Джо Хилл

Вы свободны

Бизнес-класс. Грег Холдер


Холдер приканчивал свой третий скотч, не проявляя никаких эмоций по отношению к сидевшей рядом очень знаменитой женщине, когда все телеэкраны в салоне почернели и на них появилась заключенная в белый прямоугольник надпись: «Прослушайте сообщение».

Послышалось шипение местной трансляционной сети. У пилота был юный голос — голос робеющего подростка, выступающего перед собравшимися на похоронах.

— Друзья, это капитан Уотерс. Я получил сообщение от нашей наземной службы и, подумав, решил, что будет правильно поделиться им с вами. На авиабазе Андерсен ВВС США на острове Гуам произошел инцидент и...

Система оповещения отключилась, повисла долгая пауза.

— ...мне сообщили, — внезапно продолжил Уотерс, — что стратегическое командование США потеряло связь с нашими силами, базирующимися там, и с администрацией местного губернатора. С кораблей, находящихся в море, сообщают, что... что видели вспышку. Какую-то вспышку.

Холдер непроизвольно вжался в спинку кресла, как бывает, когда самолет неожиданно проваливается в воздушную яму. Черт возьми, что это значит — видели вспышку? Вспышку чего? В этом мире столько всего может вспыхивать. Девушка может вспыхнуть от смущения. У азартного игрока деньги могут в один миг вспыхнуть синим пламенем. Молнии вспыхивают. Воспоминание может вспыхнуть в памяти. А как может вспыхнуть Гуам? Целый остров.

— Только не говорите, что это была ядерная бомба. Пожалуйста, — пробормотала знаменитость слева благовоспитанным, медоточивым голосом богатой женщины.

Капитан Уотерс продолжал:

— Простите, больше я ничего не знаю, а то, что знаю... — Его голос снова прервался.

— Ужасающе? — предположила знаменитость. — Удручающе? Тревожно? Сокрушительно?

— ...вызывает беспокойство, — закончил Уотерс.

— Чудесно, — заметила знаменитая пассажирка с явным неудовольствием.

— Это все, что мне известно в данный момент, — продолжал Уотерс. — Как только будет новая информация, мы доведем ее до вашего сведения. Сейчас мы летим на высоте одиннадцать тысяч двести восемьдесят метров и преодолели уже около половины пути. В Бостон прибываем немного раньше расписания.

Раздался хрип, потом щелчок, и на мониторах продолжился показ фильмов. Более половины пассажиров бизнес-класса смотрели одну и ту же картину о супергерое по имени Капитан Америка, бросающем свой щит словно окантованную сталью тарелку-фрисби и крошащий в куски гротескных персонажей, которые выглядели так, будто только что выползли из-под кровати.

Чернокожая девочка лет девяти-десяти сидит через проход от Холдера. Она смотрит на мать и спрашивает серьезным голосом:

— А где конкретно находится Гуам? — То, как она произносит слово «конкретно», смешит Холдера — так не по-детски оно звучит.

Мать девочки отвечает:

— Не знаю, милая. Думаю, где-то возле Гавайев. — Она не смотрит на дочь, а водит взволнованным взглядом туда-сюда, словно читает невидимый текст с инструкциями. Как, скажите на милость, говорить с собственным ребенком об обмене ядерными ударами?

— Это ближе к Тайваню, — говорит Холдер, склоняясь через проход и обращаясь к девочке.

— Чуть южнее Кореи, — добавляет знаменитость.

— Интересно, сколько народу там живет? — произносит Холдер.

Знаменитость выгибает бровь.

— Вы хотите сказать, с этого момента? Исходя из сообщения, которое мы только что услышали, я бы сказала, что очень немного.


Салон эконом-класса. Арнольд Фидельман


Скрипач Фидельман полагает, что очень хорошенькая, но болезненная на вид девочка-подросток, сидящая рядом с ним, — кореянка. Каждый раз, когда она снимает наушники, чтобы поговорить со стюардессой или выслушать объявление, из них доносится нечто похожее на кей-поп[1]. Фидельман сам долгие годы состоял в любовных отношениях с корейцем, человеком на десять лет младше его, обожавшим комиксы и великолепно, хоть и холодновато, игравшим на скрипке. Он покончил с собой, шагнув под поезд компании «Ред лайн». Его звали Чи — как чи-жик, как чи-рок, как чи-бис. Дыхание Чи всегда было сладким, как миндальное молоко, а взгляд робким, и он стыдился быть счастливым. Фидельман всегда считал, что Чи счастлив, до того самого дня, когда тот, словно балетный танцор, прыгнул под 52-тонный состав.

Фидельману хочется успокоить девочку, и в то же время он боится непрошено вторгаться в ее личное пространство. Он мысленно бьется над тем, что ей сказать — если вообще что-то говорить, — и наконец деликатно подталкивает ее локтем. Когда она вынимает наушники, он произносит:

— Не хотите попить? У меня есть полбанки колы, я к банке губами не прикасался, на ней нет микробов, я пил из стаканчика.

Она улыбается ему испуганной улыбкой.

— Спасибо. У меня внутренности словно узлом стянуло. — Девочка берет у него банку и делает глоток.

— Если у вас проблемы с животом, шипучка поможет, — обещает он. — Я всегда говорю, что последний вкус, который мне захочется ощутить на смертном одре, перед тем как покинуть этот мир, — это вкус кока-колы. — Фидельман говорил это много раз, но сейчас, едва слова сорвались у него с губ, пожалел, что произнес их. В сложившихся обстоятельствах они кажутся в высшей степени неуместными.

— У меня там все родственники, — говорит она.

— На Гуаме?

— В Корее. — На ее лице опять появляется нервная улыбка. Пилот в своем сообщении ни словом не упомянул Корею, но каждый, кто смотрел Си-эн-эн в последние три недели, понимает, о чем речь.

— В которой из Корей? — интересуется крупный мужчина по другую сторону прохода. — В хорошей или плохой?

На крупном мужчине вызывающе красная водолазка, которая еще больше оттеняет дынную бледность его лица. Он такой толстый, что его тело вываливается за пределы кресла. Сидящая рядом с ним женщина — маленькая, черноволосая, напряженно-нервная, как суперпородистая борзая, — вжимается в подлокотник кресла, ближний к иллюминатору. На лацкане пиджака мужчины — эмалевый значок с американским флагом. Фидельман уже знает, что они никогда не станут друзьями.

Девочка бросает на крупного мужчину испуганный взгляд и разглаживает платье на коленях.

— В Южной Корее, — отвечает она, не желая поддерживать игру в хороший — плохой. — Мой брат только что женился в Чеджу. Я возвращаюсь оттуда на занятия.

— А где вы учитесь? — спрашивает Фидельман.

— В Эм-Ай-Ти[2].

— Удивительно, что вас туда приняли, — говорит крупный мужчина. — Им приходится набирать по квоте некоторое количество слабо подготовленных местных абитуриентов, так что для таких, как вы, у них мест не остается.

— Каких это «таких, как вы»? — переспрашивает Фидельман, медленно и нарочито многозначительно произнося каждое слово. — Таких. Как. Кто? — Почти пятьдесят лет жизни в качестве гея научили его, что нельзя никому спускать некоторые замечания.

Крупный мужчина не испытывает никакой неловкости.

— Таких, которые подготовлены. Которые этого заслуживают. Которые смыслят в арифметике. Математика — это не только умение посчитать сдачу, покупая дешевую сумку. Многие примерные иммигрантские общины страдают от существования квот. Особенно азиаты.

Фидельман разражается смехом — резким, напряженным скептическим смехом. Но студентка технологического института закрывает глаза и сидит молча, Фидельман открывает рот, чтобы дать отпор толстому сукину сыну, но, ничего не сказав, закрывает его снова. Устраивать сцену было бы жестоко по отношению к девушке.

— Это Гуам, не Сеул, — говорит он ей. — И мы еще не знаем, что там случилось. Это может быть все, что угодно. Например, взрыв на электростанции. Обычная авария или... какая-то производственная катастрофа.

Первое слово, которое приходит ему на ум, — холокост.

— Да бомба это, — возражает толстяк. — Ставлю сто долларов. Он разозлился, потому что мы только что промахнулись по нему в России.

Он — это верховный лидер КНДР. Ходят упорные слухи, будто кто-то стрелял в него во время государственного визита на российский берег озера Хасан, по которому проходит граница между двумя странами. По неподтвержденным сообщениям, он был ранен то ли в плечо, то ли в колено, то ли вообще не ранен, а убит то ли дипломат, стоявший рядом, то ли один из двойников верховного лидера. Если верить соцсетям, убийца — то ли радикальный антипутинский анархист, то ли агент ЦРУ, скрывавшийся под личиной корреспондента Ассошиэйтед Пресс, то ли какая-то звезда кей-попа. Госдеп и корейские медиа в редком порыве взаимного согласия утверждали, что никакого покушения, и даже попытки покушения, во время визита верховного лидера в Россию не было. Как и многие из тех, кто читал эту информацию, Фидельман сделал вывод, что верховный лидер на самом деле был на волосок от смерти.

Правдой было то, что за восемь дней до этого американская подводная лодка, патрулировавшая Японское море, сбила северокорейскую испытательную ракету в воздушном пространстве Северной Кореи. Представитель КНДР назвал это актом агрессии и пообещал нанести ответный удар в той или иной форме. Хотя нет. Он пообещал забить пеплом глотки всем американцам. Сам верховный лидер не произнес ни слова. Он вообще не появлялся на публике с момента неудавшегося покушения.

— Они же не настолько глупы, — говорит Фидельман толстяку через голову кореянки. — Вы только подумайте, чем это может кончиться.

Маленькая напряженная черноволосая женщина смотрит на сидящего рядом крупного мужчину с раболепной гордостью, и Фидельман вдруг понимает, почему она терпит его пузатое вторжение в ее личное пространство. Они вместе. И она любит его. Возможно, даже боготворит.

Толстяк безмятежно повторяет:

— Сто долларов.


Кабина пилотов. Леонард Уотерс


Под ними Северная Дакота, но единственное, что видит Уотерс, — это холмистое пространство облаков, которое тянется до са́мого горизонта. Уотерс никогда не бывал в Северной Дакоте и, когда пытается представить ее себе, воображает ржавеющее допотопное фермерское оборудование, Билли Боба Торнтона[3] и тайные акты мужеложства в зерновых элеваторах. По рации диспетчер в Миннесоте дает указание какому-то «Боингу-737» спуститься на эшелон три-шесть-ноль и увеличить скорость до значения числа Маха[4] семь-восемь.

— Вы когда-нибудь бывали на Гуаме? — спрашивает его второй пилот с притворной бодростью.

Уотерс никогда прежде не летал с женщиной — вторым пилотом, и ему невыносимо мучительно смотреть на нее, так она душераздирающе красива. С таким лицом, как у нее, ей бы красоваться на обложках глянцевых журналов. До того как он впервые увидел ее в конференц-зале международного аэропорта Лос-Анджелеса за два часа до вылета, он не знал о ней ничего, кроме фамилии — Бронсон, и представлял себе кого-то вроде парня из "Жажды смерти«[5].

— Я был в Гонконге, — отвечает Уотерс, желая, чтобы она была не так хороша собой.

Уотерсу лет сорок пять, но выглядит он на девятнадцать — стройный мужчина с рыжими волосами, подстриженными почти под ежик, и веснушками, разбросанными по лицу, словно звезды на карте звездного неба. Он недавно женился и вскоре должен стать отцом: фотография жены в сарафане, с животом, похожим на спелую тыкву, приколота перед ним над приборной доской. Он не хочет увлечься кем-нибудь другим. Ему стыдно, даже когда он просто засматривается на красивую женщину. В то же время он не желает казаться холодным, официальным и неприветливым. Он гордится тем, что его авиакомпания нанимает все больше женщин-пилотов, одобряет это и поддерживает. Но все восхитительные женщины рождают грусть в его душе.

— В Сиднее был, на Тайване. А вот на Гуаме бывать не доводилось.

— Мы с друзьями когда-то занимались фридайвингом у берегов Фай-Фай-бич[6]. Я там однажды оказалась так близко к черноперой акуле, что могла погладить ее. Фридайвинг голышом — единственное, что может быть лучше полета.

Слово «голышом» пронзает его, как разряд электрошокера. Это первая реакция. Потом приходит мысль: конечно, она знает Гуам, она ведь служила в военно-морском флоте, там и летать научилась. Покосившись на нее, он с удивлением замечает слезы на ее ресницах.

Кейт Бронсон ловит его взгляд и смущенно улыбается, обнажая маленькую щелку между передними зубами. Он пытается представить себе ее с обритой головой и солдатским медальоном на шее. Это трудно. Однако при всей ее глянцево-обложечной внешности есть в ней что-то диковатое, что-то жесткое и бесшабашное.

— Не знаю, почему я всплакнула. Я не была там лет десять. И друзей у меня там нет.

Уотерс обдумывает разные слова утешения, но отвергает их все по очереди. К чему говорить, мол, может быть, все там не так плохо, как она думает, если на самом деле, похоже, все еще гораздо хуже.

Раздается легкий стук. Бронсон вскакивает, вытирает слезы тыльной стороной ладони, смотрит в глазок и отпирает дверь.

Это Форстенбош, старший стюард, полный флегматичный мужчина с волнистыми светлыми волосами, суетливыми манерами и маленькими глазками за толстыми очками в золотой оправе. Когда трезв, он спокоен, профессионален и педантичен, но когда пьян, становится виртуозным сквернословом.

— Кто-то сбросил бомбу на Гуам? — безо всякой преамбулы выпаливает он.

— Земля сообщает только то, что связь с ним потеряна, — отвечает Уотерс.

— И что конкретно это значит? — спрашивает Форстенбош. — У меня полон салон насмерть перепуганных людей, а мне им нечего сказать.

Бронсон наклоняет голову, ныряя обратно в кресло второго пилота. Уотерс делает вид, что не замечает ее. Он притворяется, будто не видит, как у нее дрожат руки.

— Это значит... — начинает Уотерс, но раздается сигнал тревоги, и включается связь с авиадиспетчером Миннеаполисского центра управления воздушным движением. Голос из Миннесоты звучит гладко, спокойно, невозмутимо, словно речь идет не более чем о прохождении через область повышенного давления. Их специально обучают такой манере.

— Говорит Миннеаполисский центр. Сообщение первоочередной важности для всех воздушных судов, работающих на этой частоте: мы получили распоряжение от стратегического командования США расчистить это воздушное пространство для операции, проводящейся из Элсуэрта. Мы начинаем перенаправлять все рейсы в ближайшие подходящие аэропорты. Повторяю, мы сажаем все пассажирские и прогулочные самолеты, находящиеся в зоне Миннеаполисского центра управления воздушным движением. Пожалуйста, оставайтесь на связи и будьте готовы незамедлительно реагировать на наши распоряжения.

— Элсуэрт? — удивляется Форстенбош. — Что у них там, в аэропорту Элсуэрта?

— Место дислокации двадцать восьмого стратегического бомбардировочного крыла командования ВВС, — отвечает Бронсон, отчаянно запустив пальцы в волосы.


Бизнес-класс. Вероника д’Арси


Самолет резко накреняется, и Вероника д’Арси прямо под собой видит в иллюминатор мятое пуховое одеяло облаков. В окна противоположного борта салона врываются слепящие солнечные столбы. Сидящий рядом привлекательный нетрезвый мужчина — его свободно падающие на лоб черные пряди напоминают ей о Кэри Гранте, о Кларке Кенте — инстинктивно сжимает ладонями подлокотники. Интересно, думает она, он страдает аэрофобией или просто пьянчуга? Свой первый скотч он выпил, как только они достигли крейсерской высоты, три часа назад, то есть в самом начале одиннадцатого.

Экраны темнеют, и на них снова появляется предупреждение: «Прослушайте сообщение». Вероника закрывает глаза, сосредоточиваясь, как делает это обычно во время читки новой пьесы, когда другой актер впервые произносит свои реплики.

Капитан Уотерс (голос из динамика):

— Привет, друзья, это снова капитан Уотерс. К сожалению, должен сообщить, что Управление воздушным движением неожиданно перенаправило нас в Фарго, в международный аэропорт Гектор. Нас попросили очистить это воздушное пространство незамедлительно для... (нервное постукивание) ...для военных маневров. Очевидно, что ситуация на Гуаме создала сегодня, гм-м, осложнения в небе для всех. Мы рассчитываем приземлиться в Фарго через сорок минут. Буду делать дополнительные сообщения по мере поступления новой информации. (Постукивание.) Приношу свои извинения, друзья. Не на такой день все мы рассчитывали.

Если бы это было кино, голос капитана не звучал бы как голос подростка, переживающего худший период отрочества. На эту роль взяли бы кого-нибудь угрюмого и уверенного в себе. Например, Хью Джекмана. Или какого-нибудь британца — если бы захотели придать персонажу умудренности и оксфордской образованности. Возможно, Дерека Джекоби.

Вероника время от времени играла с Дереком на протяжении почти сорока лет. Он поддерживал ее за кулисами в тот вечер, когда умерла ее мать, ласково говорил с ней, бормотал что-то ободряющее. А сорок минут спустя они оба, одетые римлянами, стояли перед залом, вмещавшим четыреста восемьдесят зрителей. И как же хорош был Дерек в тот вечер! Она тоже играла превосходно, и именно тогда поняла, что может преодолеть на сцене все. Сможет и здесь. Внутренне она уже начала успокаиваться, освобождаться от всех забот, от всех тревог. Она давно научилась чувствовать только то, что разрешала себе чувствовать.

— Я думала, что вы начали пить слишком рано, — говорит она своему соседу, — а оказалось, что это я начинаю слишком поздно. — Она поднимает маленький пластмассовый стаканчик с вином, который ей принесли к обеду, и прежде чем осушить его, произносит: «Чин-чин».

Он улыбается ей очаровательной непринужденной улыбкой.

— Я никогда не был в Фарго, хотя смотрел тот сериал по телевидению. — Он прищуривается. — А вы бывали в Фарго? Сдается мне, что бывали. Вы ведь играли судмедэксперта, а потом Юэн Макгрегор вас задушил.

— Нет, дорогой. Вы говорите о «Заказном убийстве», и это был Джеймс Макэвой.

— Точно. Я же помню, что видел однажды, как вы умираете. Часто вам приходилось умирать?

— О, все время. Я как-то снималась с Ричардом Харрисом, так у него целый день ушел на то, чтобы укокошить меня подсвечником. Пять переустановок декораций, сорок дублей. К концу дня у бедняги не осталось никаких сил.

У ее соседа округляются глаза, и она понимает, что он видел картину и помнит ее в ней. Ей тогда было двадцать два года, и пришлось сниматься обнаженной чуть ли не в каждой сцене — без преувеличения. Дочь Вероники однажды спросила: «Мама, а когда ты вообще поняла, что существует одежда?» И Вероника ей ответила: «Сразу после твоего рождения, милая».

Дочь Вероники достаточно красива, чтобы тоже сниматься в кино, но вместо этого она делает шляпы. Когда Вероника думает о ней, ее грудь сжимается от восторга. Она не заслужила такой здравомыслящей, благополучной, рассудительной дочери. Размышляя о себе — вспоминая о собственном эгоизме и нарциссизме, безразличии к материнству, одержимости карьерой, — Вероника не могла поверить, что жизнь подарила ей такую хорошую дочь.

— Меня зовут Грег, — представляется сосед. — Грег Холдер.

— Вероника д’Арси.

— Что привело вас в Лос-Анджелес? Роль? Или вы там живете?

— Ездила туда на апокалипсис. Я играю мудрую старую обитательницу пустыни. Предполагаю, что это будет пустыня. Единственное, что я пока видела, — это зеленая ширма. Надеюсь, что настоящий апокалипсис будет отсрочен достаточно надолго, чтобы фильм успел выйти. Как вы думаете, успеет?

Грег смотрит в иллюминатор на облачный пейзаж.

— Конечно. Это же Северная Корея, а не Китай. Чем они могут по нам ударить? Нас апокалипсис не ждет. А их — возможно.

— Сколько людей живет в Северной Корее? — Вопрос исходит от девочки в комично огромных очках, сидящей через проход от них. Она внимательно слушала их разговор и теперь очень по-взрослому склонилась к ним.

Ее мать натянуто улыбается Грегу с Вероникой и похлопывает дочку по руке.

— Не беспокой других пассажиров, дорогая.

— Она меня ничуть не беспокоит, — говорит Грег. — Я не знаю, детка. Но очень многие живут там на фермах, рассеянных по всей стране. Думаю, там есть только один большой город. Поэтому, что бы ни случилось, уверен, большинство населения не пострадает.

Девочка откидывается на спинку кресла и обдумывает услышанное, потом поворачивается к матери и что-то ей шепчет. Мать сидит, зажмурившись, качает головой и продолжает похлопывать дочку по руке. Вероника уверена, что женщина этого даже не замечает.

— У меня дочка примерно такого же возраста, — говорит Грег.

— А у меня — примерно вашего, — улыбается Вероника. — Она — мой самый любимый человек на свете.

— Да, и мой. Я имею в виду свою дочь, конечно, не вашу. Но не сомневаюсь, что ваша такая же чудесная.

— Вы направляетесь домой, к ней?

— Да. Жена позвонила и попросила меня сократить деловую поездку. У нее роман с мужчиной, с которым она познакомилась в «Фейсбуке», и она хочет, чтобы я приехал и побыл с дочкой, пока она съездит к нему в Торонто.

— О господи! Вы серьезно? Вы о чем-нибудь догадывались?

— Я замечал, что она слишком много времени проводит за компьютером, но, признаться честно, она, со своей стороны, считала, что я слишком много времени провожу за выпивкой. Наверное, я алкоголик. Думаю, теперь с этим что-то придется делать. Как-то завязывать. — И он допил свой скотч.

Вероника была разведена — дважды — и всегда остро ощущала, что в обоих случаях сама была главным виновником семейного краха. Когда она вспоминает, как плохо себя вела, как отвратительно обращалась с Робертом и Франсуа, ей становится стыдно, она начинает сердиться на себя и, конечно, рада выразить свое сочувствие и солидарность сидящему рядом обиженному мужчине, использовать любую — сколь бы мала она ни была — возможность искупить свою вину.

— Мне очень жаль. Какая ужасная бомба на вас свалилась.

— Что вы сказали? — спрашивает девочка, сидящая через проход, снова наклоняясь к ним. Кажется, что глубокие карие глаза за огромными линзами вообще не моргают. — Мы собираемся сбросить на них атомную бомбу?

В ее вопросе больше любопытства, чем страха, но здесь ее мать не выдерживает и делает резкий панический выдох.

Грег снова наклоняется к девочке, улыбка его одновременно и дружелюбная, и сухая, и Веронике вдруг хочется стать лет на двадцать моложе. Она составила бы недурную пару такому мужчине, как он.

— Я не знаю, какой выбор есть у военных, так что точно сказать не могу, но...

Он не успевает закончить фразу — салон содрогается от чудовищного, душераздирающего акустического удара.

Мимо, словно вспышка молнии, проносится самолет, за ним еще два, идущие тандемом. Один из них пролетает так близко от их левого крыла, что Вероника долю секунды видит в кабине мужчину в шлеме с чашеобразным дыхательным аппаратом на лице. Эти самолеты мало напоминают «Боинг-777», который несет их на восток... Они — гигантские железные соколы, передняя часть их фюзеляжа похожа на серый наконечник свинцовой пули. От этой пронесшейся мимо мощи наш самолет сильно затрясло. Пассажиры закричали, схватившись друг за друга. Карающий звук бомбардировщиков все ощутили нутром. А самих самолетов уже и след простыл, остались лишь длинные инверсионные следы, перечеркнувшие яркую синеву.

В салоне воцарилось потрясенное, шоковое молчание.

Вероника д’Арси смотрит на Грега Холдера и видит смятый в комок пластмассовый стаканчик, зажатый у него в кулаке. Он замечает это одновременно с ней, смеется и кладет бесформенный комок на подлокотник.

Потом снова поворачивается к девочке по ту сторону прохода и заканчивает фразу, словно ее ничто и не прерывало:

— ...но я бы сказал, что по всем признакам ответ — да.


Салон эконом-класса. Дженни Слейт


— Би-первые, — говорит ей любимый расслабленным, почти довольным голосом. — "Лансеры"[7]. Раньше они несли исключительно ядерную боевую нагрузку, но черный Иисус покончил с этим. Хотя у них на борту все еще достаточно боезарядов, чтобы зажарить всех собак в Пхеньяне. Что забавно, потому что, если вы хотите съесть собаку в Северной Корее, место в ресторане надо заказывать заранее.

— Они должны были восстать, — говорит Дженни. — Почему они не восстали, когда у них был шанс? Они что, хотят жить в трудовых лагерях? Хотят умирать от голода?

— Таково различие между западным типом мышления и восточным мировосприятием, — говорит Бобби. — Там индивидуализм рассматривается как отклонение от нормы. — И воркующим голосом добавляет: — В их менталитете есть что-то от модели поведения колонии муравьев.

— Прошу прощения, — говорит еврей в среднем ряду, сидящий рядом с восточной девушкой. Он не мог бы выглядеть евреем больше, даже если бы у него были борода, пейсы и талит на плечах. — Не могли бы вы говорить потише? Мою соседку это огорчает.

Бобби понижает голос, старается говорить тише, но даже при этом бас его гудит, что не раз приводило к неприятным последствиям.

— Ей не стоит огорчаться. Вот увидите, завтра утром Южная Корея сможет наконец перестать волноваться из-за психопатов по ту сторону демилитаризованной зоны. Семьи воссоединятся. Ну, некоторые семьи. Бомба не отличает военных от гражданского населения.

Бобби говорит с небрежной самоуверенностью человека, который двадцать лет поставлял новости для телерадиовещательной компании, владевшей чуть ли не семьюдесятью местными телевизионными станциями, и специализировался на подготовке материалов, свободных от требований тенденциозного медиамейнстрима. Он бывал в Ираке, в Афганистане. Ездил в Либерию в разгар эпидемии лихорадки Эбола, чтобы расследовать деятельность ИГИЛ по использованию вируса в качестве бактериологического оружия. Бобби ничего не боится. Ничто не может его шокировать.

Дженни была беременна, не замужем, изгнана из дома родителями и ночевала в кладовке на бензоколонке между сменами в тот день, когда Бобби угостил ее обедом в фастфуде и сказал, что ему безразлично, кто отец ее будущего ребенка, он будет любить его как своего собственного. У Дженни к тому времени уже был назначен аборт. Спокойно и тихо Бобби сказал ей: если она пойдет с ним, он обеспечит ей и ребенку хорошую, счастливую жизнь, но если она отправится в клинику, она убьет ребенка и потеряет собственную душу. Она пошла с ним, и все оказалось именно так, как он обещал, — все. Он действительно любил ее, обожал с первой встречи, он был ее чудом. Ей не нужны были хлеба и рыбы, чтобы поверить. Бобби было вполне достаточно. Дженни иногда представляла себе, что какой-нибудь либерал — кто-нибудь из этих "коудпинкеров«[8] или еще кто-нибудь — пытается убить его, и тогда она становится между Бобби и дулом пистолета и принимает пулю. Она хотела умереть за него. И ощутить последний его поцелуй с привкусом собственной крови.

— Были бы здесь телефоны, — вдруг сказала хорошенькая восточная девушка. — В некоторых самолетах они есть. Я бы хотела позвонить... кому-нибудь. Через сколько времени бомбардировщики туда долетят?

— Даже если бы была возможность позвонить из этого самолета, — сказал Бобби, — звонок сейчас вряд ли прошел бы. Первое, что сделали США, — это отключили все средства связи в регионе, причем они могли не ограничиться КНДР. Нельзя допустить, чтобы агенты, внедренные на юг — «кроты», годами легально жившие и работавшие в Южной Корее, — смогли координировать контрудар. А кроме того, сейчас туда звонит каждый, у кого есть родственники на Корейском полуострове. Это было бы все равно что попробовать дозвониться на Манхэттен одиннадцатого сентября, только теперь настала их очередь.

— Их очередь? — переспросил еврей. — Их очередь? Наверное, я пропустил сообщение, в котором говорилось, что за взрыв Всемирного торгового центра ответственна Северная Корея. Я-то считал, что это была «Аль-Каида».

— Северная Корея много лет продавала «Аль-Каиде» оружие и информацию, — сообщил ему Бобби. — Это все взаимосвязано. Северная Корея десятилетиями была экспортером номер один истерии под названием «Разрушить Америку».

Дженни подталкивает Бобби плечом и говорит:

— Или была раньше. Думаю, теперь первенство перешло к движению «Черные жизни важны». — На самом деле она лишь повторяла то, что Бобби говорил друзьям несколько дней назад. Ей это казалось удачным, потому что она знала, как он любит, когда ему пересказывают его собственные сентенции.

— Вау! — восклицает еврей. — Ничего более расистского в жизни не слышал. Если миллионы людей вот-вот умрут, так это потому, что миллионы таких, как вы, вверяют управление страной безграмотным, пышущим ненавистью болванам.

Девушка закрывает глаза и откидывается на спинку кресла.

— Как-как вы отозвались о моей жене? — переспрашивает Бобби, приподняв бровь.

— Бобби, — предостерегает его Дженни. — Все хорошо. Я не обращаю внимания.

— Я не спросил, обращаешь ли ты внимание. Я спросил этого джентльмена, о каких таких людях он тут распространялся.

У еврея щеки покрываются лихорадочными красными пятнами.

— О людях жестоких, самодовольных... и невежественных.

Он отворачивается, дрожа.

Бобби целует жену в висок и расстегивает ремень безопасности.


Кабина пилотов. Марк Форстенбош


В течение десяти минут Форстенбош успокаивает пассажиров в салоне эконом-класса, а следующие пять — вытирает пиво с головы Арнольда Фидельмана и помогает ему сменить свитер. Потом предупреждает Фидельмана и Роберта Слейта, что, если еще раз до приземления увидит их покинувшими свои кресла, в аэропорту они оба будут арестованы. Слейт воспринимает это спокойно, застегивает ремень безопасности, кладет руки на колени и безмятежно смотрит вперед. Фидельман, судя по всему, собирается протестовать. Он беспомощно дрожит, сереет лицом и успокаивается только тогда, когда Форстенбош шепчет ему на ухо: как только, мол, самолет сядет, они вместе подадут рапорт и предъявят обвинение этому Слейту в словесном и физическом оскорблении. Фидельман смотрит на него с удивлением и благодарностью: один гей нашел другого в мире, полном Робертов Слейтов.

Старшего стюарда и самого мутит, поэтому он довольно долго остается в туалете, чтобы прийти в себя. В салоне эконом-класса стоит запах рвоты и страха. Дети безутешно плачут. Форстенбош видел двух молящихся женщин.

Он приглаживает волосы, моет руки, делает один за другим несколько глубоких вдохов.

Свою ролевую модель поведения Форстенбош всегда сравнивал с персонажем Энтони Хопкинса из «Остатка дня» — фильма, который он никогда не считал трагедией — скорее, панегириком жизни дисциплинированного служащего. Иногда Форстенбош жалеет, что не родился британцем. Он сразу узнал Веронику д’Арси в бизнес-салоне, но профессионализм предписывает ему не обнаруживать в какой бы то ни было явной форме узнавание знаменитостей.

Приведя себя в порядок, он выходит из туалета и направляется в кабину пилотов сообщить капитану Уотерсу, что им по приземлении потребуется представитель службы безопасности аэропорта. Он задерживается в салоне бизнес-класса, чтобы позаботиться о женщине, которая учащенно дышит. Когда Форстенбош берет ее за руку, ему вспоминается, как он в последний раз держал за руку свою бабушку: она лежала в гробу, и пальцы у нее были такими же холодными и безжизненными. Негодование обуревает его, когда он вспоминает о том, как близко к самолету просвистели бомбардировщики — эти идиотские сосиски. Отсутствие элементарного человеческого уважения раздражает его. Он учит женщину глубоко дышать, заверяет, что скоро они уже будут на земле.

Кабина пилотов наполнена солнечным светом и покоем. Он не удивлен. В работе пилота все строится так, чтобы сделать даже кризисную ситуацию — а у них сейчас именно кризисная ситуация, хоть и такая, какой они никогда не отрабатывали на пилотажных тренажерах, — рутинной процедурой, определяемой ведомостями технического контроля и последовательностью предписываемых действий.

Командир корабля поглядывает на девушку, которая прихватила в самолет коричневую коробку с обедом. Когда ее левый рукав приподнимается, Форстенбош замечает татуировку над запястьем: белый лев. Глядя на нее, он представляет себе ее прошлое: стоянка жилых автоприцепов, брат, подсевший на наркотики, разведенные родители, первое место работы в «Уолмарте», отчаянный побег в армию. Она ему безмерно нравится — как же иначе? Его собственное детство было таким же, только вместо армии он сбежал в Нью-Йорк, чтобы свободно жить геем. В прошлый раз, впуская его в кабину, она старалась скрыть слезы, и от этого у него сжалось сердце: ничто не причиняет ему бо́льших страданий, чем чужие страдания.

— Ну, что происходит? — интересуется Форстенбош.

— Приземление в десять, — отвечает Бронсон.

— Может быть, — уточняет Уотерс. — В воздухе перед нами очередь на посадку, с дюжину самолетов.

— Какие-нибудь сведения с другого конца земли? — желает знать Форстенбош.

Сначала ему никто не отвечает. Потом Уотерс произносит натянутым тревожным голосом:

— Геологическая служба США зарегистрировала на Гуаме сейсмическую активность силой в шесть и три десятых балла по шкале Рихтера.

— Это соответствует двумстам пятидесяти килотоннам, — добавляет Бронсон.

— Боеголовка, — не столько спрашивает, сколько констатирует Форстенбош.

— В Пхеньяне тоже что-то случилось, — говорит Бронсон. — За час до вспышки на Гуаме государственное телевидение переключилось на демонстрацию испытательной таблицы. Есть информация, что целая группа высокопоставленных лиц была убита, один за другим. Так что речь может идти либо о государственном перевороте, либо о том, что мы попытались свалить руководство выборочными убийствами, а им это не очень понравилось.

— Чем мы можем вам помочь, Форстенбош? — спрашивает Уотерс.

— В салоне произошла драка. Один пассажир вылил пиво на голову другому...

— Черт, этого только не хватало, — вырывается у капитана.

— ...я их предупредил, но нам может понадобиться представитель полиции Фарго в момент приземления. Думаю, пострадавший собирается выдвинуть обвинения.

— Я сообщу в Фарго, но не обещаю. У меня такое ощущение, что там, в аэропорту, сейчас сумасшедший дом. У службы безопасности дел невпроворот.

— Еще у одной женщины из бизнес-класса паническая атака. Она старается не испугать свою дочку, но у нее трудности с дыханием. Я заставил ее надувать гигиенический пакет. Лучше, чтобы на земле ее встречала «Скорая» с кислородным баллоном.

— Хорошо. Еще что-нибудь?

— Назревает еще с десяток мини-кризисов, но моя команда держит их под контролем. И еще одно. Не хочет ли кто-нибудь из вас в нарушение всех правил стакан пива или вина?

Оба пилота поворачивают к нему головы. Бронсон усмехается.

— Форстенбош, я хочу от вас ребенка, — говорит она. — У нас получился бы очаровательный младенец.

— Я тоже, — подхватывает Уотерс.

— Это означает — да?

Уотерс и Бронсон переглядываются.

— Лучше не надо, — решает Бронсон, и Уотерс согласно кивает.

Потом капитан добавляет:

— Но, как только мы приземлимся, я хочу, чтобы вы нашли "Дос экис«[9] — самое холодное.

— Знаете, что я больше всего люблю в полетах? — говорит Бронсон. — То, что на этой высоте всегда солнечный день. Кажется невозможным, чтобы в такой солнечный день случилось нечто столь ужасное.

Они любуются облачным пейзажем, когда белый пушистый пол под ними пронзается в сотне точек. Сотня столбов белого дыма вздымается вверх вокруг них. Это похоже на волшебный фокус: словно в облаках прятались сжатые стержни, которые в один миг распрямились. Спустя мгновение они ощущают удар громоподобной звуковой волны и последующую турбулентность, самолет взбрыкивает, подскакивает вверх и начинает крениться. Дюжина красных индикаторов лихорадочно мигает на приборной доске, включается пронзительный сигнал тревоги. Форстенбош видит все это в ту самую секунду, когда его отрывает от пола. Он пари́т, как парашют в форме шелкового человека, надутого воздухом, ударяется головой о стенку и падает так тяжело и стремительно, будто в полу кабины вдруг открылся люк и он провалился в небесную бездну под ним.


Бизнес-класс. Дженис Мамфорд


— Мама! — кричит Дженис. — Мама, посмотри! Что это?

То, что происходит в небе, не так страшно, как то, что творится в салоне. Кто-то пронзительно кричит, сверкающая серебряная игла звука прошивает насквозь голову Дженис. Взрослые стонут так, что это наводит девочку на мысль о привидениях.

Их самолет наклоняется влево, затем вдруг резко переваливается вправо. Он проплывает через лабиринт гигантских колонн, словно через аркаду какого-то немыслимо огромного собора. Дженис приходилось писать по буквам слово «аркада» на Инглвудской региональной олимпиаде.

Ее мать, Милли, не отвечает. Она размеренно втягивает воздух носом и выдыхает ртом в белый гигиенический пакет. Милли никогда прежде не летала, никогда не покидала пределов Калифорнии. Как и Дженис, но, в отличие от матери, девочка с нетерпением ждала и того и другого. Дженис всегда мечтала подняться в воздух на большом самолете, ей бы хотелось также когда-нибудь погрузиться под воду на субмарине, и еще она решила совершить прогулку на каяке со стеклянным дном.

Симфония отчаяния и ужаса постепенно переходит к мягкому диминуэндо (Дженис писала слово «диминуэндо» в первом туре финала штата и была та-а-ак близка к тому, чтобы пройти во второй и избежать унизительного поражения). Дженис наклоняется к приятному молодому мужчине, который весь полет пьет чай со льдом.

— Это были ракеты? — спрашивает она.

Женщина из кино отвечает со своим очаровательным британским акцентом. Дженис только иногда слышала британский акцент в кино, и он ей очень нравился.

— Эмбээры, — говорит кинозвезда. — Они летят на другой конец Земли.

Дженис замечает, что кинозвезда держит за руку гораздо более молодого мужчину, который уже допил весь чай со льдом. На лице кинозвезды — выражение почти ледяного спокойствия. У мужчины, сидящего рядом с ней, наоборот, такой вид, как будто он сейчас взорвется. Он так сжимает ладонь пожилой женщины, что костяшки пальцев у него побелели.

— Вы родственники? — спрашивает Дженис. Она не может себе представить, почему бы иначе они держались за руки.

— Нет, — отвечает симпатичный мужчина.

— Тогда почему вы держитесь за руки?

— Потому что нам страшно, — говорит кинозвезда, хотя она вовсе не выглядит испуганной, — а это успокаивает.

— А-а! — понимает Дженис и быстро берет мать за свободную руку. Мать благодарно смотрит на нее поверх пакета, который надувается и сдувается, словно бумажное легкое. Дженис снова поворачивается к симпатичному мужчине. — Хотите меня тоже взять за руку?

— Да, спасибо, — отвечает тот, и они берутся за руки через проход.

— А что значит «эмбээр»?

— Межконтинентальная баллистическая ракета, — говорит мужчина.

— Это одно из моих слов! Мне пришлось писать «межконтинентальный» на региональной олимпиаде.

— В самом деле? Не думаю, что я смог бы правильно написать «межконтинентальный» по памяти.

— Что вы, это легко, — говорит Дженис и произносит слово по буквам.

— Верю вам на слово. Вы — знаток.

— Я лечу в Бостон участвовать в конкурсе на знание орфографии. Это международный полуфинал, и если я пройду его успешно, то поеду в Вашингтон, и меня покажут по телевизору. Никогда не думала, что мне удастся побывать хоть в одном из этих мест. Но ведь и в Фарго я никогда не рассчитывала попасть. Мы все еще собираемся приземлиться в Фарго?

— Не представляю, что еще мы могли бы сделать, — говорит симпатичный мужчина.

— А сколько их было, этих эмбээров? — спрашивает Дженис, вытягивая шею, чтобы посмотреть на столбы дыма.

— Все, какие есть, — говорит кинозвезда.

— Надеюсь, мы не пропустим орфографический конкурс.

На сей раз ей отвечает мать. Голосом хриплым, как будто у нее болит горло или она плакала.

— Боюсь, милая, мы можем опоздать.

— О! — восклицает Дженис. — О нет! — Она испытывает нечто похожее на то, что испытала в прошлом году, когда играли в Тайного Санту и она единственная из всех не получила подарка, потому что ее Тайным Сантой был Мартин Коасси, а он заболел мононуклеозом.

— Ты бы обязательно победила, — говорит ей мать и закрывает глаза. — И не только в полуфинале.

— Но ведь состязание еще только завтра вечером, — говорит Дженис. — Может, мы утром сумеем сесть на другой самолет?

— Не уверен, что завтра утром что-нибудь будет летать, — говорит симпатичный мужчина извиняющимся тоном.

— Из-за того, что что-то происходит в Северной Корее?

— Нет, — отвечает ее приятель через проход. — Не из-за того, что произойдет там.

Милли открывает глаза и говорит:

— Ш-ш-ш. Вы ее напугаете.

Но Дженис не испугана, она просто не понимает. Мужчина, сидящий через проход, покачивает ее руку вперед-назад, вперед-назад.

— Какое слово из тех, что тебе доводилось писать, было самым трудным? — спрашивает он.

— Антропоцен, — не задумываясь, отвечает Дженис. — Это из-за него я погорела в прошлом году в полуфинале. Я думала, что там перед «цен» — «а». Оно означает «эпоха человеческих существ». Фраза была такой: «Эпоха антропоцена кажется очень короткой по сравнению с другими геологическими периодами».

Мужчина смотрит на нее несколько секунд, а потом разражается смехом.

— Именно так, детка!

Кинозвезда смотрит через иллюминатор на гигантские белые столбы.

— Такого неба — с такими облачными столбами — никто никогда не видел. Яркое, раскидистое — и заключенное в клетку из дымовых балок. Похоже, что они поддерживают небо. Какой дивный день! Вероятно, вам вскоре доведется увидеть, как я играю еще одну смерть, мистер Холдер. Не могу обещать, что исполню эту сцену со своим обычным художественным чутьем. — Она закрывает глаза. — Я скучаю по дочери. Не думаю, что доберусь до... — Она открывает глаза, смотрит на Дженис и замолкает.

— Я то же самое подумал о своей, — говорит мистер Холдер, потом поворачивает голову и смотрит мимо Дженис на ее мать.

— Вы знаете, как вам повезло? — Он переводит взгляд с Милли на Дженис и обратно.

Когда Дженис не видит, ее мать кивает — в знак понимания.

— А почему тебе повезло, мам? — спрашивает девочка.

Милли прижимает ее к себе и целует в висок.

— Потому что мы с тобой вместе, глупышка.

— А-а, — тянет Дженис. Ей трудно понять, в чем же здесь везение. Они ведь каждый день вместе.

В какой-то момент Дженис замечает, что симпатичный мужчина отпустил ее руку, а когда она снова сморит на него, он уже обнимает кинозвезду, а та обнимает его, и они целуются, очень нежно. Дженис потрясена, просто потрясена, потому что кинозвезда намного старше своего соседа. Они целуются точно так же, как в конце фильма, прямо перед титрами, целуются влюбленные, а зрители встают и уходят домой. Это так шокирует Дженис, что она начинает хохотать.


Салон эконом-класса. Эй Ра Ли


На свадьбе брата в Чеджу на какой-то момент Эй Ра показалось, что она видит своего отца, которого нет в живых уже семь лет. Церемония и прием проводились в огромном частном парке, пересеченном глубокой, прохладной рукотворной речкой. Дети пригоршнями кидали в нее камешки и наблюдали, как вода вскипает от резвящихся в ней радужных карпов — сотен блестящих рыб всех цветов драгоценных металлов: золотисто-розовых, платиновых, отшлифованно-медных. Взгляд Эй Ра переместился с детей на декоративный каменный мостик, перекинутый через речку, и там стоял ее отец в своем дешевом костюме. Он опирался о парапет, улыбаясь ей, его крупное родное лицо было иссечено глубокими морщинами. Это виде́ние так встревожило ее, что она отвела взгляд, и на мгновение у нее перехватило дыхание, а когда посмотрела снова, отца уже не было. И к тому времени, когда Эй Ра заняла свое место на церемонии, она уже убедила себя, что на самом деле видела Чама, младшего брата отца, который просто постригся так же, как стригся ее отец. Ничего удивительного, что в таком эмоциональном состоянии она на миг приняла одного за другого... особенно учитывая тот факт, что по случаю свадьбы решила не надевать очки.

На земле студентка отделения эволюционной лингвистики в МТИ укладывает свои фантазии в те формы, которые могут быть доказаны, письменно зафиксированы, общепризнаны и изучены. Но сейчас она в воздухе и придерживается более широких взглядов. «Боинг-777», махина весом в триста с лишним тонн, несется по небу, поддерживаемая колоссальными незримыми силами. Ничто несет на своей спине всё. Вот так же с мертвыми и живыми, с прошлым и будущим. Настоящее — самолет, а под ним — история, которая его поддерживает. Отец Эй Ра был веселым человеком, сорок лет он руководил фабрикой, производившей предметы для розыгрышей, шутки были его бизнесом. Здесь, в воздухе, ей хочется верить, что он не позволил бы смерти встать между ним и таким счастливым днем.

— Мне сейчас чертовски страшно, — говорит Арнольд Фидельман.

Она кивает. Ей тоже страшно.

— И я так чертовски зол. Так чертовски зол.

Эй Ра перестает кивать. Она злости не испытывает и предпочитает не испытывать. В этот конкретный момент она меньше кого бы то ни было хочет злиться.

Фидельман продолжает:

— Ублюдок этот мистер Сделаем-Америку-Дьяволь-ски-Великой. Хотел бы я, чтобы можно было всего на один день оживить тех, кого уже нет, чтобы они смогли закидать его грязью и гнилой капустой. Как вы думаете, могло бы такое — все вот это безумие — случиться, если бы в Белом доме все еще сидел Обама? Послушайте, когда мы приземлимся — если приземлимся, — не могли бы вы выйти вместе со мной? Чтобы сделать заявление о том, что здесь произошло. Вы во всем этом лицо незаинтересованное. Полиция к вам прислушается. Они арестуют эту жирную гадину за то, что он вылил на меня пиво, и тогда он будет иметь удовольствие созерцать конец света из маленькой промозглой камеры, набитой паскудными буйными алкашами.

Она сидит с закрытыми глазами, пытаясь мысленно вернуться в тот свадебный парк. Она хочет стоять у искусственной речки, а потом повернуть голову и снова увидеть на мостике отца. На этот раз она не испугается. Она хочет встретиться с ним взглядом и улыбнуться ему в ответ.

Но ей не удается остаться в воображаемом свадебном парке. Голос Фидельмана становится все громче, по мере того как он все больше впадает в истерику. Крупный мужчина по ту сторону прохода ловит его последние слова.

— Когда будете делать свое заявление полиции, — говорит он, — надеюсь, вы не опустите ту часть, в которой обозвали мою жену самодовольной и невежественной.

— Бобби, — говорит жена крупного мужчины, глядя на него с обожанием, — не надо.

Эй Ра делает долгий медленный выдох и говорит:

— Никто никаких заявлений в Фарго делать не будет.

— А вот тут вы ошибаетесь, — дрожащим голосом возражает ей Фидельман. Колени у него тоже дрожат.

— Нет, — отвечает Эй Ра, — не ошибаюсь. Я в этом уверена.

— И почему же вы так в этом уверены? — интересуется жена Бобби. У нее блестящие птичьи глазки и быстрые птичьи движения.

— Потому что мы не приземлимся в Фарго. Через несколько минут после запуска ракет наш самолет перестал кружить над аэропортом. Разве вы не заметили? Мы покинули зону ожидания и теперь направляемся на север.

— Откуда вы знаете? — спрашивает маленькая женщина.

— Солнце теперь слева от самолета, стало быть, мы летим на север.

Бобби и его жена смотрят в иллюминатор. Жена хмыкает с интересом и уважением.

— А что находится к северу от Фарго? — спрашивает она. — И почему мы туда летим?

Бобби медленно поднимает руку ко рту, желая сделать вид, что обдумывает ситуацию, но Эй Ра истолковывает этот жест по Фрейду. Он уже знает, почему они не собираются приземляться в Фарго, но не собирается об этом говорить.

Эй Ра достаточно закрыть глаза, чтобы мысленно увидеть, где сейчас должны находиться ракеты, — за пределами земной атмосферы, они уже перевалили высшую точку своей смертоносной траектории и начали падать в колодец гравитации. Быть может, осталось меньше десяти минут до того, как они ударят в другой конец планеты. Эй Ра насчитала по меньшей мере тридцать ракет, в двадцать раз превышающих мощность, достаточную, чтобы стереть с лица земли народ, численность которого меньше, чем численность населения Новой Англии. И те три десятка, которые все они видели, разумеется, лишь часть задействованного арсенала. Такое нападение, конечно же, не может не вызвать пропорционального ответного удара, и, без сомнения, американские МБР уже пересеклись с сотнями ракет, летящих с противоположной стороны. Что-то пошло чудовищно не так, и это было неизбежно, когда фитиль на гирлянде геополитических петард уже подожжен.

Но Эй Ра закрывает глаза не для того, чтобы представить себе удар и контрудар. Вместо этого она возвращается в Чеджу. Бунт карпов в речке. Вечерние ароматы цветочного изобилия и свежескошенной травы. Отец опирается локтями о парапет и озорно улыбается ей.

— Этот тип... — говорит Фидельман, — ...этот тип и его проклятая жена. Они называют людей «азиатами», говорят, будто вы — муравьи. Издеваются над людьми, выливая пиво им на голову. Этот тип и его чертова жена ставят безответственных и глупых людей вроде них самих во главе страны, и вот что мы теперь имеем. Ракеты уже в воздухе. — Голос у него срывается от напряжения, и Эй Ра понимает, что он близок к тому, чтобы разрыдаться.

Она еще раз открывает глаза.

— «Этот тип и его проклятая жена» летят в этом самолете вместе с нами. Мы все в одном самолете. — Она переводит взгляд на Бобби и его жену, которые внимательно ее слушают. — По какой бы причине каждый из нас сюда ни попал, теперь мы здесь все вместе. В воздухе. В беде. И изо всех сил стараемся ее избежать. — Она улыбается, и ей кажется, что это улыбается ее отец. — Когда вам в следующий раз захочется облить кого-нибудь пивом, отдайте банку мне. Лучше я ее выпью.

Бобби пялится на нее несколько секунд задумчиво, даже зачарованно, а потом начинает хохотать.

Жена смотрит на Бобби и спрашивает:

— Почему мы летим на север? Ты что, действительно думаешь, что по Фарго могут нанести удар? Ты действительно думаешь, что мы могли там погибнуть? Посреди Соединенных Штатов?

Муж не отвечает ей, поэтому она снова переводит взгляд на Эй Ра.

Эй Ра мысленно взвешивает, будет ли правда проявлением милосердия или бессердечия. Впрочем, ее молчание — уже ответ.

Женщина стискивает зубы, смотрит на мужа, потом говорит:

— Если нам предстоит умереть, я хочу, чтобы ты знал: я счастлива, что буду рядом с тобой, когда это случится. Ты был добр ко мне, Роберт Джереми Слейт.

Тот поворачивается к ней, целует, потом отстраняется и говорит:

— Ты шутишь? Это я не могу поверить, что такая сногсшибательная женщина могла выйти замуж за такого толстяка, как я. Гораздо правдоподобнее вытянуть лотерейный билет на миллион долларов.

Фидельман ошарашенно смотрит на них и отворачивается.

— Мать вашу, — произносит он, — только не надо теперь давить мне на жалость. — Он комкает пропитавшееся пивом полотенце и бросает его в Боба Слейта.

Полотенце попадает тому в висок. Крупный мужчина поворачивается к Фидельману, долго смотрит на него и... хохочет. Добродушно.

Эй Ра закрывает глаза, кладет голову на подголовник.

Отец наблюдает, как она приближается к мосту сквозь шелковый весенний вечер.

Когда она вступает на каменный свод, он протягивает ей руку и ведет в сад, где танцуют гости.


Кабина пилотов. Кейт Бронсон


К тому времени, когда Кейт заканчивает бинтовать рану на голове Форстенбоша, тот, распластанный на полу, приходит в себя и начинает стонать. Она засовывает ему очки в нагрудный карман рубашки. Левая линза разбилась во время падения.

— Я никогда в жизни, за все двадцать лет работы в авиации, не терял равновесия, — говорит он. — Я же небесный Фред-мать-его-Астер. Нет. Я — Грейс-мать-ее-Келли. Я могу выполнять работу за всех остальных бортпроводников, двигаясь задом наперед и на каблуках.

— Никогда не видела ни одного фильма с Фредом Астером, — говорит Кейт. — Я всегда была поклонницей Слая Сталлоне.

— Фанаткой, — поправляет Форстенбош.

— До мозга костей, — соглашается Кейт и сжимает ему руку. — Нет-нет, не вставайте. Пока рано.

Кейт легко вскакивает на ноги и проскальзывает в кресло рядом с Уотерсом. Когда запустили ракеты, система индикации вспыхнула символами неопознанных самолетов, загорелось не меньше сотни красных булавочных головок, но теперь не было ничего, кроме тех, которые находились в непосредственной близости. Большинство других оказались позади них, продолжая кружить над Фарго. Пока Кейт возилась с Форстенбошем, капитан Уотерс сменил курс.

— Что происходит? — спрашивает Кейт. Его лицо тревожит ее. Оно восковое, почти бесцветное.

— События развиваются, — отвечает командир. — Президента перевезли в безопасное место. Кабельные каналы сообщают, что Россия запустила ракеты.

— Почему? — восклицает она, словно это имеет какое-то значение.

Он беспомощно пожимает плечами и сначала ничего не отвечает.

— Россия или Китай, или вместе, подняли в воздух истребители, чтобы развернуть наши бомбардировщики, прежде чем они долетят до Кореи. Подводная лодка, базирующаяся на юге Тихоокеанского бассейна, ответила ударом по российскому авианосцу. И пошло, и пошло...

— И? — спрашивает Кейт.

— Никакого Фарго.

— А куда? — Похоже, Кейт не в состоянии произнести больше одного слова зараз. У нее в груди возникает давящее ощущение, ей не хватает воздуха.

— Где-нибудь на севере должно найтись место, где мы сможем приземлиться, подальше от... от того, что надвигается там, позади нас. Должно же быть место, откуда не исходит никакой угрозы. Может быть, Нунавут[10]? В прошлом году один семьсот семьдесят седьмой сел в Икалуите[11]. Посадочная полоса там, на краю света, короткая, маленькая, но технически это возможно, и топлива нам должно хватить.

— Очень глупо было с моей стороны не прихватить зимнее пальто, — говорит Кейт.

— Должно быть, вы новичок на дальних рейсах, — отвечает он. — Никогда не знаешь, куда тебя занесет, так что всегда нужно иметь в чемодане купальный костюм и варежки.

Она действительно новичок на дальних рейсах — лишь полгода назад она прошла аттестацию, позволяющую ей летать на «Боинге-777», — но считает, что намек Уотерса не стоит принимать близко к сердцу. Кейт полагает, что больше ей вообще не придется летать на пассажирских самолетах. Как и Уотерсу. Некуда больше будет летать.

Кейт никогда больше не встретится с матерью, которая живет в Пенсилтаки[12], но это не большая потеря. Ее мать испечется вместе с отчимом Кейт, который когда-то, когда ей было четырнадцать лет, положил руку на застежку ее «вранглеров». Когда Кейт рассказала об этом матери, та ответила: сама, мол, виновата, одеваешься, как шлюха.

Никогда не увидит Кейт и своего единоутробного брата, и вот это ее огорчает. Лиам — очень милый, миролюбивый аутист. Кейт подарила ему на Рождество игрушечного дрона, и его самым любимым занятием на свете стало запускать его, чтобы делать фотографии с воздуха. Ей это увлечение очень понятно. Ее любимые мгновения во время взлета — когда дома́ внизу сжимаются до размеров макетов игрушечной железной дороги, а грузовики — до размеров божьих коровок, мерцающих и взблескивающих, безо всякого трения скользя по автострадам. С набором высоты озера становятся не больше ручного зеркальца в серебряной оправе. А с высоты одной мили весь город делается таким крохотным, что мог бы уместиться на ладони. Ее брат Лиам говорит, что хотел бы стать маленьким, как люди на фотографиях, которые снимает его дрон, потому что, если бы он стал таким маленьким, как они, Кейт могла бы положить его в карман и взять с собой.

Они пролетают над самой северной оконечностью Северной Дакоты, скользя так же, как она когда-то скользила сквозь теплые, как в ванне, воды у берега Фай-Фай-бич и прозрачные ярко-зеленые воды Тихого океана. Какое же это было дивное ощущение — словно в невесомости пари́ть в толще верхнего слоя воды, зная, что под тобой необъятный мир океана. Освободиться от гравитации, думает она, значит ощутить то, что, должно быть, ощущает чистый дух, — избавиться от плоти как таковой.

Их вызывает Миннеаполис.

— Дельта два-три-шесть, вы уклонились от курса. Вы скоро выйдете за пределы нашего воздушного пространства, куда вы направляетесь?

— Миннеаполис, — отвечает Уотерс, — наш курс ноль шесть ноль, просим разрешения перенаправить борт в аэропорт Янки-Фокстрот-Браво, Икалуит.

— Дельта два-три-шесть, почему вы не можете приземлиться в Фарго?

Уотерс долго сидит, склонившись к приборной доске. Капля пота падает на нее. Кейт видит, что его взгляд устремлен на фотографию жены.

— Миннеаполис, Фарго — в ряду первых мест нанесения удара, — говорит он наконец. — На севере у нас больше шансов спастись. У меня на борту двести сорок семь душ.

Треск в рации. Миннеаполис размышляет.

Невероятной яркости, почти ослепляющая вспышка в небе — словно импульсная лампа размером с солнце взорвалась где-то позади самолета. Кейт отворачивается от обзорной части фюзеляжа и закрывает глаза. Где-то в недрах самолета раздается глухое дребезжание, которое они скорее ощущают, чем слышат, — словно содрогается существо, заключенное в его оболочку. Когда Кейт снова открывает глаза, перед ними плавают размытые зеленые послесвечения. И это тоже похоже на подводное плавание у Фай-Фай: там ты окружен неоновыми водорослями и извивающимися флуоресцирующими медузами.

Кейт наклоняется вперед и вытягивает шею. Что-то просвечивает сквозь облачное одеяло, вероятно, в сотне миль позади самолета. И сами облака начинают деформироваться, пухнут, вздымаются.

Когда она снова ровно садится в кресле, опять откуда-то из глубины доносится приглушенный дребезжащий звук, и возникает новая вспышка. Внутренность кабины вмиг превращается в свое негативное изображение. На этот раз Кейт правой щекой ощущает жар, как будто кто-то включил и тут же выключил ультрафиолетовую лампу.

В рации раздается голос из Миннеаполиса:

— Дельта два-три-шесть, как слышите меня? Свяжитесь с Виннипегским центром один-два-семь-запятая-три.

Голос авиадиспетчера звучит с почти обычной индифферентностью.

Форстенбош садится.

— Я вижу вспышки, — говорит он.

— Мы тоже, — отвечает Кейт.

— О боже! — восклицает Уотерс. У него срывается голос. — Я должен попробовать связаться с женой. Почему я не позвонил ей раньше? Она на шестом месяце беременности и совершенно одна.

— Вы не можете, — говорит ему Кейт. — И не могли.

— Почему я не позвонил и не сказал ей? — повторяет Уотерс, словно не слыша ее.

— Она знает, — говорит Кейт. — Она уже все знает.

Было ли это разговором о любви или об апокалипсисе, Кейт не могла сказать.

Еще вспышка. И снова гулкий резонирующий многозначительный удар.

— Далее держите связь с виннипегским РПИ[13], — инструктирует голос из Миннесоты. — Связывайтесь с Аэронавигационной службой Канады. Дельта два-три-шесть, вы покидаете зону нашей ответственности.

— Вас понял, Миннеаполис, — отвечает Кейт, потому что Уотерс, зарывшись лицом в ладони, мучительно стонет и не может говорить. — Спасибо. Берегите себя, ребята. Это Дельта два-три-шесть. Мы покидаем вас.


Джо Хилл

Эксетер, Нью-Хэмпшир

3 декабря 2017 года


Примечание автора

Приношу искреннюю благодарность пилоту гражданской авиации в отставке Брюсу Блэку, который подробно ознакомил меня с правилами работы пилотов в кабине. Все технические ошибки — мои и только мои.


-----

[1] Музыкальный жанр, возникший в Южной Корее и вобравший в себя элементы западного электропопа, хип-хопа, танцевальной музыки и современного блюза. Появившись изначально как музыкальный жанр, кей-поп превратился в масштабную музыкальную субкультуру с миллионами поклонников среди молодежи во всем мире.

[2] Массачусетский технологический институт (Massachusetts Institute of Technology) – университет и исследовательский центр, расположенный в Кембридже (пригороде Бостона), штат Массачусетс, США. Одно из самых престижных технических учебных заведений США и мира.

[3] Билли Боб Торнтон (р. 1955) – американский актер, сценарист, режиссер и певец, удостоенный премии «Оскар» за сценарий к фильму «Отточенное лезвие» (1996).

[4] Число Маха полета летательного аппарата – отношение скорости полета летательного аппарата к скорости звука в данной точке атмосферы. Названо по имени австрийского ученого Эрнста Маха.

[5] «Жажда смерти» (1974) – американский кинофильм режиссера Майкла Уиннера, снятый по одноименному роману Брайана Гарфилда.

[6] Пляж в Тумоне, крупном туристическом центре на острове Гуам.

[7] В-1 «Лансер» – американский сверхзвуковой стратегический бомбардировщик.

[8] Международная неправительственная организация «Женщины за мир», выступающая за мир и социальную справедливость, за прекращение войн, развязанных США, и международного милитаризма, за перенаправление ресурсов на здравоохранение, образование и пр.

[9] Марка мексиканского пива.

[10] Наименее населенная территория Канады. Юго-запад ее занимает часть материковой Канады, остальное – большинство островов Канадского Арктического архипелага.

[11] Столица Нунавута.

[12] Шуточное название, применяемое к Аппалачскому региону, особенно его центральной части, которая тянется от Пенсильвании до Кентукки.

[13] РПИ – район полетной информации (англ. FIR – Flight Information Region).


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг