. Ты — шестерка, желающая занять какое-то там место в вашем летном пироге. Да так, чтобы сразу сверху, аки сраная вишенка. И голова у тебя работает, как помпы у этой дерьмовой посудины. А помпы тут работают через жопу, потому тут так и воняет, что в трюме постоянно гниет что-то. Сядь, родной, угомонись и послушай меня.

Утиный Нос сел, ненавидяще косясь на Морхольда.

— Твой босс давно бы сообразил простую вещь. Слушай и мотай на... куда хочешь, мотай. Раз так резко потребовалось нанимать неизвестного никому человека, значит, девчонка пропала давненько. Разве что все думают, будто ее схарчила какая-то дрянь рядом с вашим аэропортом. А вам точно известно, что ее украли и толкнули монахам на Богатыре. А быстрее девку нужно доставать, потому как ее легко могут затрахать до смерти, они ж там ни разу не христианских взглядов. А затрахают по той простой причине, что это точно дочь кого-то из шишек Курумоча, избалованная, гладкая, белая и красивая, вряд ли что делать умеет. Нужна она им только для одного, а детишек у них не приветствуют, как слышал. Постоянно же находят на берегу неудачно выпотрошенных баб, правильно? И то верно, откуда там взяться хирургу или акушеру с гинекологом. Чистят девок, чем попало, тамошние коновалы. Значит, надо ее вытаскивать, пока не обрюхатили, глядишь, живая будет. А уж папка с мамкой за-ради дочки точно на все пойдут. Верно угадал?

Утиный Нос кивнул.

— Экий я молодец. Теперь, дружок, давай мне вон тот магазин с пятеркой, что у тебя в левом кармашке. Давай, не ведись. Мне пора делами заняться. И потом расскажи — где девку передать. Только учти, забирать ее нужно будет вместе с бочками, и чтобы в лодке был ровно один человек. Понял? Да ты просто молодец. Ну, давай, не жмоться, выдавай мне патрики в виде аванса. Невозвратного, сам потом со своих слупишь компенсацию.


Морхольд, довольно скалясь, шел к выходу. Утиный Нос коротал время за столом, тоскливо глядя в плошку с ухой, украшенной пеплом. Что-то, видно, было в хозяине «Скрябина», может, обижался, если гости не кушали до последней ложки. С чего бы заказчик вдруг взялся хлебать остывшее и воняющее черт-те чем варево? Может, извращенец?

Мимо прошла невысокая девчушка с пышными волосами до самой... самого... в общем, до самого зада, обтянутого чудом сохранившимися джинсами, задорно подпрыгивающего в такт шагам. Собрав волосищи в хвост, она решила подправить меню, нарисованное мелом на доске у стойки. Морхольд одобрительно кивнул и белым почти комиксам, и обтянутому джинсами, и вообще. Девоньку звали Такой, как он успел услышать, следя за бородатым чеченцем, следившим за ним самим и за этой любительницей рисовать.

Три прекрасные сиськи прощально кивнули у самой двери. Или не ему? Точно, не ему, бородатому вайнаху. Морхольд, не скрывая, положил руку на рукоятку мачете. Вайнах, совершенно не парясь, наполовину выпустил наружу широкое лезвие с желобком, как и думалось, спавшее где-то до поры до времени.

— На улице, — пророкотал одноглазый, стукнув по стойке обрезанным неведомым весьма серьезным калибром, — ругаться, резаться и драться не здесь.

— А мы и не собирались ругаться, дружище, верно? — Морхольд улыбнулся чеченцу. — Нахальные монологи с самолюбованием — это для других, серьезным мужчинам языком трепать не к лицу. А чтобы резаться, нужен весомый повод.

Тот пожал плечами и рукой показал — проходи.

— Баркалла, — Морхольд не удержался и ущипнул центральную сиську у замершей красотки. — Баркалла, милая моя, по-ихнему, басурманскому, это спасибо. До свидания, абрек Заур.

Нохчо еще раз кивнул и ухмыльнулся. Крайне знакомая и паскудная улыбка обещала немного боли, чуть больше крови и травмы, как минимум, средней степени тяжести. Очень знакомая ухмылка, Морхольд ее видел каждый раз, как брился, глядя в зеркало.

Утиного Носа Морхольд обманул. На ту сторону Волги он отправился только следующей ночью.


Прекрасна Волга при хорошей погоде... Морхольд, стоя на носу лодчонки, косился на никак не желающий растворяться туман, еще час назад висевший густой белесой полосой. В два роста человека, плотный и непроглядный, он окутывал все: берег, реку, камыш, небольшую бухточку.

— Не ссы, — хмыкнул лодочник Ерш, юркий тощий юнец с кожано-темными крапинами у скул, — ща разойдется. Я те грю, так и будет.

Морхольд, покосившись на него, не ответил. Поправил патронташ с жаканом и картечью и поудобнее устроил дробовик на локте, почти баюкая оружие.

Ерша ему подсказали найти еще в Управе, том огрызке пригородного поселка, что торчал у Рубежа. Мол, отыскать его просто так не выйдет, придется заплатить, но парнишка стоит потраченного. Даром что мутант — речник от Бо́га, как говорится. Ну или от лукавого, кто ж его знает.

Нашел, потратив половину магазина с пятеркой, экспроприированной у Утиного Носа. Увидел и понял — на ловца и зверь. Хорошо, раз мутант, а эти самые блямбы на роже ни о чем другом не говорили. Мутант сейчас — лучше некуда.

Про чертов монастырь чертовых сумасшедших, оккупировавших тот самый берег, Морхольд знал немного. Но в одном никто из рассказчиков ни разу не ошибся: там не терпели мутантов. Чуть что не так — ошейник, цепь, лопату, кирку, метлу в руки — и вперед, от темна до темна, изо дня в день. Сподобился накосячить — на правеж, к стене вязали и секли хлыстами. Хлысты тут, на реке, делали лютые, из соминых усов — длинные, гибкие, усеянные мелкими шипами-наростами. Видел Морхольд следы от них — у кого на плечах, у кого на спине, а пару раз — и на мордах. Не лицо — бревно, болгаркой обтесанное пьяными руками, рытвина на рытвине.

Паренек, выслушав, усмехнулся. Хорошо так, зло и мечтательно.

— Чо скалишься, шелупонь? — поинтересовался Морхольд.

— Радуешь ты меня, дядя, вот и улыбаюсь, смекаешь?

— А ты не дурачок часом, родной, радоваться незнакомому мужику? Или ты того, из этих, женских прелестей не любящи?

— А в хлебало?

— Да запросто, — сказал Морхольд и выдал запрошенное. Любимой левой рукой, с обычным результатом — ноги лодочника мелькнули над пристанью, и тот ляснулся в воду.

— Вопросы есть? — поинтересовался Морхольд у фыркающего и лезущего не на берег, а за ножом Ерша. — Или желаете и дальше упражняться в красноречии и неуважении к возрасту с сединами?

— Ну... — парень выбрался на берег ловко, и не подумав оскользнуться. — Вообще можно, но что-то от замечания в ухе стреляет. Тоже так хочу.

— Бонусом научу, как все сделаем. Так чего ты, шелопут непутевый, лыбился мне, как девке, что только с бани — и сразу голышом?

Ерш потер лицо справа, сплюнул на ладонь, всмотревшись в цвет слюны, и прищурился, явно пытаясь понять — как ухо работает. Потом кивнул на баул Морхольда.

— Вон там, в чемоданчике, судя по звяканью с шелестом, скобяной товар — небось, торгуешь?

— Типа того.

— А от твоих гвоздей с напильниками люди обычно себя как ощущают?

Морхольд сплюнул, понимая, что даже он сам устал трепаться.

— Обычно от моего товара люди заводят новую привычку. Помирать. Частенько, больно и некрасиво, раскидываясь мозгами, кишками и всем прочим по сторонам. Звучит пафосно, но уж как есть. Правду, юноша, говорить легко и приятно. Жестоко, мать ее, и справедливо.

— Ничего против не имею, — лодочник хмыкнул. — Особенно если такие, как братья.

— Не любишь?

Ерш хмыкнул и усмехнулся. Так жестко, что все встало на свои места окончательно.

— Они всех моих на корм рыбе пустили. Своей паскуде, представляешь? На моих собственных глазах.

О как, значит. Морхольд понимающе кивнул.

— А ты с монахами теми, выходит, работаешь? Не противно?

— Полезно, — парень нехорошо оскалился, — пусть их, месть — штука холодная.

— Да ты прямо гурман, как посмотрю. Кому они там кланяются?

— Говорю же — рыбе. Вернее, ей они жертвы приносят, регулярно. А вот кто у них за главного идет, не знаю. Тайн у ублюдков до жопы.

— Хорошо, — Морхольд покосился на качающуюся у пирса лодку, — посудина-то твоя вообще как?

— Разбираешься в судах, дядя?

— Нет, племянничек, разбираюсь в антиквариате. Она у тебя деревянная, что ли?

Ерш кивнул.

Имевшаяся в наличии хрень, явно по недомыслию названная лодкой, больше всего напоминала ботик Петра Великого из военно-морского музея в Питере. Видел его как-то в давно растаявшей молодости, на экскурсии. Напоминала в том смысле, что на этой фиговине явно переправляли через Волгу еще пламенных революционеров во времена царя Гороха.

— Да уж! — прокомментировал Морхольд. — Ты уважаешь и любишь антиквариат?

— Слышь, дядя, ты на мою подружку бочку не кати. Главное — не форма, а содержание. «Ласточка» моя так бегает — мало какие из алюминия с пластиком угонятся. Смекаешь?

— Движок, как посмотрю, у тебя из электрочайника, вентилятора и приемника на транзисторах?

Ерш улыбался все шире.

— Советский движок, главное — душевно шнур намотать и знаючи дернуть. Так идет — залюбуешься. Я от островных уходил? Уходил. Контрабанду гонял? Гонял. И везде имел почет и уважение.

— Ну-ну. Значит, по рукам, — Морхольд усмехнулся. Пацан ему нравился, как и его ласточка, давно должная гнить на дне. Осталось решить главный вопрос. — Значит, племянничек, ты этих утырков не особо любишь?

— Ненавижу.

— Хорошо. Раз так, то дело это для тебя — как бальзам на душу?

— Чо такое бальзам?

— Твою мать! — Морхольд вздохнул. — Как кусок сала с самогоном с мороза, да?

— Типа того... — лодочник задумался и почесал редкую бородку. — Стоп. Ты меня сейчас разводишь за просто так с тобой туда гнать, что ли?

— Вы тут, как посмотрю, до хрена рыбы жрете. И грибов поганых, вот они вам мозги и разжижают, — поделился выводами Морхольд, — я туда не с пулеметом же пойду. Ты знаешь, почему на тебя сам вышел? Ты, говорят, парень честный, без обмана, и слово держишь. Очень мне, понимаешь ли, неохота потом искать тебя с моим барахлом и ломать пальцы, не говоря об остальном.

— Я не крыса! — Ерш нехорошо прищурился. — Смекаешь?

— Да смекаю, не пыхти. Ладно, когда двинемся?

— Как туман опустится.


Ну, вот он и опустился. Да так, что сидели в по-осеннему сухих камышах и ждали, пока развеется.

— Не ссы, — повторил Ерш, — хорошо идем.

Шли они почти беззвучно, это-то и немного пугало. Что там этот водяной рукоблуд сотворил с движком, Морхольду было непонятно. Но никакого кашлянья с рычаньем, не считая запуска, пока не слышал. Так... поперхивание.

— Водомет у меня там, сам собирал, — поделился парень, — потому тихо и идем.

Шли на самом деле тихо. В смысле звука и скорости, что и заставляло нервничать. Реку Морхольд любил не особо — за не самую дружелюбную часть ее населения. От чертовых огромных сомов с раками до щук. При мысли о щуках ему становилось совершенно не по себе.

Лекарство от ненавязчивого, пусть и постоянного, страха он держал в руках. От картечи, как подсказывал опыт, никакое существо здоровее не становится. Хотелось верить, что длинные хищные бревна, два-три метра сильного тела под осклизлой чешуей, с поистине крокодильими мясорубками пастей, не пожелают сегодня покормиться рядом с ними.

Река дышала, окружая своей жизнью со всех сторон. Река, еще в сизо-блеклых клочьях расползающегося осеннего тумана, подкидывала лодку на неверной гладкости спины. Вода разлеталась перед острым, окованным сталью, носом Ершиного корыта, попердывающего с кормы выбрасываемой водой и крадущегося к тому берегу.

Река пахла чем-то странным, чужим и незнакомым. Широкой бесконечной водой, бегущей по делам предательски незаметно. Сырыми камышами, вымахавшими кое-где у берега и у островков выше самого Морхольда. Тяжелой густотой заилившихся плесов, ветром, тихим и влажным. Невысыхающим песком косы, горбом выпирающей посреди черного мутного зеркала. Гниющими мелкими водорослями и травой-рогозом на подтапливаемых берегах.

Звуки тут разбегались в стороны странно громко и обманчиво неуловимо. Раскатившееся несколько раз утробное клокотание шло, казалось, чуть ли не из-под лодки. Но прислушайся, так поймешь: кралось оно, перекатываясь погремушкой из сухого гороха, с почти невидимых лесистых берегов позади. Плеск постоянно двигавшейся воды не настораживал, убаюкивал, пряча в себе опасность. Такую явственную, таящуюся под холодной непроницаемой толщей, прячущуюся за плотными остатками тумана, льнувшего к воде.

Жах!

— Твою... — Морхольд развернулся к звуку, щурясь от неверного лунного света. Успел разглядеть бурун, взвихрившийся после сильного движения.

— Хвостом вдарила, — Ерш опасливо покосился вокруг, как-то странно наклонив голову, — охотится, щас само то... смекаешь?

Лодка не пошла более ходко, нет. Ерш остановил корытце, вслушиваясь и всматриваясь еще внимательнее. Плеск сразу стал сильнее, о борт ударило набежавшей водой, еще раз, рассыпалось обжигающе-холодными брызгами.

— Не стреляй, — шепнул парень. — Слышно.

И кивнул на берег вдалеке, едва подсвеченный луной, выползшей полностью.

Потом нагнулся, выпрямился, взяв со дна две длинных жердины. Одну кинул Морхольду. Уже поймав, тот понял — самая настоящая острога, рыбацкая охотничья снасть. С такой здесь, на реке, охотились давным-давно — били добычу покрупнее кованым острым пером с крюком-загибом в сторону, типа багра. На хрена оно сейчас? А, понятно, останавливать больших рыбин.

Морхольд проследил за качнувшейся острогой Ерша, указавшей куда-то вправо. Вгляделся.

Вода разбегалась треугольником, следуя за чем-то, прячущимся под водой. Разбегалась быстро, как будто в атаку на них шла подводная лодка. Быстрая и живая, мать ее, подводная лодка.

Парень пальцами показал — бить будет первым, Морхольд — вторым. Бурун разгонялся все больше, то ли идя на таран, то ли собираясь выпрыгивать из воды. Лодочник, отведя руку с острогой назад, ждал.

Метнул оружие он неуловимо быстро, умело, беззвучно. Темный металл не бликанул лунным светом, глухо ударил, войдя в воду стремительно и неотвратимо. Бурун сбился, начал пропадать... Морхольд добавил, выпустив древко, уже почти падая в воду, вцепившись в накренившийся борт. Ударил, сумев разглядеть темное и блесткое, покрытое наростами, ракушками и нитями водорослей. Вытянутое рыло, сужающееся к концу, уходило вглубь, ко дну. Морхольд не дал.

Острога не подвела, вошла всем металлом, до крюка, сразу за покатой, скользкой головой. Огромный хвост, не имеющий ничего общего с обычным рыбьим, жахнул напоследок, пропадая в пене водоворота, оставшегося после хищника.

— Сука, может, хоть отвлечет, — Ерш сплюнул, шмыгнул перебитым кривоватым носом.

— Чего?

— Грю, уйдет на глубину, кровью приманит еще кого из крупных. Вернее, настоящих крупных.

— А это малек, что ли, был, племянничек? И он живой, что ли?

Лодочник пожал плечами.

— Щуренок, не дорос еще до щуки-то. Да и чего ему помирать, если ты позвоночник не задел, смекаешь?

Морхольд даже не нашел, что ответить.

— Ща... — Ерш полез колдовать в движок, тут же заработавший сильнее. Дрожь передалась лодке, толкнула ту вперед.

— И часто ты вот так туда-сюда, и чтобы отбиваться? — поинтересовался Морхольд, недоверчиво косясь в сторону ушедшей рыбины.

И замолчал.

Бурунов было несколько. И все преследовали незадачливые «челюсти», почему-то уходившие поверху, еле виднеясь торчащим древком остроги.

— То и дело. Мне-то привычно... — парень хмыкнул и поднял еще одну стальную тыкалку. — И Дед-Водяной со мной дружит, я ему подкидываю постоянно что-то.

— Что? Кому?!

Ерш пожал плечами и, покопавшись, достал из кармана бушлата пачку карт. Бросил за борт.

— Грят, дед — азартный.

— Я хренею, — Морхольд вздохнул, — вы тут, смотрю, веселитесь, как можете.

— Мы-то? — лодочник как-то нехорошо фыркнул, тряхнув длинным хвостом черных волос. — Мы тут пытаемся не просто выжить, а воду себе назад забрать, смекаешь?

— А то.

— Хорошо. — Ерш заметно мотнул головой. — Ты что про монастырь-то вообще знаешь?

Морхольд хмыкнул. Знал-то не очень и много, не его вотчина, как ни крути. Слухи странные, правду сложно найти. В одном не сомневался: в Христа с Богородицей-заступницей монахи точно не верили, если и имелись у них кресты, так для вида. Раньше. А сейчас так вообще, говорил же лодочник, жертвы рыбе приносят.

— Не знаешь ни фига, — парень немного прибавил, видно, выжимая все силы из движка водомета, заставляя «Ласточку» трястись и вибрировать всем телом, — они же, выродки, не просто так свою тварь кормят в запруде, за монастырем. Прорыли ей ход до реки, но держат там, а у бережка — мостки. Большие, чтобы ненароком не достала. И, слышь, кран там, самый натуральный.

— И?

— Чо — и? Берут человека, трос у крана на конце распущен на хлысты, на них крючья наварены. Вгоняют их в бедолагу и над водой подвешивают. Рыба-то прикормленная, все их повадки знает. И начинает глодать того, выпрыгивая. А те приспускают и приспускают ниже. Настоятель, слышь, смотрит, как та жрет, и с того толкует, что им Глас изрек.

Морхольд кашлянул. Всякое ему встречалось на родной и исхоженной земле. От людоедов между Тургеневкой, захваченной огромной проплешиной болота, и Георгиевкой, селом-призраком, до разросшегося бора рядом с Бузулуком, где правил огромный медведь, ждущий жертв. Был и в разрушенном дачном поселке Раздолье, где гуляли стылый ветер, невесомые призраки и вполне ощутимые огромные пауки. И даже смог немного пройти по смертельно опасной и красиво-золотой Оборотной тропе у Отрадного. Про гадание на жрущей рыбе и останках жертв слышать пока не доводилось.

— Ты-то откуда видел?

Ерш фыркнул.

— Ты сбежал?

— Да. Один из трех, удравших с монастыря. Потому и торгую, работаю с ними, чтобы стать ближе. А потом...

— Ну?

— Чо — ну? Промыслю шаланду побольше, получу от них контракт на воду в бочках, своя-то у них дерьмовая, железом отдает, и песка больше самой воды. Куплю у летунов четыре бочки дизеля и одну — керосина, рулон обоев туда накрошу и гвоздей накидаю. Заплыву в приемник с реки и взорву все к херам. Ясно?

Куда уж яснее.

— А другие мечты у тебя есть, мститель? — поинтересовался Морхольд из вежливости.

— Да. Хочу нормальную яхту и уйти вниз по Волге, до выхода в море, смекаешь?

Надо ж какой Джек Воробей. Пардон, капитан Джек Воробей. Но мечта казалась основательной. Парняга, поделившийся из-за пулемета в бауле и намерений Морхольда прошлым, теперь казался куда серьезнее.

— Почти приплыли, — сообщил он.

Туман уже совсем рассеялся. Берег, пологий и топкий, спускался к реке огромным косым языком, темнеющим косматой спиной-горбом. Откуда-то из-за него тускло моргал свет.

— Там основные здания, стены с башнями, — Ерш сплюнул, поморщился, — а вон там пройдешь — и дальше двух ив, слева, отнорок. Там камыша немного, они его подрубают каждый день, аккурат лодке на тихом ходу зайти. А ты вдоль бережка, держись на светлые бустыли с двумя головешками камыша. Это вешки, гать показывают, типа, на старых мостках держится. Загребай только ногами тише, слышь?

— Спасибо, родной.

Морхольд опустил ногу вниз, наступил, вминая песок сапогом в чулке ОЗК. Земля... Уверенность, сила и вообще. Он ухмыльнулся.

— Пулемет умеешь снаряжать?

— Я много чего умею, смекаешь?

— Приготовь его. Пригодится.

— Здесь?

— Да хоть там, — Морхольд кивнул на черноту, откуда приплыли, — уверен прямо. Тебе сувенир захватить?

— Какой? — удивился Ерш.

— Ну, — Морхольд повесил на плечо дополнительный патронташ к дробовику, — голову чью-то? Руку, скальп, еще что-то. Принимаю заказ, пока не ушел. Заметь, безвозмездно, лишь следуя позывам моей доброй души, звучащей сейчас в унисон с твоей ненавистью.

Лодочник клацнул зубами, точно расплываясь в ухмылке. Нравился пацаненок Морхольду, чего уж греха таить, лихой был и человечный, сразу видно. Даром, что мутант.

— Есть там один редкостный говнюк, слышь? Здоровенно-жирная такая хреновина, как свиноматка, но бородатая. Братом Иннокентием кличут — гладкий, ухоженный, весь такой из себя, носит хламиду из красно-черного бархата с вышивкой. Убивать его не надо, — Ерш вздохнул, — а то план мой сорвется, я ж его подкармливаю левым товаром всяким, вроде, доверять начал. Меня ж никто не помнит из них, пацаном был, лет девяти. Он и не считает, сколько пацанов через него прошло... падла. Прикончишь — план накроется. А так — ничего не имею против членовредительства, смекаешь?

Морхольд усмехнулся в ответ и ушел в синюю осеннюю темноту.


— Поменяться бы... Достало тут торчать, — детина с двустволкой прохаживался под козырьком, накрывающим низкий пирс. — Илюх, смениться бы, а?

Илюха не отвечал, прикорнув и дымя у черной дыры, ведущей внутрь. Ворот тут не случилось, стенки, ничем не закрепленные, светлели торчащими каменюками, переплетенными корнями ив, разбросанных по берегу тут и там. Знавал Морхольд такие вот пещеры, в Жигулях их хватало. Тут, конечно, не известняк, но, к гадалке не ходи, пещерка-то не вся рукотворная.

— Илюх?

— Да угомонись ты, Вась. Только вышли, меняться, сам знаешь, через три часа, не раньше. Если не позже.

— Чо?!

— Не чо, а ночное бдение у дуроломов, их же охранять нужно.

— Твою мать!

— Давай, это, покемарим по очереди, что ли?

Морхольд ухмыльнулся. Ну, а чего, парни работают расслабленно, самое то. Интересно, куда ушлый Илья пойдет...

— Я — отлить и на боковую.

— А чо ты опять первый?! — возмутился Вася.

— Мне в самую жопу тут стоять, перед рассветом. Тебя берегу.

— Ну да, точно.

Морхольд потянул нож, небольшой, специально для такого скрытного дела. Ты, Илюшенька, сюда писать пойдешь?.. Не, Илюша решил сходить пи-пи в другую сторону. Да и ладно.

Прячась в тени, вжимаясь в мохнатый бок кургана, приютившего лаз к странным сектантам-монахам, Морхольд добрался до темнеющего входа. Металл на ремне дробовика, обмотанный изолентой, ни разу не звякнул, в черноту, незамеченный и неуслышанный, он канул быстро, как и собирался.

Внутри думал застать сырое тепло обжитого подземелья. И ошибся. Плошки с жиром, чадившие горящими тонкими языками, отражались в изморози стен. Настоящей изморози, без дураков. Что за?!

Тепло Морхольд любил, холод — не особо, так что выходил на сегодняшнее дело, одетый вполне основательно. Старая подружка — куртка, черная вязаная шапка-маска, рабочие перчатки с прорезиненными пальцами, перчатки-митенки со вставками, свитер под горло, даже портянки намотал теплые. Как в воду глядел, если такое можно сказать про это проклятое место. Почему проклятое?

Воздух, чуть отдающий теплом и шедший изнутри широкой подземной кишки, нес мерзость. Годами копившийся гной пролитой крови, перемешанной с мучившейся плотью, такой ощутимый, что Морхольд даже замер на несколько мгновений. Потряс головой, понимая — просто реакция организма на толщу земли сверху, рефлекс обычного человечка, живущего внутри каждого, на темноту и ожидание обязательного страха. От Ерша услышал немного, до того на берегу с людьми переговорил, вот и прет адреналин наружу, заставляет ждать плохого.

Светильники тут служили маяками — не иначе, чтобы не растеряться, куда наступать. Пол за сколько-то лет существования чертова места выгладили ногами — куда там асфальту. Шел спокойно, не спотыкаясь и не шумя. Дробовик стволом вниз на ремне через грудь, нож в руке, готовый к броску, тихо и споро, вперед да вперед, чоп-чоп.

Непонятное попалось после второго поворота, убегавшего вглубь кургана и раздваивающего ход. Оно торчало на стене, подсвечиваясь снизу самой натуральной кованой жаровней, трещавшей полешками, политыми чем-то густым и смолистым. Пахло непонятное неприятно, а выглядело еще хуже. Что это — Морхольд понял почти сразу.

Снятая кожа. Человеческая. Набитая изнутри чем-то вроде сена и со странно изуродованной и пришитой головой, по пояс выросшая из стены. На нормальное лицо рожа, удивительно живо смотрящая прямо на проход, не походила вообще. И не была мордой мэрга, рыбочуда, которые появились после Войны. Да и не было у мэргов рогов бараньих, как у висящего на стене создания-химеры. Рога поблескивали полированными выступами от пламени жаровни, черные непроглядные глаза, отлитые из стекла, мерцали красным внутри, отсвечивая. Кривой длинный рот, приоткрыв по-лягушачьи длинные губы, показывал самые кончики костяной пилы за ними. Руки с чересчур длинными пальцами, украшенными острыми вшитыми когтями, как бы предлагали сделать выбор, развернутые пригласительным жестом в обе стороны.

И темнел знак, намалеванный на груди. Явно угадывающаяся волна и торчащая из нее пятерня с обрезанным мизинцем.

— Вы тут совсем больные на голову, — поделился Морхольд, рассматривая хренову достопримечательность. — Это ж как в трэшаке каком-то, фильм категории «Б», мать его.

Из левого отнорка, докатившись эхом, достало уши нестройным и низким гулом. Из правого просто тянуло морозцем. И даже сильнее, чем раньше. Ход, верно, убегал еще ниже. Но почему так холодно?

Значит, справа делать нечего. Пленников и рабов никто на леднике держать не станет. Припасы, может, еще что-то, что можно хранить в мерзлоте. Не должно тут такой быть, и...

Звук пришел оттуда. Из непроглядного зева, на самом входе расцвеченного настоящими ледяными цветами-узорами, тянущимися из коридора наружу. Звук, низкий и басовитый, странно манящий двинуться туда, Морхольд едва уловил. Дрожь прокатилась по всему телу, пробирая морозными иголками от ушей до пяток. Звук повторился, такой же тянущий к себе.

Морхольд сглотнул, косясь на собственную ногу, ответившую призыву почти неуловимым напряжением мускулов. Он вдруг словно отделился от самого себя, безвольно наблюдая со стороны за творившимся.

Звук дотянулся еще раз, настойчиво и неотвратимо, охватывая отовсюду и проникая в каждую клеточку тела. Странный, страшный и одновременно притягательный. Дающий надежду на что-то очень нужное, там, внизу, под тяжестью кургана прячущееся от непонимающих и глупых взглядов обычных людишек, что не оценят всю глубину дара.

Многое было в нем, все перекатывающемся в голове Морхольда и внутри его неожиданно заледеневшего тела. Настолько сильное и стоящее чего угодно, что хотелось бежать на зов. Там, невидимое пока, давно ждало его, неприкаянного бродягу и убийцу, что-то настоящее и нужное. Что-то настолько верное, что это стоило хотя бы попытаться увидеть и понять, принять и растворить себя в нем. В обжигающе ледяном и одновременно живом, способном подсказать что-то крайне необходимое.

Цель. Его, Морхольда, цель.

Он сделал шаг, чем-то скрежетнув обо что-то. Какая разница?

Темнота, смотревшая на человека, стоящего у распутья, не пугала. Просто звала присоединиться к тем, кто уже прошел этой тропой и стал другим, получив цель, служение и правду. Обо всех и всем. Война? Беда? Наказание Господне за грехи? Все верно, так и есть. Наказание, несправедливое и жестокое, посланное вместо прощения и добра, так долго обещавшихся Его служками, водившими людей за нос. Война показала настоящее лицо Света и очистила дорогу для открывших настоящий путь. Беда только помогла понять всю глубину обмана и честность того, кто так долго занимал свой ледяной престол на непроглядно-черном озере, вцепившемся в него льдом своих пут, озере, переливающемся антрацитово-мертвым зеркалом под острыми бриллиантами нависших со сводов бескрайней пещеры сталагмитов...

Рука вспыхнула пламенем — не ледяным, прячущим в себе странную и неживую жизнь, нет. Вспыхнула горячим и обжигающим огнем, вцепившимся в мясо с кожей даже через перчатку — от накалившегося на жаровне ножа, опущенного одурманенным Морхольдом.

Тот привалился к стене, выпустив малиновый от жара клинок. Вцепился почти обожженной рукой в ледяную землю и камни, раскинул пальцы пауком, остужая и бормоча про себя что-то давненько забытое. К кому и зачем он обращался — спустя несколько мгновений даже не вспомнил. Но липкая черная паутина, раскинувшаяся перед глазами и в голове, треснула льдинкой первых заморозков, звонко лопнула и рассыпалась.

— Не, мне точно налево, — Морхольд поднял почему-то полностью почерневший нож, еще не остывший и прячущий внутри почти неуловимо вспыхивающие багрово-алые искорки. — Прости, дружок, но тебя я с собой больше не возьму. Что-то не то с тобой.

В левый проход, рокотавший эхом, возможно, от того самого бдения, Морхольд почти забежал. Совсем неладное творилось тут, почти в двух шагах от нормальных людей. Что-то чересчур темное и странное. Он шел вперед, почти не скрываясь, вдруг поняв простую вещь: ему очень хочется взять и покрошить местных в капусту. За что?

Ответ пришел сам по себе.

За их собственное, очень ощутимое зло.

За службу ему.

За жертвы для него.

Если есть на свете что-то выше человеческого материализма, Господь Бог Саваоф, Аллах или Будда, то они не станут просить жертв. Зачем, если они и так могут взять все необходимое? Жертвы приносят не Богу. А другому.

Шаги он услышал загодя. И вжался в густую тень между двумя светильниками. Дальше, вроде бы, начинались те самые жаровни. Но пока...

Те, на причале, были с виду обычными наемниками. Младшими братьями-дружинниками, не иначе. Этот... это существо, служившее зову из ледяной бездны, выглядело, как в кино. Его скрывало что-то черное и просторное, с капюшоном, смахиваюшее на самую настоящую рясу с клобуком, правда, со светлым узором, бегущим по рукавам и краю капюшона. Зачем существо шло в сторону Морхольда, того не волновало. Заказ заказом, но кипящая внутри чистая ярость просила выхода.

Шею свернул тихо и спокойно, как куренку. От тех вреда порой больше, когда зубками хватаются за руки. Куры пошли последнее время так себе, яиц маловато, мясо жесткое, а вот жрать любят все больше мясцо. А тут — цоп, хвать, хрусть, ох-х-х, хлюп — и все.

Хламида подошла, спрятав под собой все снаряжение Морхольда. А вот о таком необходимом допросе он вспомнил немного позже. Ну не беда, разберется. Тело отволок к распутью и закинул туда, откуда выло холодом и зовом. Только сейчас, если и пробирало, то не до мозга костей и желания бежать к нему. Хрена лысого, обойдешься.

Назад он шел торопливо, но осторожно. До жаровен оставалось немного, скоро весь он, как есть, окажется на свету. А заподозрить в нем чужака легко, вон, что у этого с рожей-то... Надо же до такого додуматься?!

Борода, длинная, по грудь, разделялась напополам выбритым посередке подбородком и подстриженными волосищами, висевшими вниз, как соминые усы. Чушь какая, а? Вместе с узором — той еще мешаниной из рыб и черепов с рогами, заставляла сомневаться в нормальности чертовых сектантов. Монахи, твою за ногу, ведь придет в голову так назвать их.

Бдение перекатывалось читаемыми вслух странно звучащими словами, шиворот-навыворот повторяющими и без того сложный церковнославянский. Морхольд и понял-то все это лишь по едва угадываемым обрывкам слов. А кому служили, читая Писание задом наперед, он знал еще с детства. Из статей в желтой прессе, где еще упоминались обязательные пентаграммы, козлиные черепа и принесенные в жертву девственницы. И оргии.

Оргий тут не наблюдалось, насчет девственности уверенности не было, только вот чернявую девчонку, приколоченную к той самой пентаграмме, уже с ног до головы покрывали мелкие и обильно текущие даже в холоде порезы. Заканчивался псалом, и служивший проводил ножом. Чернявая уже даже не кричала, чуть вздрагивала вслед разрезу — и все. Морхольд, старательно обойдя вход в большую пещеру, сцепил зубы. Воздух тут, чуть прогревшийся от жаровен и дыхания, пах свежей кровью густо, как на скотобойне или в разделочном мясном цеху.

У дальней стенки, притянутые веревками к кольцам в камне, дергались блестящие от пота тела. Еще живые, с темными и светлыми головами, мужики и бабы. Рыжих не наблюдалось. Совсем. Стоило идти и искать.

— Брат, ты куда-то торопишься? — донеслось из-за спины.

Морхольд замер, придержав дробовик. Может, прокатит, не заметит оружия?

— Брат Иннокентий просил меня, слабосильного, зайти к нему с девкой грешной из Курумоча.

— А оружие зачем тебе, брат?

— Вы же, братья оружные, все здесь, бдение охраняете.

Морхольд обернулся, из-под капюшона глядя на темнеющего в проходе охранника. Утиный Нос говорил — тут общаются между собой, как полоумные, ровно из сказок. Прокатило?

— Верно, — силуэт шевельнулся. — Помогу тебе, братие, не против?

— Истинно благодарю тебя. Не возьмешь ли оружье мое, непривычно с ним.

— Конечно. Давай-ка сюда, брат.

Морхольд передал дробовик. И чуть отодвинулся. Удар у него есть один, больше шансов судьба не подкинет. С собой три гранаты, мачете, два ПМ и по четыре магазина для них. Недооценил он сраных ублюдков, что ли?

— Пойдем, — кивнул дружинник. — Покажу, где она, и провожу к брату Иннокентию.

Морхольд, стараясь не задеть металлом о металл под балахоном, шел сбоку и чуть впереди. Вслушивался, как мог, пытаясь различить момент выстрела его собственного дробовика по нему же. Пока почему-то такого не наблюдалось. То ли судьба все же благоволит, то ли все еще проще: не верят упыри в опасность одного человека и в проникновение сюда чужого. Стало быть, удалось уподобиться одному из сектантов-начетников, прячущих рожи в тени капюшонов. Бывает польза и от такого идиотского маскарада.

А вот интересно — как же они себя могут называть такими именами, не воротит ли с души от имени, носимого многими папами?

Охранник не разговаривал, пылил себе чуть сзади, иногда утыкаясь в спину Морхольда стволом. Специально либо случайно, роли уже не играло. Если приведет к Иннокентию, даже заподозрив что-то, дело свое сделает. А на месте разберутся. И никакого фатализма. Так и так пришлось бы Морхольду брать «языка», ломать пальцы, ножом тыкать, заставляя вести к кому-то, кто точно знает судьбу девчонки. А с фанатиков мало порой возьмешь, те лучше сдохнут, чем расскажут нужное. Знаем, проходили.

Ноги застучали о бетон пола, поднимавшегося все выше, жаровни сменились редкими лампами. Подземелье заканчивалось, превращаясь в нижние этажи чертовой обители. Именно чертовой, тут Морхольд не сомневался, никто и не думал прятать свою веру. Стены, уже не земляные либо каменные, а нормальные, покрывала художественная, мать ее, роспись. Такая, что хотелось, не меньше, чем Ершу, выжечь тут все к едреной матери.

Красный семиглавый дракон, поднимающийся из темных вод.

Блудница с карминовыми кончиками грудей, пьющая красное из черепа.

Петр, висящий вниз головой на перевернутом кресте и накрытый собственной кожей.

Мария Магдалина и римские солдаты, блудящие на отваленном от пещеры камне.

Война и Беда впрямь сделали людей честнее и свободнее. Выпустили наружу таившееся до поры до времени дерьмо и даже свели подобных вместе. Тут несколькими бочками солярки и керосина проблему не решишь. Тут нужен хороший наемный взвод, и обязательно — с огнеметчиками. Самое честное решение для честных людей, честно приносящих человеческие жертвы томящемуся на ледяном озере Коцит.

— Направо, брат, запамятовал? — медово поинтересовался провожатый. И, как бы невзначай, ткнул стволом под ребро. Ударился о твердое, отозвавшееся металлическим стуком, замер...

Спокойная сытая жизнь вообще вредна. Притупляет навыки с рефлексами. Морхольд ударил левым локтем снизу и вверх, ломая челюсть. И добавил металлом накладок митенок, вбил костяшки в кадык, ломая горло к хренам собачьим. Хватит включать стелс-режим, надоело.

Да и вон, аж красная дорожка бежит вдалеке. Интересно, к кому она его приведет, а? Щас посмотрим. Пока еще не совсем труп? А впихнем его вот сюда, дверь-то не заперта, засов, щеколда, открываем и...

— В рот тебя конем, — Морхольд вздрогнул от пробежавшей по спине дрожи. — Уроды.

Дыба. Очаг на полу, выложенный камнями, прямо под ней. Хрень, похожая на вертел, установленная на колеса от тачек. Клещи, хлысты с крючьями, киянки, острый металл всего подряд, от садовых ножниц до никелированной стали хирургических инструментов. И пятна, старые и новые, бурые, коричневые и красноватые, до конца не стертые с пола.

Он пихнул умирающего и хрипящего охранника в угол, взял кувалду и размозжил ему колени. Мало ли, стоило перестраховаться. Ну и заодно раскрошил обе челюсти. Поправил балахон, перекинул дробовик за спину и вооружился АКСУ охранника, забрав подсумок с магазинами. Нормально, повоюет. Бдение еще идет.

Неладное Морхольд заподозрил, только войдя по дорожке в развилку основного хода. К стене, размазав красное, привалился охранник, заливший все кровью из вскрытого горла.

— Интересно... — поделился Морхольд и дальше шел осторожнее. Мало ли, вдруг там, впереди, ждет неведомый мститель, что легко примет его за одного из местных.

Так... Кровь с клинка вошедший не вытирал, а если и вытирал, то не очень тщательно. Капля тут, капелька там и еще одна, видать, последняя — у очень уж добротной двери.

Ничего страшного Морхольд не углядел, как ни старался, в прицельную рамку АКСУ. Приклад к плечу — и пошел внутрь через алые портьеры, закрывающие вход, чуть колышущиеся от сквозняка из вентиляции. Бархат тяжело и сыро качнулся, едва не прижавшись к лицу, чуть разошелся, выпуская наружу еле уловимый вздох — как стон, как выходящий из разрубленной трахеи воздух. Пахли портьеры дымом, табаком, жареным и сырым мясом, недавней кровью.

Внутрь возможной берлоги брата Кеши Морхольд почти втек, не шумя и ничем себя не выдавая. Прямо, по сторонам, шаг в сторону, пригнуться, стволом перед собой... Что у нас тут?

Самый настоящий кабинет — точно резиденция губернатора или офис нотариуса. Бывал в таких Морхольд до Войны, еще тогда поражаясь человеческой гордыне, глупости и чванству. Полированный огромный стол, деревянные узорные панели по стенам, ковер в палец толщиной на полу, кресла с золотом — таким только во дворце стоять. По стенам — полки с огромными папками, какими-то мещански-блестящими безделушками, от графина с пробкой-рюмкой до малахитового письменного прибора вдобавок к стоящему на столе. Роспись по стенам шла куда тоньше и художественнее, чем в коридорах, да и тематика оказалась странной. Все бесы да бесы, искушающие плоть... тонких и очень женственных юношей. И даже искусивших до состояния, когда хотелось сплюнуть и пройтись по стене очередью, наблюдая содомский грех между поистине ангельским отроком и двумя свиноподобными демонами, на лицах которых явственно угадывались раздвоенные бороды братьев-сектантов.

А в самом большом бесе, сидевшем в высоченном кресле и придерживающем за золотые кудри истинно херувимчика, устроившего лицо между бесячьих ляжек, легко узнавался хозяин кабинета. Точно, он, сейчас примотанный к настоящему почти трону из красной кожи и дико косящий на Морхольда розовыми глазами, хрипя сквозь кляп. Розовое? Капилляры лопнули, воздуха не хватает, вон, мокрое от пота лицо аж побагровело. Потерпи, милок, дядя Морхольд еще не закончил.

Дверь не подпирать изнутри, просто устроить небольшую сигналку из того самого графина, кое-как пристроенного на ручку. Вот теперь можно и назад.

Так, двое крепких ребят по бокам от стола — мертвые? Точно, аж заколодели от выпущенной крови. Жестко и красиво кто-то отработал, право слово, Морхольд с удовольствием и завистью покачал головой. Сел на край стола, отодвинув самую настоящую бейсбольную биту с красовавшейся на ней надписью «Стимул», и кивнул брату Иннокентию:

— Пообщаемся?

Тот кивнул в ответ, прямо-таки вместе с синеватой краснотой наливаясь пониманием. Морхольд оправил свой балахон и взял в руки «Стимул»:

— Начнешь орать, вот им и по башке. Понял?

Иннокентий кивнул. Надо было поощрить желание поговорить, и Морхольд вытянул кляп.

— Здравствуй, Кеша.

— Здравствуй, брат, э-э-э...

— Не брат ты мне, гнида заднеприводная, — хмыкнул Морхольд, — понял?

— Да.

— То есть, собственную заднеприводность признаешь, аки грех, нутро твое пакостное терзающий?

— Да.

— Ясно, — Морхольд понимающе кивнул. — Это кто тут так пошалил?

— Кавказец какой-то. От островных пришел, пригрозил, что если жадничать впредь буду, вернется и кишки мне выпустит. Так и сказал — не фигурально, а фактически.

Морхольд даже удивился. И огорчился. Ну, явно не топтались в округе сразу несколько боевых кавказцев, да еще пришедших с того берега. Вот ведь как интересно оборачивается встреча в кабаке.

— Бородатый такой, с кинжалом?

— Он самый.

— По-русски говорит чисто и литературно?

— Э?

— Не «эй ты, ышак, суда иды, мат тваю», а чисто и понятно, с красивыми оборотами вроде сравнения фигурального и фактического?

— Да.

— Ясно.

— А ты кто?

— Боишься меня, голубок?

Иннокентий шмыгнул носом, блеснул глазами. Со всеми его габаритами, хреновым красно-черным бархатом и пакостью, нарисованной на стене за спиной, смотрелось уродливо. И отвратно.

— Боюсь.

— Правильно делаешь. Девочка рыженькая, у летунов уворованная, здесь, жива-здорова?

— А чо ей сделается? Она ж не траханная, отец-настоятель ее к жертве готовит.

— Так бдение у вас там вовсю идет, чего не пожертвовали?

— Там просто баб пластают, — дернул губой Иннокентий, — их драли тут всем кагалом. Жертва — она же...

— Какими разговорчивыми становятся садисты, если привязаны и уже знают, что все может быть плохо, да? — поделился Морхольд. — Щас пойдем рыжую выручать. Ты ж мне поможешь?

— Помогу, помогу, ты только не убивай.

— Не буду, — совершенно честно пообещал Морхольд, — пули на тебя жалко.

Иннокентий шмыгнул носом и не ответил.

— Тебе не страшно так-то вот верить? — Морхольд пальцем ткнул в роспись. — А, человече? Смола же ждет, муки адские, не иначе.

— Меня не ждут, — Иннокентий ухмыльнулся, на миг став самим собой, настоящим, уверенным в правоте, никого и ничего не боящимся. — Я служу.

— Ну-ну. Сколько еще бдение ваше будет людям кровь выпускать?

— Час.

— Отлично, нам хватит. Там же все ваши братья, снаружи только посты остались? Приятно иметь дело с убежденными идиотами, верящими во всякую хрень и выдумывающими обязательные ритуалы. Ладно, нам с тобой вниз же идти придется? Ну и хорошо, готовься.


Готовился, в основном, Морхольд. Отыскал в хозяйстве прочный шнурок и драгоценнейший моток скотча, достал из-под балахона эргэдэшку, примотал брату Иннокентию между лопаток. Шнурок — к кольцу, усики ослабил, конец импровизированной растяжки, разрезав бархат на спине, продел наружу и взял в руку. В другую на всякий случай взял «Стимул». Что дробовик, что АКСУ палят с грохотом, а ему еще девчонку выводить. Так и отправились по делам.

Назад спускались быстро, хотя и осторожно. Брат Иннокентий очень уж неуютно ощущал себя с гранатой на спине. Морхольд не удивлялся, оказаться на месте сектанта ему совершенно не желалось. Всякое же бывает, запал старый, раз — и сработает. Мало того, что все в труху, а вдруг потом есть еще что-то? Убежденности-то в собственной судьбе на Суде в голосе Иннокентия не слышалось, как тот ни старался.

Они свернули перед проходом на самые нижние ярусы. Тут-то и пришлось поработать битой, заставив хрустнуть голову сторожа из братьев, сонно вскинувшегося при виде старшего. Иннокентия неожиданно вывернуло, что удивило Морхольда просто до неприличия.

— Экий ты морально слабый, — он пнул сектанта, — значит, как кого рыбе скармливать, так нормально. Как вашему мозги выпустили, так блюешь.

— Пощусь за три дня до толкования Гласа, — шмыгнул носом Иннокентий, — настоятель все заставляет ходить на допросы, на тренировки, а я...

— Ты ж мой бедный, — посочувствовал Морхольд, — могу помочь потренироваться. Хочешь, пару пальцев отрублю?

— За что?!

Морхольда дернуло взяться за мачете и просто срубить ему башку. Так дернуло, что еле удержался.

Дверь к искомой рыжухе он открыл со странным ощущением недоверия ко всему, так хорошо идущему. Толкнул перед собой Иннокентия... Гулко треснуло, заставив того сдавленно охнуть и завалиться вперед. Морхольд едва успел отпустить шнурок и отодвинуться.

— Ша, Маша! Я Дубровский, мать твою!

— Кто?!

— Говорю, послали меня за тобой с Курумоча!

— Врешь!

— Да елки... — Морхольд начал злиться. — Вот мне больше делать не хрен, кроме как сюда по собственному желанию приходить. Знаешь Леху с утиным носом?

— Селезня?

Видать, знала.

— Заходи.

Морхольд скользнул внутрь, пробежался по ней глазами. Ну да, рыжая, вся в веснушках, от шеи и вниз, по крепким грудкам, животу и...

— Слышишь, пялиться хорош, Дубровский!

— Кто?

— Твою мать! — девчонка топнула ногой. — Я — Маша, ты, сам сказал, Дубровский и...

— Морхольд я, — вздохнул тот. — А насчет Дубровского было неверное цитирование в качестве идиомы.

— Ты ж из старых... — протянула рыжая Мария. — Ясно.

— И чего сразу — из старых?! — Морхольд осклабился. — Давай, одевайся.

Стащил с себя балахон и отдал ничуть не смущающемуся и весьма храброму созданию. Однако, особа так особа.

— Как выбираться будем? — поинтересовалась пленница.

— Ногами, — Морхольд, распоров рясу Иннокентия, все еще лежавшего без сознания после столкновения с толстостенной миской, отцеплял гранату. — Ты откуда оружие в виде посуды взяла, дите?

— Сторож дал. Принес поесть за возможность порукоблудить.

Морхольд кашлянул.

— Что? — Маша покосилась на него, старательно обматывая ноги срезанными у Иннокентия рукавами. — Приперся и говорит — я тебе еду, а ты вон туда сходи. По-маленькому. Ну, и оставил мне кашу.

И мотнула головой на дырку в полу.

— Не зря господь в свое время спалил Содом с Гоморрой, — Морхольд сплюнул, — только от того меньше больных на голову не стало. Слушай, кстати, ты ж его раньше видела?

И пнул Иннокентия.

— Да, — Маша вдруг закостенела лицом. — В соседней камере мальчишка сидел, он к нему ходил. Тот кричал постоянно, все пять дней, что я тут. А сегодня его на бдение увели.

Морхольд не ответил, поиграв желваками. Убрал гранату и повертел в руках шнурок. Хмыкнул и поднял «Стимул».

Иннокентий пришел в себя точно в тот момент, когда ему снова запихали в рот кляп. И явно не порадовался холодному воздуху, льдисто кусавшему его заголенное ниже пояса тело. И, возможно, что-то заподозрил, начав ерзать и громко мычать.

— Переживает, — Морхольд прижал голову сектанта к полу ногой, — люблю такие моменты. Просто воплощенная справедливость. Ты не хочешь отвернуться?

— Не-а, — Маша оскалилась. — А почему тут «Стимул» написано?

— Давняя история с палками сержантов в римских легионах, — проворчал Морхольд, примериваясь битой, — не рычи, Иннокентий. Можешь воспринимать собственный «стимул» в собственном ректуме как стимулирование простаты. Тебе по возрасту положено, а убивать тебя, как и говорил, не собираюсь. Пуль жалко. Ну, вот тебе и воздаяние. И не благодари.

Хрустнуло, страшно и влажно. Иннокентий высоко взвыл и затих, завалившись на бок. Деревянно стукнула об пол ручка биты.

Грохотать в нужной стороне начало, когда они добрались до первых жаровен, подсвечивающих спуск вниз. Били в пяток стволов, все автоматические, патронов не жалели.

— Интересно, — Морхольд прицелился в темноту, — и кто же у нас такой наглый? Знаешь, что, Марья?

— А?

— Подозреваю почему-то, что это за тобой.

Та только пожала плечами.

— Это, наверное, даже хорошо. Для тебя.

— А для тебя почему нет?

— Ну, вот так вот.

— А-а-а, поняла. Тебя же не отец сюда отправил.

— Именно.

Маша еще раз пожала плечами.

— Ты же все равно меня спас.

— Тоже верно. Ладно, пошли потихоньку вперед. Боюсь, если попробуем выбираться наверх, ждет нас смерть лютая. А тут, мало ли, вдруг повезет.

Впереди грохотало даже сильнее. Рвались гранаты, несло паленым и горелым. Морхольд постоянно оглядывался. Оттуда, со спины, слышался бег. Дерьмовая ситуация, мать ее...

— Стоять!

Дым заволок впереди все, и стрелять на голос не стоило. Тем более, не разобравшись.

— Маркин! — завопила Маша. — Маркин, это ты?

— Сюда быстрее дуй!

— Я не одна, но он свой!

— Быстрее!

Морхольд вздохнул и дунул. Почему-то вдруг стало ясно, что оплаты за заказ ему не видать.

Но он ошибся.


— Селезнев раскололся быстро, — Машин отец, сидя в большой бронированной лодке посреди Волги, тяжело смотрел на Морхольда. — Идиоты решили взять власть в свои руки через шантаж. Но прокололись на месте встречи.

— Дырки в полу? — поинтересовался Морхольд.

— Уши в стенах. Донесли поздновато, это да. Так что, вроде бы, мне тебе надо отплатить, как и твоим нанимателям, — вздернуть или утопить. Но все же ты спас Машу.

— Он такой, — кивнула рыжая, — он молодец, мне понравилось. Давай не станем его топить, пап?

Лось, главный инженер Курумоча, кивнул. Дочка, видно, пошла в маму, папка у нее оказался высоченным блондином с проседью, серебрящейся в голове.

— Ты — удачливый сукин сын, Морхольд. Тратишь только себя на ерунду, мотаешься взад-вперед, людей убиваешь.

— Уж как есть.

— Хорошо. Я предлагаю тебе одно очень интересное дело.

— Внимательно.

— Дочка, прогуляйся, посмотри, чтобы тот шкет, как его, Ерш, снова не пытался удрать. А то, если ребята заметят, могут ему что-то сломать. Он сейчас потребуется целым.

Морхольд набил трубку и задымил.

— Вверх или вниз?

— Вверх. До Димитровграда.

— И чего там?

Лось пожал широченными плечами.

— Там явно переизбыток хороших мозгов. И одного очень умного человека в ближайшее время выкрадет и повезет сюда, к островным, тип вроде тебя. Человечка нам бы нужно перехватить, отобрать и доставить в Курумоч.

— Оно мне зачем?

Лось усмехнулся.

— Ты же не хочешь стать врагом нашей летной коммуны? Плюс — все, запрошенное через Селезня у наших подонков, пойдет тебе в оплату. Да и сверху накину, не переживай.

Морхольд погонял дым по носоглотке, выпустил и задумался. Топливо ему было сильно необходимо для одного дела. А рискнуть еще раз? Хм... есть резон.

— Мне нужны данные.

— Вот так и думал, — кивнул инженер и усмехнулся еще шире, — они попадут к тебе перед отправкой. Пока могу только сказать, что тебе явно будет интересно пободаться из-за необходимого человека с таким же, как ты, негодяем. Тем более, судя по всему, пока тот ведет в счете.

— Да ну? — даже удивился Морхольд.

— Точно. Может, и ошибаюсь, конечно.

— То есть, за тем самым парнем, нужным тебе, уже отправился бородатый вайнах-чеченец, таскающий кинжал чуть короче, чем у меня... короче, чуть короче?

— Именно. Мне очень понравилось, как его зовут.

Морхольд посмотрел на вдруг потухшую трубку. В душе — будто кошки нагадили.

— Не тяни.

Лось хмыкнул.

— Басмач.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг