Джефф Нун

Комната № 149

Дневная работа: коридоры от двенадцатого до четырнадцатого. Все еще сонный. Жжение в глазах, сухость во рту. Снова этот сон прошлой ночью: после него глаз не сомкнул.

Я двинулся вперед, открывая двери одну за другой и заглядывая в комнаты.

Вид с порога: пусто, пусто, пусто, дымка, пусто, пусто, пусто, пусто, пусто, изогнутые тонкие лучи лунного света, словно проникшие через открытое окно, пусто, темно, тихо, пусто. Воздух в комнате № 24 как всегда затхлый, восковой, словно кто-то секунду назад погасил здесь свечу — каждый раз такой же эффект. Я зациклился на своей иллюзии, что когда-нибудь найду тех, кто это делает. Я узнаю их по опаленным кончикам пальцев, измазанных пеплом.

Мы идем дальше, проходя комнату за комнатой.

Пусто, пусто, темно, пусто, тихо, приглушенное дыхание, пусто, темно, тихо, пусто.

Беатрис обозначала свободные комнаты как «Пустота».

Пусто, темно, тихо, мяуканье кошки, пусто, тихо, темно, безмолвный человеческий крик о помощи, не прекратившийся и тогда, когда я открыл дверь.

Сам звук заставил меня вздрогнуть.

Конечно, там никого не было, только оставшееся эхо чьего-то плача. Это был ужасный звук. Беатрис выглядела озадаченной, ее пальцы порхали над планшетом. Ее лицо было бледным от усталости.

— Что вводить?

Я раздумывал не дольше секунды:

— Безмолвный крик боли.

И мы поспешили дальше, надеясь завершить утренний обход без особых промедлений. Но сон возвращался, и лицо бедной женщины повернулось, чтобы взглянуть на меня издалека; оно словно встало перед глазами, и этот бледный образ заставил меня остановиться прямо напротив комнаты № 42.

Беатрис ждала, не говоря ни слова.

Я отпустил ее руку.

— Просто продолжай работать.

Прошло несколько часов. Мы находили обычное для таких мест множество мелких предметов: крошечный фрагмент бумаги, вырванный из книги, прядь каштановых волос, вращающуюся до полной остановки серебряную монету.

Только в одной комнате, номер 157, было что-то реальное: на полу лежал белый конверт. Казалось, он тихо мерцал в свете моего фонарика. Я оглянулся позвать Беатрис и увидел, как она прислоняется к дверной раме, чтобы сохранить равновесие. Ей все еще было удобно передвигаться, и ночью я часто слышал, как она поднималась. Всего две недели на борту. Я сочувственно покачал головой; мне потребовалось больше шести месяцев, чтобы полностью адаптироваться, но все же мы не могли предаваться безделью. Я снова позвал ее, и она посмотрела на меня усталыми покрасневшими глазами.

— Ну, есть что-нибудь? — протянула она. — Что-нибудь особенное?

Честно говоря, я не был уверен. Но зная эту комнату, зная ее историю...

Она вышла вперед со щипцами, и мы вместе подняли письмо и запечатали его в стерильный контейнер для последующего анализа. Это был, я думаю, самый первый конверт, который мне удалось найти за все годы, проведенные на борту архивного спутника.


* * *


Вернувшись в офис, я просмотрел несколько предметов, которые мы обнаружили. Проверил их на психическое заражение: все было чисто. После этого они были быстро внесены в каталог и помечены для хранения. Меня интересовал только конверт. Я прочитал имя человека, которому он был адресован: Аделаида. Это все, никакого адреса, никакого почтового индекса, просто имя женщины красивой прописью. Я представил себе синие чернила, вытекающие из кончика авторучки. Осторожно, лезвием перочинного ножа, я разрезал верхнюю часть конверта и вытащил сложенный лист бумаги. Это было короткое, написанное от руки письмо.


Моя дорогая Адди,

Я пишу это, зная, что скоро тебя покину. Я больше никогда тебя не увижу, не поговорю с тобой и не поцелую тебя. От этих мыслей мое сердце разрывается. Но мы должны быть сильными. Боюсь, что есть более важные вещи, чем любовь. Борьба должна продолжаться, даже если сам я больше не могу в ней участвовать. Думай обо мне всегда, как я думаю о тебе сейчас, моя дорогая, в эти последние дни моей жизни.

Искренне твой, Леонард.


Рядом появилась Беатрис.

— Что это? — спросила она. — Что там написано?

Я протянул письмо и подождал, пока Беа прочтет.

— Это все?

— Да.

Я видел, что она не впечатлена.

— Это важно, Беа. — Я забрал у нее письмо. — Понимаешь?

— Конечно, конечно. Но когда мы встретимся с людьми?

— Что, прости?

— Людьми. Ну, знаешь, призраками. Как их ни назови. Пропавшими. Я имею в виду, мы ведь собираемся найти нескольких, верно?

— Это не похоже...

Она уставилась на меня.

— А на что это похоже?

Это был первый раз, когда она повысила на меня голос.

Беатрис двадцать два года. Она все еще жила по земному времени, все так же использовала мышление человека, обитающего в доме на улице, в городе с дорогами, тюрьмами, церквями и офисными блоками, с небольшими комнатками, шумом, и людьми, мельтешащими туда-сюда в своей бесконечной погоне за работой, деньгами и удовольствием.

— Все просто, — сказал я ей. — Мы не встречаем людей. Больше нет.

— Но когда-то встречали?

Я кивнул и улыбнулся, изображая доброту.

— Да, конечно, в первые годы. Многие были найдены, многих вернули на Землю. Но не в эти дни.

— Нет? — Гримаска разочарования.

— Мы видим только принадлежавшие им предметы, которые они когда-то любили, движения, которые они совершали, крохотные действия, жесты, тени, отражения, струйки пара от дыхания. Иногда слышим произнесенные вслух слова...

— Слова? Ты слышал слова? Что они говорили?

Я вздохнул.

— Не важно. Отнеси это мистеру Петерсону. Иди. — Я вручил ей большую сумку с надежно перевязанными, собранными за день вещами.

— А как насчет любовного письма? Ты не будешь его вкладывать?

— Пока нет. Мне нужно принять решение о его ценности.

Она, похоже, сомневалась и ждала дальнейших объяснений, но, наконец, кивнула и покинула офис. Через минуту после того, как она ушла, я взял письмо и прочитал его во второй раз.

В голове возникли старые воспоминания, воспоминания о последнем призраке, которого я видел на борту, о молодой женщине. Это случилось чуть больше года назад. Ее дрожащий образ в комнате, в комнате № 157 в коридоре № 14. В той же комнате, где был найден конверт.

Это не выходит у меня из головы.

Я потянулся. Далеко. Вверх. Моя рука коснулась ее...

Холод, затем жар.

Дрожь. Нервы напряжены.

Мы посмотрели друг на друга. Через пространство, сквозь время.

Она улыбнулась, и вдруг нахмурилась. Ее эмоции пришли в соприкосновение. Ее замешательство. Ее потеря. Ее глаза, блестевшие от слез.

Семена и цветочные лепестки в ее волосах.

— Кто вы? — спросил я. — Как вас зовут?

Ответа не было. Лишь медленное исчезновение человеческого облика, и полная темнота, вернувшаяся в комнату. Та же пыль и влажный воздух. И что-то еще. Аромат свежескошенного сена. «Она была в сельской местности», — подумал я.

Пение птиц: далекое, едва слышное. Затем тишина.

Комната окутывала меня одиночеством.

Я встал из-за стола в ужасе от того воспоминания, от его странной мощи, овладевавшей мной даже сейчас. А прошлой ночью она снова мне снилась. Было ли это предзнаменованием или даже предостережением?

Теперь я хотя бы знал имя этой женщины, этого обездоленного тела, этого призрака.

Моя дорогая Адди...


* * *


Беатрис пришла с необходимыми документами, которые я подписал и запечатал восковой печатью. Она вернулась к учебе, а я решил заглянуть в кафе на чашку кофе. Неожиданная находка вызвала беспокойство, и я нуждался в небольшом отдыхе, но по пути я вдруг почувствовал, что происходит нечто непонятное. Люди носились по бульвару Девятого круга, — одиночки с горестно опущенными головами, перешептывающиеся друг с другом пары. Я остановил вышедшего из лифта на седьмом этаже Тома Андервуда и спросил его, в чем дело. В ответ он нахмурился, прикрыв глаза.

— Что случилось?

Он вперил в меня недоуменный взгляд.

— Как, ты не слышал?

— Нет. Что такое?

— Они закрывают нас. Весь проект...

Меня пронзило волной паники. Я едва мог дышать.

Разумеется, я всегда боялся, что это случится. Так продолжалось в течение десяти лет с 2084 года, когда рухнул режим и начали поступать постоянные жалобы на отсутствие результатов или слишком большую трату средств. Средств, в которых отчаянно нуждались на Земле, необходимых для решения реальных проблем, затрагивающих реальных людей. Не призраков. Не миражи и иллюзии.

— Сколько у нас времени, не знаешь?

Андервуд покачал головой:

— Не знаю. Они говорят, что меньше шести месяцев. А может и четыре месяца. Не знаю. Я слышал...

— Что?

— Коннелли из Главной администрации сказал, что никого здесь не останется через четыре недели.

Сказав это, он поспешно удалился, непрерывно бормоча что-то себе под нос.

Войдя в лифт, я хотел было нажать кнопку этажа, на котором находилось кафе, но палец завис над панелью.

Что теперь? Что мне теперь делать? Я пробыл здесь так долго, так много лет, отказываясь от всего, что связано с Землей. Это был мой дом. Я не могу вернуться. Не сейчас. Как, черт возьми, я буду жить там, внизу? Среди пыли, грязи, пота, нескончаемой толчеи тел, среди жары и страданий.

Нет. Этого не произойдет. Должно быть, это ошибка.

Я нажал кнопку 101-го этажа.

Не успел я выйти из лифта, как услышал коварный звук двигателя, который, как и всегда, показался мне шумом, издаваемым многими тысячами людей — мужчины, женщины, дети, нашептывающие друг другу свои секреты. Чистая фантазия, потому что с тех пор, как в 2085 году на Земле был демонтирован последний проектор, ни одного призрака не поймали. Но все же каждый раз луч овладевал моим воображением. К счастью, когда я подошел к смотровым перилам, там никого не было. Другая сторона воронки была едва различима, такой широкой выглядела наполненная паром пропасть. Пришлось собраться с духом, прежде чем я осмелился посмотреть вниз.

В необъятной камере, словно чудовищный водоворот, вращался огромный вихрь черного и серого тумана.

Как всегда, я чувствовал, что меня с силой тянет вперед. Только проволочная сетка барьера препятствовала желанному падению. Это было всеобщим желанием: то тут, то там в проволоке на тот случай, когда коварные чары окажутся слишком мощными, были вырезаны отверстия. Они что же, думали, что луч даст им бессмертие?

На Земле я представил множество проекторов, каждый из которых был установлен на крыше здания Министерства юстиции. Закон был навязан правительству фракцией, которая впоследствии возглавила бунт.

В случае принятия любого закона в будущем все похищенные, скорректированные, отредактированные или исчезнувшие люди, атрибуты, объекты и изображения должны храниться в целости и сохранности в целях восстановления прав отдельного человека или группы лиц.

Другими словами: режим может украсть ваше имущество, ваши активы, документы. Мы даже можем стереть ваш телесный облик, при условии, что сохраним его в форме, подходящей для будущего поиска, если такое действие станет необходимостью. Следовательно, был запущен архивный спутник — обширный склад с возможностью хранения всех образов людей, переданных с поверхности планеты. По правде говоря, он стал своего рода плавающей в космосе тюрьмой, версией древних транспортных кораблей, на которых перевозили преступников в отдаленные колонии на Земле. Но вместо реальных людей мы отправляли их виртуальные формы, их аватары, все их несчастные лица и тела, которые были вырезаны из выпусков новостей, официальных документов, книг по истории и всевозможных фильмов. Спустя пару лет после падения правящего режима, спутник походил на дом с привидениями на орбите. Именно тогда мы и начали использовать слово «призраки» для описания проявляющихся в комнатах существ. Теперь я смотрю на это скорее как на подсознание нашей родной планеты. Место, где хранились наши постыдные или отвергнутые воспоминания.

Я достал из кармана сложенное письмо.

«Я пишу это, зная, что скоро тебя покину».

Мои руки дрожали. В какой-то неизвестный момент это письмо было проецировано здесь как свидетельство восстания или незаконных мыслей. «Что случилось с автором письма, Леонардом?» — подумал я. Неужели его изображение также было перенесено после смерти? Бродил ли его потерянный дух по комнатам, по бесконечным коридорам корабля? А его любовь, Аделаида? Увижу ли я когда-нибудь ее снова? Ведь на борту осталось слишком мало времени. Я боялся, что при закрытии спутника она окажется здесь, потерянная на веки вечные.

Так много людей кануло в ничто, так много...

Я задавался вопросом, какова их история. Он — мятежник, она — верная жена? Или он последователь ее лидера? Или, может, они вместе сражались за правое дело, предпочитая оставаться в тени и нашли свою любовь, убегая или скрываясь в грязных гостиничных номерах или подвалах вдали от Всевидящего Ока. Я представил себе его поимку, его отказ выдать ее имя, даже под пытками. Я представлял, что она каждую ночь читает его письма, особенно вот это, последнее. «Думай обо мне всегда, как я думаю о тебе сейчас, моя дорогая, в эти последние дни моей жизни». А позже ее также арестовали, признали виновной, вероятнее всего, убили, и перенесли ее изображение в эту небесную тюрьму.

Я снова сложил письмо и положил его в карман. Поиск — это все. Эти слова сказал нам надзиратель в первое утро нового порядка. Поиск — наша новая задача: нужно найти духов мертвых людей и отправить в их семьи.

Отойдя от пропасти, я ощутил прикосновение руки к моей коже. Особое, хрупкое, любящее прикосновение к затылку. Кончики ее пальцев двигались нежно, вздымая волосы дыбом, и я начал дрожать.

Аделаида...

Я повернулся к ней, чтобы сказать о том, что мне жаль, извиниться за то, что я являюсь активным участником режима, который в первую очередь отделил ее образ от тела. За то, что не предпринял надлежащих действий в то время, когда увидел ее в комнате № 157, за то, что не вернул ее домой. Но больше всего я чувствовал необходимость извиниться за то, что состоял из плоти и крови, когда многие тысячи жертв были не более чем пустотой внутри движущейся рамки.

Дорожка была пуста. Я вздохнул, горько проклиная себя за то, что стал жертвой фантазий, как вдруг услышал на мостике шум. Подняв глаза, я увидел Беатрис, приближающуюся ко мне неуверенными шагами.

— Осторожнее, — окликнул я. — Ты никогда раньше не была здесь наверху.

Она приблизилась и округлившимися от страха глазами посмотрела на водоворот сквозь барьер.

— О боже! Это невероятно.

— Да.

— Мне сказали, что ты здесь.

— Какие-то проблемы?

— Кара, ты ведь слышал новости?

Я кивнул. Слова были лишними.

Теперь уже мы оба смотрели вниз на пропасть, на большой полый центр спутника, где неумолимо вращался мистический луч.

— Я не понимаю, почему он все еще вращается? — спросила Беатрис.

— Он всегда будет вращаться. Кораблем управляет тот же механизм, который когда-то собирал призраков с Земли. Именно центробежная сила заставляет нас вращаться, дает нам силу тяжести.

Я немного успокоился, хотя затылком все еще ощущал холод и легкое покалывание.

— Однажды он остановится.

— Это будет... — Она заколебалась. — Это будет очень грустно.

Реакция моей помощницы меня удивила: я впервые услышал в ее голосе подобное настроение.

— Знаешь, Беатрис, я здесь уже пятнадцать лет.

— Так долго?

— Да. Я находился здесь во время режима и остался после его падения. Я видел мистический луч в действии, наблюдал за его лихорадочным вращением, бездонная сеть, собравшая духов пропавших. Я слышал в этом вихре их голоса, видел их опустошенные лица.

Беатрис пробормотала что-то невнятное. Возможно, она тоже была очарована величественным механизмом.

— Мимолетные проблески, не более того, — добавил я.

— А теперь...

— А теперь мы собираемся и возвращаемся на Землю, в наши старые дома, если они все еще там, к нашим семьям и близким.

— Кара?

— Да?

— Тебя кто-нибудь ждет на Земле?

Я покачал головой.

— Нет. Никто.

Это мое святилище, моя тюрьма.

А моя единственная семья — блуждающие духи.


* * *


Собрание проводилось в главном зале, где надзиратель Бенедикт выступил с речью о судьбе спутника, о наших личных и профессиональных заботах и о нашей жизни на поверхности планеты. По правде говоря, я не мог слушать его приторные банальности. Вместо этого я отделился от толпы, приехал на лифте в коридор № 14 и пошел в комнату № 157. Небольшое замкнутое пространство было темным, даже темнее, чем обычно. Ни малейших движений. Ни единого звука. А вдруг она уже исчезла, перешла в другое место?

— Аделаида...

Я произнес ее имя, стараясь говорить как можно мягче. Конечно, теперь, когда так мало времени осталось, она даст знать о своем присутствии.

— Вы здесь? Аделаида, покажитесь.

Я ждал, и комната, наконец, ответила. Послышалось дыхание. Я чувствовал на лице дуновение воздуха, мягкое и ласковое, то приближающееся, то отдаляющееся.

Я произнес ее имя в третий раз, шепотом, и комнату наполнил запах свежескошенной травы.

Первыми возникли блеклые глаза Аделаиды, понемногу обретавшие голубой блестящий оттенок и, наконец, засиявшие подобно драгоценным камням. Затем появилось лицо и тело. Ее длинные каштановые волосы были покрыты, как и прежде, семенами трав, пыльцой, цветочными лепестками и соломинками.

Теперь она передо мной.

Здесь и сейчас. Точь-в-точь как при жизни.

Она протянула руку.

Я повторил ее движение.

И хотя ее губы не двигались, я, казалось, слышал, как она говорит, вполне разборчиво:

— Где он? Где мой Лео? Ты забрал его у меня.

Но когда наши руки встретились, все ее тело вздрогнуло и разом начало исчезать. Она была слишком слабой, ее фантомное состояние было слишком хрупким. Быть может, ее каким-то образом повредили во время транспортировки? Это иногда случалось: сила мистического луча способна искажать образы по краям или даже разорвать их на куски. Эти раненые существа всегда были самыми трудными объектами для поиска. Я подался вперед, как бы хватая ее, чтобы потянуть на себя, но мои руки коснулись лишь воздуха. Остался только ее голос:

— Ты украл его у меня...

И вот я один в пустой комнате. Возможно, я всегда был один и руководствовался фантазиями и тщетными надеждами. Возможно, вызывал своих желанных духов, но не более того. И все же последние слова повторялись. И тогда я понял, что Аделаида хотела вернуть вовсе не Землю или старую свободную жизнь, а своего возлюбленного Леонарда. Мы забрали у нее его призрак и вернули его на планету.

И теперь она бродит по комнатам в поисках его духа, как я бродил и искал, подчиняясь поставленной передо мною задаче.

Как близки и одновременно далеки были мы друг от друга!

Я положил сложенное вдвое письмо на пол и вышел в коридор.

Вернувшись в центральный узел, я увидел небольшую группу спешащих ко мне людей. Они несли кого-то на носилках. Возможно, кто-то не выдержал, лишившись сил в момент стресса, задумавшись о вынужденном возвращении на Землю, о силе тяжести при своей собственной силе. О невыносимом давлении жизни, о какофонии. Но нет, дело не в этом. Это был не заболевший старожил. Это была Беатрис, самая младшая из нас. Она упала в обморок в конце речи надзирателя.

Я последовал за группой по направлению к изолятору и с беспокойством ждал, пока доктор ее осмотрит. Пациентка пробыла в бессознательном состоянии более двух часов и впала в глубокую кому. Но все же она очнулась, и мне разрешили навестить ее в палате. Ее глаза были закрыты, и она едва кивнула, когда я взял ее за руку. Она почти никак не отреагировала на мое присутствие: все еще была очень слаба. Врач сказал мне, что эта слабость вызвана ее метаболизмом и психикой, все еще приспосабливающейся к искусственному гравитационному полю спутника. Но когда Беатрис наконец открыла глаза и посмотрела на меня, я понял...


* * *


После трех дней и ночей, проведенных на Земле, я, наконец, поднялся с кровати. Мое тело все еще не приспособилось к новой среде. Мне казалось, что лодыжки оплетают огромные корни деревьев, тянущие меня вниз, словно пытаясь похоронить. Прошло больше недели, прежде чем я смог выйти на улицу. В Службе поиска мне, как и всем членам персонала спутника, предоставили квартиру с оплаченной на шесть месяцев вперед арендой. Мне также удалось сэкономить большую часть зарплаты; ее было почти некуда тратить на высоте 400 километров над поверхностью планеты. Поэтому мне не требовалось срочно искать новую работу: никаких планов, никаких снов. Очень мало друзей. Для бывших поисковиков был создан социальный клуб и терапевтическая группа, но одной встречи в холодном церковном подвале оказалось достаточно, чтобы понять всю тщету этой затеи. Пустые глаза и дрожащие руки вызывали у меня отвращение. Кстати, вот одна из причин, по которой я, насколько возможно, избегал смотреться в зеркало.

Я ничего не слышал о Беатрис и не встречался с ней.

В какой-то мере я винил себя в том, что с ней случилось. Именно это чувство вины заставляло меня разыскать ее, поговорить с ней или даже послать сообщение. Чувство вины и страха. Но теперь я был готов.

Меня вдохновил документальный отчет на плазменном экране. Медленно движущиеся снимки внутренних коридоров спутника, тысячи пустых комнат, где когда-то было полно призраков пропавших, краткая история режима и его падения, гигантский проектор изображений, установленный на крыше центральной ветви Министерства юстиции. Программу посвятили истории одного конкретного диссидента, мужчины средних лет — от первых подозрений, задержания и допроса, тюремного заключения и исчезновения до момента, когда его анимированное изображение было отправлено в космос и поглощено мистическим лучом спутника. И спустя годы этот же образ блуждает как призрак из одной комнаты в другую. Его ищут и возвращают в родной дом на Земле. Одряхлевшие родители, казалось, были счастливы излить всю нерастраченную любовь на это призрачное подобие их давно пропавшего сына, в то время как жена мятежника и его тринадцатилетняя дочь сомневались. Каково было наблюдать это странное видение, парящее перед ними в гостиной и кружащее вокруг центральной энергетической лампы? Мне казалось, что они ждут неких инструкций: как именно они должны вести себя с ним?

Как любить призрака?

Я решил посмотреть историю Аделаиды. Теперь, когда Национальный архив пропавших был открыт для общественности, найти необходимую информацию стало легко. Я провел поиск, связывающий имена Аделаиды и Леонарда и сократил количество из девяти возможных результатов до одного: Леонард Хокинс был арестован в 2076 году за преступления против государства. Его возлюбленную и невесту, Аделаиду Палмер, арестовали два года спустя. Ее преступление было простым: публичное подстрекательство к мятежу. Дальнейший поиск показал, что изображение Леонарда было найдено четыре года назад и отправлено обратно на Землю. Не имеющий знакомых или родственников, его образ в настоящее время находится на хранении, ожидая усыновления, если ему повезет. Или уничтожения, если нет.

Бедную Аделаиду Палмер, конечно, так и не нашли.

Что касается записей, то она все еще была там с другими пропавшими, все еще вращалась вокруг Земли на умирающем спутнике, ожидая момента, когда мистический луч, наконец, уступит энтропии[1]. Огни погаснут, системы остановятся. И вот, наконец, последнее дуновение ее жизни умрет. Что ж, таков был официальный расклад.

Я считал иначе.

Я вернулся в холодный церковный подвал и терпеливо сидел, слушая утомительные истории. Видел, как из круга на меня смотрит Том Андервуд, и знал, что так будет. Я кивнул и улыбнулся, а потом мы неловко пообщались о том о сем. Затем я задал один вопрос, который считал важным. Том всегда знал все обо всех — этакий собиратель сплетен нашего спутника, и эта сноровка никуда не делась по возвращении на Землю. Он дал мне адрес друга, который, вероятно, знал кого-то, кто мог бы рассказать мне то, что я хотел знать. Мне потребовалось чуть больше недели, чтобы найти Беатрис. Она жила в коммунальной квартире на Масуэлл-Хилл, на севере Лондона. Это было грязноватое местечко, насквозь пропахшее ладаном, сыростью и продуктовой гнилью. Несколько недель, проведенных в компании, принесли ей мало пользы, но она приветствовала меня смущенной улыбкой и впустила в комнату. Она сидела в кресле, поджав ноги, и слушала мой рассказ. Во многих отношениях она выглядела жалкой особой, наплевавшей на элементарные правила чистоты и личной гигиены. Вокруг кресла валялись смятые конфетные фантики и пустые бутылки из-под апельсинового сока. Я знал, что со времени приземления она, как и я, не часто выходила на улицу. Жизнь сжимала ее в безжалостных тисках. Время от времени, под маской боли и сомнений, я видел образ той задорной молодой женщины, которой она была раньше. Ее брови то и дело беспокойно шевелились, но глаза горели. Она не была ни в чем уверена; все, что мне оставалось, — это склонить ее к принятию фактов. И молиться за нее.


* * *


Через два дня ровно в девять утра я стоял у Национального архива пропавших. В Гайд-парке поднимался зимний туман, а сквозь облака пробивалось холодное металлическое солнце. Прошло полчаса, и я уже был готов все бросить, когда увидел крошечную фигурку, едва заметную среди черных деревьев. Это была она. Я наблюдал, как девушка переходит дорогу и приближается к каменным ступенькам.

Наша встреча прошла в полной тишине.

Мы молча подошли к двери, где я заплатил за вход. Освещенный коридор вел нас через гулкие своды вдоль центрального зала с мраморными статуями величайших людей викторианской и эдвардианской эпох. Вот и еще одна часть здания, которую мы прошли, спускаясь глубоко в подвал. Теперь мы находились под Гайд-парком. Воздух стал затхлым и спертым. Конец коридора терялся в тусклом свете, и пока мы шли, от дверей с обеих сторон нас звали призрачные голоса. Я чувствовал, что Беатрис нервничает: в какой-то момент ее рука сжала мою в надежде на поддержку. Конечно, я тоже беспокоился, но изо всех сил старался казаться невозмутимым.

И вот мы нашли комнату № 149.

Из одной мрачной комнаты в другую, из дальнего космоса в туннели Лондона. Вот вопрос — каким будет результат этого путешествия?

Я повернул Беатрис лицом к себе и посмотрел ей в глаза. Мне очень нужен был этот последний взгляд на призрак, поселившийся внутри нее. Потребовалось всего мгновение для того, чтобы взгляд молодой женщины затуманился и возникли сияющие глаза Аделаиды. Она появилась из глубин плоти Беатрис и посмотрела на меня с такой тоской, что я застыл, не в силах ни заговорить, ни двинуться с места.

Вместо этого я открыл дверь ключом, который мне дали на стойке регистрации, и вошел внутрь, а за мной последовала моя спутница.

Прощальный взгляд на пороге.

Комната больше напоминала камеру, чем любое жилое помещение. Центральная лампа распространяла тусклое свечение. Она замерцала на мгновение, и вдруг тени комнаты ожили, и из темного угла выплыла фигура. Фигура состоящая из света и энергии. Человеческий образ.

Леонард Хокинс.

Его физическое тело умерло давным-давно, вероятно, его похоронили где-то в общей могиле. Но дух его выжил.

Беатрис медленно шагнула вперед.

Леонард мерцал золотистым цветом, его тело было полупрозрачным.

Они встретились посреди комнаты.

Коснулись друг друга.

Без колебаний оставив свою живую носительницу, Аделаида присоединилась к возлюбленному. Они сплелись в танце единой бесплотной субстанции, они сливались и разлучались, и сливались снова, и так до бесконечности. Маленькая комната вокруг них ярко светилась, словно лампа отреагировала на новоприбывшего призрака. Два любящих человека шептались друг с другом.

Все получилось.

Я взял Беатрис за руку и вывел ее обратно в коридор. Она шла послушно, как ребенок, и не говорила ни слова. Девушка казалась мне легкой как пух, и я знал, что на то, чтобы восстановить свою личность, у нее уйдет некоторое время.

Мы поднялись по лестнице через галерею безмолвных слепых статуй, вышли на улицу и, перейдя через дорогу, направились в парк. Холодный воздух освежал наши тела. Окружающий мир — насколько твердым он казался мне после прибытия, таким реальным, непоколебимым.

Теперь эта хрупкая субстанция дрожала с каждым моим шагом.

Я сам был хрупким. Как и Беатрис.

Наши тела и то, что окружало нас сейчас, идеально подходило друг другу.

Мы шли через деревья, и на замерзшей поверхности Серпентина[1] мерцал солнечный свет, а где-то рядом каркал одинокий грач...


-----

[1] Широко используемый в естественных и точных науках термин. Впервые введён в рамках термодинамики как функция состояния термодинамической системы, определяющая меру необратимого рассеивания энергии.

[2] Искусственное озеро в Гайд-парке.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг