Джордж Р. Р. Мартин

Черепашьи игры

Переехав в сентябре в общежитие, Томас Тадбери первым делом повесил на стену фотографию президента Кеннеди с автографом и помятую обложку журнала «Тайм» за тысяча девятьсот сорок четвертый год с портретом Джетбоя, выбранного тогда Человеком года.

Уже к ноябрю фотография Кеннеди была истыкана дротиками Родни. Род украсил свою половину комнаты флагом Конфедерации и десятком разворотов «Плейбоя». Он терпеть не мог евреев, негров, шутников и Кеннеди — ну и Тома не слишком жаловал. Весь первый семестр он развлекался как мог: мазал кровать Тома пеной для бритья, засовывал простыни под матрас, прятал очки и подкладывал в ящик стола собачье дерьмо.

В день, когда Кеннеди застрелили в Далласе, Том вернулся в комнату, едва сдерживая слезы. Род оставил ему подарок — красной ручкой разрисовал макушку Кеннеди, чтобы было похоже на кровь, глаза зачеркнул крестиками и подрисовал вывалившийся изо рта язык.

Томас Тадбери долго не мог отвести глаз от этого кощунства. Он не плакал — плакать не позволяло чувство собственного достоинства. Он просто начал паковать чемоданы. Парковка для первокурсников была прямо посередине кампуса. Замок багажника его «Меркьюри» пятьдесят четвертого года выпуска был сломан и не открывался, так что Том побросал веши на сиденье. Двигатель пришлось прогревать долго — в ноябре уже ударили морозы. Должно быть, вид у него был забавный: стриженный под ежик толстенький коротышка в роговых очках уткнулся головой в руль, будто собирался блевануть.

Выезжая со стоянки, он заметил блестящий «Олдсмобиль-катласс» Родни. Переключившись на нейтралку, Том призадумался. Огляделся. Вокруг никого не было, все сидели по комнатам и смотрели новости. Нервно облизнув губы, Том присмотрелся к «олдсмобилю». Вцепился в руль так, что костяшки пальцев побелели. Он уставился на автомобиль, нахмурился и напрягся.

Сначала подались дверцы, медленно вогнувшись внутрь под давлением. Фары взорвались одна за другой с тихими хлопками. Хромированные решетки звякнули об асфальт, заднее стекло разлетелось фонтаном осколков. Крылья гнулись и ломались, несмотря на протестующий скрежет металла. Оба задних колеса лопнули разом, стенки и крышка капота ввалились внутрь, лобовое стекло рассыпалось в пыль. Треснул картер, а за ним и топливный бак. Брызнули масло, бензин и тормозная жидкость. Воодушевленный и все более уверенный в своих силах Том Тадбери представил, будто сжимает «олдсмобиль» огромным невидимым кулаком, и принялся стискивать его сильнее и сильнее. Хруст стекла и скрежет металла раздавался на всю стоянку, но никто ничего не слышал. Том методично превращал автомобиль в комок металла.

Когда дело было сделано, он включил передачу и навсегда оставил позади колледж, Родни — и свое детство.


Где-то плакал великан.

Тахион очнулся, не понимая, где находится. Его тошнило, голова с похмелья пульсировала в такт с громогласными всхлипами. Очертания предметов в темной комнате были незнакомыми и причудливыми. Неужели убийцы снова здесь, и его семье грозит опасность? Нужно найти отца. Пошатываясь, Тахион поднялся на ноги. Голова закружилась, и ему пришлось опереться рукой о стену. Стена была совсем рядом. Он не у себя в комнате, что-то не так, а этот запах... Тут он вспомнил, в чем дело. Лучше б это были убийцы.

Он понял, что снова видел сны о Такисе. Голова трещала, в пересохшем горле саднило. Пошарив в потемках, он нащупал шнур от лампы, дернул за него, и одинокая голая лампочка закачалась, отправив тени в пляс. Тахион зажмурился и отдышался, чтобы успокоить разбушевавшийся желудок. Во рту стоял мерзкий привкус. Волосы на голове спутались, одежда помялась. А бутылка была пустой — вот незадача. Тахион беспомощно огляделся. Он был в крошечной, шесть на десять футов, меблированной комнате на втором этаже, в здании на улице Боуэри. Ангеллик как-то рассказала ему, что весь этот район одно время назывался Боуэри. Это было давно; теперь у него другое название. Тахион подошел к окну, отдернул штору. В лицо ударил желтый свет уличного фонаря. Через дорогу великан тянул руки к луне и плакал, потому что никак не мог ее достать.

Все звали его Крошкой. «Ну и юмор у людей», — подумал Тахион. Если бы Крошка выпрямился, в нем было бы добрых четырнадцать футов роста. Его гладкое, простецкое лицо обрамляли мягкие темные лохмы. Ноги у него были стройные, пропорциональные — и в этом-то и заключалась проблема: стройные, пропорциональные ноги не могли удержать вес четырнадцатифутового человека. Крошке приходилось передвигаться по улицам Джокертауна в огромном механизированном деревянном кресле-коляске на четырех лысых колесах от старого полуприцепа. Заметив Таха в окне, Крошка проорал что-то невнятное, как будто узнал его. Тахион отошел от окна, дрожа. Впереди была еще одна джокертаунская ночь. Ему необходимо было выпить.

В комнате было холодно, пахло плесенью и блевотиной. Меблированные комнаты, которые назывались просто «Комнаты», плохо обогревались по сравнению с отелями, к которым Тахион привык. Он невольно вспомнил вашингтонский «Мэйфлауэр», где они с Блайз... ух, лучше об этом не думать. А который сейчас час? Вроде бы поздний. Солнце уже зашло, а ночью Джокертаун оживал.

Подобрав с пола шинель, Тахион накинул ее на плечи. Пусть и грязная, она все равно выглядела отлично — насыщенного розового цвета, с золотыми бахромчатыми эполетами на плечах и золотыми петлями для многочисленных пуговиц. Чувак из «Гудвилла» сказал, что раньше она принадлежала какому-то музыканту. Тахион присел на край продавленного матраса, чтобы натянуть сапоги.

Туалет был в конце коридора. Тахион пустил струю, но его руки дрожали и он не смог точно прицелиться. Горячая моча ударила в ободок унитаза; от нее пошел пар. Поплескав на лицо холодной ржавой водой, Тахион вытер руки грязным полотенцем.

Оказавшись снаружи, Тах немного постоял под покосившейся вывеской «Комнат» и поглядел на Крошку. Ему было стыдно и грустно. Вдобавок он окончательно протрезвел. Помочь Крошке он был не в силах, а вот с трезвостью разобраться мог. Повернувшись спиной к хнычущему великану, он сунул руки в карманы шинели и быстро зашагал вниз по Боуэри. В подворотнях джокеры и пьяницы передавали друг другу коричневые бумажные пакеты, осоловело глядя на прохожих. В пивнушках, ломбардах и магазинчиках масок шла бойкая торговля. «Знаменитый десятицентовый музей дикой карты на Боуэри» (название не поменялось, пусть за вход брали теперь не по десять центов, а по двадцать пять) закрывался на ночь. Тахион заходил в него пару лет назад от тоски; помимо полудесятка особенно чудаковатых джокеров, двадцати банок с плавающими в формальдегиде «чудовищными младенцами джокеров» и нашумевшего кинорепортажа со Дня дикой карты музей мог похвастаться диорамой с восковыми фигурами Джетбоя, четверки Тузов, «джокертаунской оргией» и... самого Тахиона.

Мимо прокатился туристический автобус; из автобуса, плотно прижавшись к стеклам, смотрели розовые лица. Собравшиеся под неоновой вывеской пиццерии ребята в черных куртках и резиновых масках враждебно поглядывали на Тахиона. Ему стало не по себе. Он отвел взгляд и погрузился в мысли ближайшего из них. «Жалкий педик, это ж надо было так выкраситься, небось думает, что он в уличном оркестре барабанщик, ух я бы ему настучал по его барабану, хотя нет, черт бы его побрал, лучше кого другого расплющим». Тах с отвращением оборвал контакт и поспешил дальше. Это было новое, но уже успевшее войти в моду увлечение: прийти на Боуэри, купить масок, поколотить какого-нибудь джокера. Полиции было наплевать.

Знаменитое «Ревю всех джокеров» в клубе «Хаос» как обычно собрало толпу. Когда Тахион подошел, у обочины остановился длинный серый лимузин. Швейцар в черном фраке поверх пышного белого меха открыл дверь хвостом и помог выбраться из лимузина толстяку в смокинге. Спутницей толстяка была грудастая несовершеннолетняя девица в вечернем платье без бретелек, поверх которого сверкали жемчуга. Ее светлые волосы были уложены в пышную высокую прическу.

Через квартал к Тахиону пристала женщина-змея. Ее радужная чешуя блестела в свете фонарей.

— Не бойся, рыженький, — сказала она, — внутри я мягкая.

Тахион отрицательно помотал головой.

«Дом смеха» располагался в длинном здании с выходящими на улицу огромными панорамными окнами, стекла которых были заменены на односторонние зеркала. У входа стоял Рэнделл, кутаясь в хвост и маскарадный костюм.

Вид у него был вполне обычный, если не обращать внимание на то, что он никогда не вынимал правую руку из кармана.

— Привет, Тахи! — крикнул он. — Как тебе Руби?

— Даже не знаю, кто это такая, — ответил Тахион.

Рэнделл скривился.

— Не «такая», а «такой». Чувак, застреливший Освальда.

— Освальда? — смутился Тах. — Какого еще Освальда?

— Ли Освальда, убийцу Кеннеди. Его сегодня вечером застрелили прямо перед телекамерами.

— Кеннеди погиб? — опешил Тахион. Благодаря Кеннеди он смог вернуться в Соединенные Штаты, и с тех пор уважал все их семейство; они напоминали ему такисиан. Однако убийства и покушения — неотъемлемые спутники тех, кто у власти. — Его братья за него отомстят, — сказал он, но тут же вспомнил, что кровная месть была для землян пережитком прошлого, да и этот парень Руби, считай, уже отомстил за Кеннеди. Да, неспроста он сегодня вспоминал об убийцах.

— Руби упекли в тюрьму, — продолжал Рэнделл, — а я бы на их месте выдал ему медаль, — он взял паузу, после чего добавил: — Мне как-то раз довелось пожать Кеннеди руку. Он тогда только баллотировался в президенты и соперничал с Никсоном. Выступал вот здесь, в «Хаосе», а после выступления пожимал всем руки, — швейцар вынул правую руку из кармана. Рука была твердая, будто покрытая хитиновым панцирем, а посреди кисти торчала кучка опухших слепых глаз. — Он даже не дрогнул, — сказал Рэнделл. — Только улыбнулся и попросил голосовать за него.

Тахион был знаком с Рэнделлом уже год, но ни разу не видел его руку. Ему захотелось повторить то, что сделал Кеннеди — схватить эту уродливую клешню, пожать ее, потрясти. Он потянул руку из кармана, но тут к горлу подкатила желчь, и все, что он смог сделать — отвести взгляд и пробормотать:

— Он был хорошим человеком.

Рэнделл спрятал руку обратно и вполне доброжелательно произнес:

— Тахи, заходи. Ангеллик пошла с кем-то встретиться, но Дес придерживает столик для тебя.

Тахион кивнул. Рэнделл открыл ему дверь. Войдя, Тахион отдал шинель и сапоги гардеробщице — худенькой девушке-джокеру с пернатой маской совы, скрывавшей все, что дикая карта сотворила с ее лицом. Он прошел внутрь, вновь отмечая, как легко его ноги в носках скользят по зеркальному полу. Опустив голову, он встретился лицом к лицу с другим Тахионом, будто выглядывающим у него между ног — и вдобавок невероятно толстым, с головой как надувной пляжный мяч.

С зеркального потолка свисала хрустальная люстра, сверкающая сотнями огней. Огоньки отражались от пола и стен, плясали в зеркальных нишах, на серебряных кубках и кружках, и даже на подносах официантов. Некоторые зеркала точно передавали отражения, другие были кривыми, как в комнате смеха. Отсюда и название заведения — «Дом смеха». Здесь ты никогда не знал, что увидишь, обернувшись. Во всем Джокертауне не было другого места, в равной степени облюбованного джокерами и натуралами. В «Доме смеха» натуралы могли вдоволь насмотреться на искаженные версии себя, посмеяться и прикинуться джокерами. Сами джокеры, напротив, при должном везении могли найти подходящее зеркало и увидеть себя такими, какими были прежде.

— Доктор Тахион, ваша кабинка готова, — окликнул его Десмонд, метрдотель.

Дес был крупным, румяным мужчиной; его толстый хобот, розовый и морщинистый, держал винную карту. На конце хобота торчали пальцы; одним из них Десмонд указал Тахиону направление и пригласил следовать за собой.

— Вам коньяк, как обычно? — уточнил он.

— Да, — ответил Тах, сожалея, что у него не было мелочи на чай.

Первый бокал он по традиции выпил за Блайз, а вот второй — за Джона Фицджеральда Кеннеди.

А остальные — за себя.


Единственное место, где Том мог укрыться, находилось в самом конце Хук-роуд, за брошенным нефтеперегонным заводом и складами, запасными железнодорожными путями с забытыми товарными вагонами, за поросшими сорняками и заваленными мусором пустырями и за огромными цистернами для соевого масла. Он приехал туда уже затемно; двигатель «Мерка» угрожающе барахлил, но Джоуи с ним разберется.

Свалка разместилась посреди грязных маслянистых вод Нью-Йоркского залива. Вдоль десятифутового забора из сетки-рабицы, увенчанного тремя рядами витой колючей проволоки, машину Тома сопровождала свора собак. Их приветственный лай напугал бы любого незнакомца, но только не Тома. В лучах заката горы искореженных, разбитых автомобилей, поля металлолома, холмы мусора и долины хлама отливали бронзой. Наконец Том добрался до широких раздвижных ворот. С одной стороны висела металлическая табличка с надписью «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН», с другой болталась еще одна, гласившая: «ОСТОРОЖНО, ЗЛЫЕ СОБАКИ!». Ворота были на замке.

Том остановил машину и посигналил.

Прямо за забором виднелась хибара с четырьмя комнатами, служившая Джоуи домом. Над покрытой гофрированным железом крышей возвышался знак с желтой подсветкой: «Металлолом и автозапчасти Ди Анджелиса». За два десятка лет краска выцвела и облупилась от солнца и дождя, дерево потрескалось и обгорело с одного края. Рядом с хибарой выстроились в ряд древний желтый мусоровоз, тягач и главная гордость Джоуи — алый «Кадиллак-купе» пятьдесят девятого года, с «акульими плавниками» сзади и чудовищно мощным двигателем, торчащим из прорези в капоте.

Том посигналил снова. На этот раз он подал их тайный сигнал — мелодию из мультфильма о Могучем Мышонке, который они вместе с Джоуи смотрели в детстве.

Дверь хибары тут же открылась, пролив на землю квадрат желтого света, и на пороге появился Джоуи с двумя бутылками пива в руках.


У них с Джоуи не было абсолютно ничего общего. Они были слеплены из разного теста, жили в совершенно разных условиях, но это не мешало им оставаться лучшими друзьями с третьего класса. Тогда в школе устроили выставку домашних животных, и в тот день Том, во-первых, узнал, что черепахи не летают, а во-вторых, понял, кто он такой и на что способен.

Стиви Брудер и Джош Джонс поймали его на школьном дворе и принялись перебрасываться его черепашками, как бейсбольными мячами. Томми в слезах метался между ними. Когда им надоело, они стали швырять черепашек в нарисованную мелом на стене мишень для панчбола, а одну скормили немецкой овчарке Стиви. Когда Томми попытался оттащить пса, Стиви врезал ему и повалил на землю, сломав очки и разбив губу.

От еще больших неприятностей Томми спас Джоуи-помоечник — щуплый парнишка с черными лохмами. Он был на два года старше Томми и его одноклассников, но уже дважды оставался на второй год и умел читать только по слогам. Его отец Дом владел свалкой, из-за чего все обзывали Джоуи вонючкой.

Стиви Брудер был заметно крупнее, но Джоуи было наплевать — что тогда, что сейчас. Он схватил Стиви за шкирку, встряхнул и со всей силы пнул по яйцам. Следом он наподдал и псине, а вот Джош Джонс убежал, не дожидаясь, пока достанется и ему. Однако вслед ему все равно прилетела дохлая черепаха, смачно ударив в толстый красный загривок.

Джоуи заметил это

— Как ты это сделал? — изумился он.

Пока он этого не сказал, Томми и думать не мог, что его черепахи умели летать из-за его собственных способностей.

Этот секрет стал фундаментом их дальнейшей дружбы. Томми помогал Джоуи с домашними заданиями и тестами. Джоуи защищал Томми от хулиганов в школе и на игровых площадках. Томми читал Джоуи книжки комиксов, пока Джоуи сам не научился читать достаточно хорошо, чтобы не нуждаться в помощи. Дом, ворчливый мужчина с седеющими волосами и пивным пузом, но добрым сердцем, гордился успехами сына — сам-то он читать вовсе не умел, даже по-итальянски. Вместе Томми и Джоуи прошли путь от начальной школы до старшей; не окончилась их дружба и тогда, когда Джоуи все же исключили. Она не угасла, когда они начали встречаться с девочками, выдержала испытания смертью Дома ди Анджелиса и переездом семьи Тома в Перт-Амбой. Джоуи ди Анджелис оставался единственным, кто знал Тома таким, каким он был на самом деле.

Джоуи поддел крышку еще одной бутылки «Рейнгольда» висевшей на шее открывашкой. Под его белой майкой уже начало вырисовываться пивное пузико на манер отцовского.

— И чего ты с твоими-то мозгами в телевизионной мастерской ковыряешься? — сказал он.

— Работа есть работа, — ответил Том. — Я и прошлым летом этим занимался. Думаю устроиться на полную ставку. Не важно, кем я работаю. Важно, какое применение я нахожу своему, кхм, таланту.

— Таланту? — передразнил Джоуи.

— Ты прекрасно знаешь, о чем я, макаронная твоя башка, — Том поставил пустую бутылку на оранжевый ящик у кресла. Мебель в доме Джоуи нельзя было назвать изысканной; почти всю ее он подобрал на свалках. — Я все думаю о том, что Джетбой сказал напоследок. Никак не могу понять, что он имел в виду. Вроде бы у него остались незавершенные дела, а ведь он в своей жизни, считай, вообще палец о палец не ударил. Только спрашивал, что я могу сделать для своей страны, хотя прекрасно, черт побери, знал ответ на этот вопрос. Мы оба его знаем.


Джоуи покачивался в кресле, потягивая «Рейнгольд» и качая головой. На стене за его спиной от пола до потолка высились книжные полки, сколоченные еще Домом десять лет назад. На нижней лежали мужские журналы, а на всех остальных — комиксы. Их комиксы. «Супермен», «Бэтмен», издания «Экшен Комикс» и «Детектив Комикс», журналы «Классика в картинках», которыми Джоуи пользовался для написания школьных сочинений, куча страшных, детективных и военных комиксов и, наконец, жемчужина коллекции — почти полное собрание комиксов о Джетбое.

Джоуи заметил взгляд Тома.

— Даже не думай, — сказал он. — Тадс, ты не гребаный Джетбой.

— Это правда, — согласился Том. — Я могу быть круче него. Я...

— Придурок, — закончил за него Джоуи.

— Туз, — серьезно произнес Том. — Как «Четыре туза».

— Это тот негритянский ду-воп-квартет?[1]

Том вспылил.

— Тупой макаронник, они не певцы, а...

Джоуи резким жестом оборвал его.

— Да знаю я, кто они такие. Тадс, я тебя умоляю. Они все чокнутые, как и ты. Теперь они кто в могиле, кто за решеткой, кроме того сраного стукача, как там его? — Джоуи щелкнул пальцами. — Он еще в «Тарзане» играл.

— Джек Браун, — сказал Том. Однажды он даже писал реферат по «Четырем тузам». — Уверен, что есть и другие, просто они не высовываются. Как и я. Я привык прятаться, но теперь с меня хватит.

— Что, пойдешь в редакцию «Бейонн таймс» и устроишь там чертово представление? Идиот. С тем же успехом можешь признаться в том, что ты коммунист — тогда тебя живо отправят в Джокертаун, а в доме твоего папаши перебьют все окна. Или, того и гляди, в армию загребут, болвана.

— Нет, — уверенно сказал Том. — Я все продумал. «Четыре туза» были легкой целью. Я же не собираюсь выдавать, кто я и где живу, — он махнул пивной бутылкой в сторону полок с комиксами. — Я буду соблюдать анонимность. Как герои комиксов.

Джоуи расхохотался.

— Охренеть! Может, ты еще и трико натянешь, тупица?

— Черт бы тебя побрал, — вскипел Том. — Захлопни варежку!

Джоуи продолжал раскачиваться и посмеиваться.

— Пойдем выйдем, трепло! — разгневанный Том поднялся с кресла. — Поднимай свою жирную задницу и увидишь, какой я тупица. Тебе ли не знать, на что я способен.

Джоуи ди Анджелис встал.

— Ну давай, покажи.

Оказавшись снаружи, Том нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Холодный ноябрьский воздух превращал его дыхание в пар. Джоуи подошел к большому металлическому ящику на стене дома и включил рубильник. Свалку озарил ослепительный свет прожекторов. Подошли собаки, принюхиваясь и следуя за Томом и Джоуи. Из кармана черной кожаной куртки Джоуи торчала пивная бутылка.

Свалка, как полагается, была полна всякого хлама, разбитых машин и металлолома; но этой ночью она казалась Тому волшебной, как будто ему снова было десять лет. На холмике над темными водами залива возвышался древний белый «паккард», напоминая призрачный форт.

Он остался на том же месте, что и тогда, когда Том с Джоуи были детьми. Их убежище, их крепость, их аванпост кавалерии, рыцарский замок и космическая станция в одном лице. Он сиял в лунном свете, а позади него набегали на берег манящие волны. Игра света и тени превращала груды мусора и металла в таинственные темные холмы, между которыми тянулись серые сумрачные лабиринты. Том свернул в один из них, миновав высокую гору хлама, на которой они в детстве играли в царя горы и сражались на самодельных мечах. Они прошли мимо пещер с сокровищами, где находили кучу поломанных игрушек, цветные стеклышки, бутылки, а однажды — целую коробку комиксов.

Они шли вдоль пирамид из поставленных друг на друга ржавых, искореженных автомобилей: «фордов» и «шеви», «хадсонов» и «десото». Им встретился одинокий «корвет» со смятым в гармошку капотом, кучка дохлых «жуков» и даже строгий черный катафалк — давно мертвый, как и те, кого он когда-то перевозил. Том внимательно осматривал машины, пока не сделал выбор.

— Эта, — сказал он, указывая на останки старого «Студебекер-хоука» без двигателя и колес. Лобовое стекло представляло собой паутину трещин, а слой ржавчины на бампере и крыльях бросался в глаза даже в темноте. — Она ведь ничего не стоит?

Джоуи открыл пиво.

— Вся в твоем распоряжении.

Том перевел дух и уставился на машину. Его руки сжались в кулаки. Он смотрел пристально, сосредоточенно. Автомобиль слегка дрогнул. Решетка радиатора неуклюже поднялась на пару дюймов от земли.

— Вуу-ууу! — насмешливо взвыл Джоуи, легонько стукнув Тома в плечо. «Студебекер» с лязгом упал, его бампер отвалился. — Я поражен до глубины души!

— Заткнись и не трогай меня, черт бы тебя побрал, — огрызнулся Том. — У меня получится. Я сделаю все, чтобы заткнуть твой поганый рот. Я тренировался. Ты и представить не можешь, чему я научился.

— Молчу-молчу, — ухмыльнулся Джоуи и сделал глоток пива.

Том вновь повернулся к «студебекеру». Он постарался не думать ни о чем, забыть о Джоуи, о собаках, о свалке. В его мире существовал только «студебекер». Все нутро Тома напряглось, сжалось. Он постарался расслабиться, отдышался, разжал кулаки. Ну давай же, давай, успокойся и все получится, ты и не такое вытворял, это ведь легче легкого.

Автомобиль медленно поднялся и поплыл вперед, посыпались хлопья ржавчины. Том принялся крутить его на месте, все быстрее и быстрее, и наконец швырнул на пятьдесят футов, уложив поперек свалки. «Студебекер» ударился в пирамиду мертвых «шеви» и обрушил ее железной лавиной.

Джоуи допил свой «Рейнгольд».

— Неплохо. Несколько лет назад ты даже меня с трудом поднимал.

— Моя сила растет не по дням, а по часам, — ответил Том.

Джоуи ди Анджелис кивнул и выбросил бутылку.

— Отлично, — сказал он, — в таком случае ты легко со мной справишься.

Он пихнул Тома обеими руками. Том пошатнулся и нахмурился.

— Джоуи, прекрати!

— А ты заставь меня, — парировал Джоуи и снова пихнул Тома. В этот раз тот чуть не упал.

— Черт побери, хватит! — возмутился Том. — Джоуи, это не смешно.

— Как не смешно? — ухмыльнулся Джоуи. — По-моему, это охренеть как весело. Не нравится? Так останови меня! Ты же можешь! Давай, примени свою чертову силу, — он отвесил Тому легкую пощечину. — Останови меня, тузик, — еще одна пощечина, на этот раз сильнее. — Давай же, Джетбой, останови меня! — третья пощечина, еще сильнее. — Чего медлишь? Давай! — четвертая пощечина была очень болезненной, а от пятой голова Тома откинулась назад.

Джоуи перестал улыбаться, из его рта разило пивом. Том попробовал перехватить его руку, но Джоуи был быстрее и сильнее, легко увернувшись, он в очередной раз шлепнул Тома по щеке.

— Хочешь со мной побоксировать, тузик? Да я из тебя собачий корм сделаю, урод! Говнюк! — следующая пощечина едва не оторвала Тому голову, и он заплакал. — Останови меня, мудила! — заорал Джоуи.

Сжав кулаки, он со всей силы ударил Тома в живот, перебив ему дыхание. Том согнулся в три погибели.

Том попытался сосредоточиться, схватить Джоуи, оттолкнуть, но все было как в школе — Джоуи мельтешил перед ним, и все, что оставалось Тому — выставлять руки, без особого успеха блокируя удары. Джоуи был намного сильнее и колотил его, как боксерскую грушу, не переставая кричать. Мысли Тома путались, он не мог сконцентрироваться, не чувствовал ничего, кроме боли, и был вынужден отступать. Джоуи напирал, орудуя кулаками, и в конце концов наградил его таким мощным апперкотом, что зубы клацнули. Том повалился на землю; рот заполнила кровь.

Джоуи нахмурил лоб.

— Черт. Я не хотел тебе губы расквасить, — протянув руку, он помог Тому подняться.

Том вытер кровь с губы тыльной стороной ладони. Рубашка тоже была в крови.

— Посмотри, что ты наделал. Теперь не отстираешь, — брезгливо произнес он и гневно посмотрел на Джоуи. — Это было нечестно. Как я могу что-то сделать, когда ты непрерывно меня колотишь?

— Угу, — ответил Джоуи. — Ты думаешь, злодеи будут стоять и смотреть, пока ты концентрируешься и щуришь глаза? — он хлопнул Тома по спине. — Пока ты собираешься с силами, они тебе все зубы повышибают — если повезет. А если не повезет — просто пристрелят. Тадс, ты не Джетбой, — Джоуи поежился. — Пошли, а то холод здесь собачий.


Тах проснулся в теплой темноте, лишь смутно помня, как напился — и его это вполне устраивало. Он с трудом поднялся. Простыни были бархатными, мягкими на ощупь, и сквозь вонь засохшей рвоты Тах чувствовал легкий аромат цветочных духов.

Пошатываясь, он скинул покрывало и придвинулся к краю кровати. На полу под босыми ногами лежал ковер. Тахион был раздет, и горячий воздух неприятно щекотал кожу. Потянувшись, он нащупал выключатель и тихо простонал от ударившего в глаза яркого света. На поверку комната оказалась кладовой со стенами, выкрашенными в розовый и белый цвета, викторианской мебелью и толстыми звуконепроницаемыми стенами. Над камином улыбался масляный портрет Джона Ф. Кеннеди, а в углу стояла трехфутовая гипсовая статуя Девы Марии.

У холодного камина в розовом кресле сидела Ангеллик, сонно моргая и зевая. Заметив, что Тах проснулся, она прикрыла рот рукой.

Тахион чувствовал себя скверно. Ему было стыдно.

— Я опять выгнал тебя из постели? — спросил он.

— Ничего страшного, — ответила Ангеллик.

Она положила ноги на табуреточку. Ее ступни были уродливыми, черными и опухшими, в синяках и шишках, несмотря на специальную мягкую обувь, которую она всегда носила. Если не считать этого, она была прелестна. Ее распущенные черные волосы ниспадали до самой талии, кожа лучилась здоровым блеском. Глаза ее были темными и чистыми, но самым удивительным было тепло, которое они излучали, тепло, которое всегда поражало Тахиона, считавшего себя недостойным столь нежных чувств. Несмотря на все несчастья, что по его вине свалились на Ангеллик и остальных, она любила и прощала его.

Тах потер виски. Он чувствовал себя так, будто кто-то хотел распилить его череп бензопилой.

— Моя голова, — простонал он. — Вы бы хоть фильтровали напитки от сивушных масел, с такими-то ценами. На Такисе мы...

— Знаю, — перебила его Ангеллик. — Ты уже рассказывал. На Такисе у вас беспохмельная выпивка.

Тахион вымучил улыбку. В короткой атласной сорочке, с голыми ногами, Ангеллик выглядела удивительно свежей. Сорочка была насыщенного рубинового цвета и прекрасно оттеняла кожу. Но когда Ангеллик встала, Тахион заметил на ее щеке, в том месте, что прижималось к креслу, пока она спала, большой пурпурный синяк.

— Ангел... — начал он.

— Ничего, — ответила она, прикрывая синяк волосами. — Твоя одежда была такой грязной, что Мэл забрал ее в чистку. Так что теперь ты мой пленник.

— Долго я спал? — спросил Тахион.

— Целый день, — ответила Ангеллик. — Не волнуйся. Как-то раз один из моих клиентов так напился, что проспал целых пять месяцев.

Она села у туалетного столика, сняла телефонную трубку и заказала завтрак: себе чай с тостом, Тахиону — крепкий кофе с бренди и яичницу с беконом. И аспирина на закуску.

— Не надо, — запротестовал Тах. — Меня вырвет от такой еды.

— Надо поесть. Даже инопланетянин загнется от коньячной диеты.

— Умоляю...

— Если хочешь выпить, придется сначала поесть, — сказала Ангеллик тоном, не терпящим возражений. — Мы ведь договаривались.

Действительно, договаривались. Он вспомнил. Ангеллик оплачивала ему жилье, еду и предоставляла алкоголь в неограниченных количествах — столько, сколько ему было нужно, чтобы заглушить воспоминания. Все, что он должен был делать взамен — есть и рассказывать ей истории. Она любила его слушать. Он рассказывал о забавных случаях из жизни своей семьи, о такисианских традициях, пересказывал легенды, исторические факты и романтические истории о балах, придворных кознях и великолепных дворцах, каких не встретишь в убогом Джокертауне.

Иногда, после закрытия клуба, он танцевал для нее старинные вычурные такисианские паваны, кружа по зеркальному полу под ее одобрительные возгласы. Однажды, когда они оба перебрали вина, Ангеллик уговорила его показать свадебную пляску — эротический бальный танец, который такисиане танцевали лишь раз в жизни, в первую брачную ночь. То был единственный раз, когда они танцевали вместе. Ангеллик повторяла за ним шаги, сначала робко, затем все увереннее, покачиваясь и кружась, пока не стерла ноги и не стала оставлять на зеркальных плитках кровавые следы. В завершении свадебной пляски танцоры триумфально сливались воедино, но так было на Такисе; здесь же Ангеллик нарушила традицию и отстранилась, лишний раз напомнив Тахиону, что он был далеко-далеко от Такиса.

Два года назад Десмонд нашел его, голого и без сознания, в одной из подворотен Джокертауна. Кто-то украл одежду Тахиона, пока он спал, и у него поднялась температура. Дес позвал подмогу, чтобы донести его до «Дома смеха». Тах очнулся на раскладной койке в подсобке, в окружении пивных бочонков и винных стеллажей.

— Ты хоть знаешь, чего напился? — спросила Ангеллик, когда его притащили к ней в офис. Разумеется, он не знал; он помнил лишь, что до смерти хотел выпить, и какой-то чернокожий дедок великодушно согласился помочь ему с этим.

— "Стерно«[2], — сказала Ангеллик и велела Десу принести бутылку лучшего бренди. — Если тебе хочется напиться — валяй, но убить себя можно и более цивилизованным способом.

От бренди по его телу разлилось тепло, а руки перестали дрожать. Осушив бокал, Тах горячо поблагодарил женщину, но когда он попытался до нее дотронуться, та отстранилась. Он спросил почему.

— Сейчас покажу, — ответила она, протягивая руку. — Только осторожно.

Он едва коснулся губами ее запястья, чувствуя пульс, чувствуя, как внутри нее течет жизнь. Она была так прекрасна, так добра, что он тут же захотел ее.

Мгновение спустя он с ужасом наблюдал, как ее кожа приобрела лиловый оттенок, а затем почернела. «Еще одна жертва моих ошибок», — подумал он.

Но им удалось подружиться. Любовниками они, конечно, не стали — разве что в мечтах Тахиона. Ее капилляры разрывались при малейшем нажатии, и даже легкие прикосновения были болезненны для ее гиперчувствительной нервной системы. Нежные ласки заканчивались для нее синяками, а занятие любовью наверняка убило бы ее. А вот дружить — это запросто. Ангеллик никогда не требовала от Таха большего, чем он мог ей дать, и он никогда ее не подводил.

Завтрак подала чернокожая горбунья по имени Рут, у которой вместо волос были сизые перья.

— Какой-то мужчина оставил это для вас сегодня утром, — сказала она Ангеллик, протягивая пухлый прямоугольный сверток в коричневой бумаге.

Ангеллик приняла его молча. Тахион выпил сдобренный бренди кофе и, вооружившись вилкой и ножом, с отвращением уставился на яичницу с беконом, которой неотвратимо суждено было стать его пищей.

— Не кривись, — сказала Ангеллик.

— Не помню, рассказывал ли я о том, как на Такис прибыл корабль Сети и что моя прабабка Амурат сказала посланцу Лай’бара?

— Нет, — ответила Ангеллик. — Расскажи. Мне нравится твоя прабабка.

— Не разделяю твоих чувств к ней. Я всегда ее боялся, — сказал Тахион и начал рассказ.


Том проснулся задолго до рассвета. Джоуи еще похрапывал в подсобке. Том сварил себе кофе в побитой кофеварке и разогрел в тостере магазинный кекс. Пока кофе готовился, он сложил диван, на котором спал, намазал кексы маслом и клубничным джемом, и решил взять что-нибудь почитать. Очевидным выбором были комиксы.

Он помнил день, когда они с Джоуи спасли их. Почти все комиксы изначально принадлежали Тому, включая доставшуюся от отца серию про Джетбоя. Том их просто обожал, но однажды, в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом, вернувшись домой из школы, обнаружил их пропажу. Содержимое целого шкафа и двух коробок исчезло. Мать сказала, что к ней заходили две женщины из родительского комитета и рассказали, какая ужасная вещь комиксы. Показали ей книгу Фредрика Вертхама[3], в которой говорилось, что комиксы превращают детей в хулиганов и гомосексуалистов, прославляют тузов и джокеров — и мать отдала им всю коллекцию Тома. Том кричал и бесился, но мать была непреклонна.

Родительский комитет конфисковал комиксы у всех школьников. В субботу все книги планировалось торжественно сжечь на школьном дворе. Подобное творилось по всей стране, поговаривали даже о готовящемся законопроекте, согласно которому комиксы станут вне закона — по крайней мере те, в которых изображаются преступления, ужасы и люди со сверхспособностями.

Вертхам и родительский комитет оказались правы. Пятничным вечером Томми Тадбери и Джоуи ди Анджелис действительно пошли на преступление из-за комиксов.

Тому было девять, Джоуи — одиннадцать, но он уже с семи лет умел управлять отцовским грузовиком. Посреди ночи он угнал грузовик и встретился с Томом. Джоуи взломал школьное окно, Том забрался к нему на плечи, заглянул в класс, нашел свою коллекцию и, сосредоточившись, перенес ее с помощью телекинеза в кузов грузовика. На этом он не остановился, и эвакуировал таким образом еще пять коробок — не пропадать же добру? В родительском комитете даже не заметили — книг для сожжения все равно осталось достаточно. Если Дом ди Анджелис и задумывался о том, откуда в его доме неожиданно взялась целая куча комиксов, то ни разу об этом не упоминал. Он без лишних слов сколотил для книг стеллажи и гордился, что его сын может их прочитать. С того дня коллекция стала общей.

Поставив тарелку с кексом на ящик из-под апельсинов, Том взял со стеллажа несколько комиксов о Джетбое, чтобы перечитать за едой. «Джетбой на острове Динозавров», «Джетбой и Четвертый рейх», и свой любимый, основанный на реальных событиях последний выпуск «Джетбой и пришельцы из космоса». С обратной стороны обложки значилось: «Тридцать минут над Бродвеем». Том успел перечитать этот комикс дважды, пока потягивал остывающий кофе, подолгу задерживаясь над самыми увлекательными страницами. На последней странице был изображен плачущий инопланетянин — Тахион. Том не знал, правдива ли была эта картинка. Закрыв комикс, он дожевал кекс и надолго задумался.

Джетбой был настоящим героем. А он кто? Никто. Трус, сопляк. Способность, дарованная ему Дикой картой, еще никому не принесла пользы, включая его самого. Она была бесполезна.

В расстроенных чувствах он влез в пальто и вышел на улицу. На рассвете свалка выглядела убого. Дул холодный ветер. В нескольких сотнях ярдов к востоку плескались зеленые воды залива. Том забрался на холм к старому «паккарду». Дверь машины открылась со скрипом. Продавленные сиденья воняли, но по крайней мере в машине можно было укрыться от ветра. Том развалился на сиденье, задрав колени к приборной панели, и уставился на горизонт. Долго он сидел неподвижно, а там, куда он смотрел, друг за другом поднимались в небо покрышки и колесные колпаки и плюхались в неспокойный Нью-Йоркский залив. На острове вдали возвышалась статуя Свободы, а на северо-востоке можно было различить очертания манхэттенских небоскребов. В половине восьмого Том Тадбери вдруг выпрямился и насторожился. Его ноги затекли, и он давно уже потерял счет брошенным в море колпакам. Переносной мини-холодильник, которым он жонглировал на высоте сорока футов, с грохотом рухнул на землю. Взъерошив волосы, Том вновь поднял его, перенес примерно на двадцать ярдов и уронил прямо на железную крышу хибары Джоуи. Следом он швырнул туда колесо, покореженный велосипед, шесть колесных колпаков и маленькую красную тележку.

Дверь хибары с грохотом распахнулась, и на порог выскочил Джоуи в трусах и майке, несмотря на мороз. Он был разъярен. Том подцепил его за ноги и дернул, уронив на задницу. Джоуи выругался.

Том вздернул его в воздух вверх ногами.

— Тадбери, мать твою, ты где прячешься? — заорал Джоуи. — Кончай это, мудила! Опусти меня!

Том представил, что у него есть две невидимые руки, и принялся перебрасывать Джоуи из одной в другую.

— Дай мне только спуститься на землю! Я так тебя отделаю, что ты до конца дней своих будешь питаться через соломинку! — угрожал ди Анджелис.

От многолетнего неиспользования ручка стеклоподъемника стала неподатливой, но Тому все же удалось открыть окно «паккарда» и высунуть голову.

— Привет, детишки, привет-привет-привет! — насмешливо прокричал он.

Подвешенный в двадцати футах над землей Джоуи изогнулся и показал ему кулак.

— Я тебе твои волшебные яйца оторву, придурок!

В ответ на это Том сорвал с Джоуи трусы и прицепил их к телефонной антенне.

— Тадбери, ты труп! — крикнул Джоуи.

Переведя дух, Том аккуратно опустил друга на землю. Наступил момент истины. Громко матерясь, Джоуи побежал к машине. Том зажмурился, положил руки на руль и потянул. «Паккард» закачался. На лбу Тома выступил пот. Отрезав себя от окружающего мира, он сосредоточился, сосчитал от десяти до одного и открыл глаза, ожидая увидеть перед собой кулак Джоуи, метящий ему в нос. Однако перед ним оказалась лишь присевшая на капот «паккарда» чайка, с любопытством глядящая сквозь разбитое лобовое стекло. Том парил в воздухе. Он высунул голову из окна. Джоуи стоял в двадцати футах внизу, подбоченившись и скривившись.

— Ну что, — с улыбкой крикнул Том. — Готов взять вчерашние слова назад?

— Готов хоть весь день ждать, пока ты спустишься, сукин ты сын, — Джоуи снова погрозил кулаком. Непослушная черная прядь волос упала ему на глаза. — Черт побери, что ты пытаешься доказать? Была бы у меня пушка, я б тебя давно пристрелил.

— Если бы у тебя была пушка, я бы и не высовывался из окна. По правде говоря, окно мне и не нужно, — Том ненадолго задумался об этом, но на такой высоте думать было сложно — все силы уходили на то, чтобы удерживать тяжелый «паккард». — Я спускаюсь. Ты успокоился?

Джоуи ухмыльнулся.

— Спускайся и увидишь, Тадс.

— Отойди. Не хочу тебя раздавить.

Голозадый, покрывшийся гусиной кожей Ди Анджелис отошел в сторону, позволяя Тому аккуратно приземлить машину. «Паккард» опустился на землю мягко, как осенний лист в безветренный день. Не успел Том открыть дверь, как Джоуи схватил его, выдернул наружу и прижал к машине, замахиваясь для удара.

— Ох я тебя... — начал было он, но внезапно помотал головой, фыркнул и лишь легонько пихнул Тома в плечо. — Трусы мне верни, тузик.

Вернувшись в дом, Том подогрел остатки кофе.

— Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал, — сказал он, поджаривая омлет с ветчиной и разогревая еще пару кексов. После применения телекинеза у него всегда пробуждался аппетит. — Ты ведь у нас автомеханик, сварщик и тому подобное. А я займусь электроникой.

— Электроникой? — удивленно спросил Джоуи, грея руки над кружкой. — На хрена?

— Мне понадобится освещение и телекамеры. Не хочу, чтобы меня могли застрелить через окно. У тебя здесь куча старых телевизоров, которые можно починить, а где по дешевке достать камеры, я знаю, — Том присел и принялся уплетать омлет за обе щеки. — Также мне понадобятся динамики, чтобы оборудовать систему громкой связи, и генератор. Как думаешь, а холодильник туда поместится?

— «Паккард» здоровый, — заметил Джоуи. — Если заднее сиденье снять, то можно и три холодильника впихнуть.

— Не «паккард», — сказал Том. — Мне нужна машина полегче. Окна заделаем старыми кузовными панелями или еще чем-нибудь в этом роде.

Джоуи откинул волосы с лица.

— К черту кузовные панели, у меня бронепластины есть. Еще с войны остались. В сорок шестом и сорок седьмом на военно-морской базе разбирали на металлолом корабли, и Дом купил на аукционе двадцать, мать их, тонн! Считай, что на ветер деньги выкинул — кому сдалась броня с крейсера? Вон они, до сих пор на заднем дворе ржавеют. Тадс, такую броню только пятидесятикалиберное корабельное орудие пробьет. Будешь защищен, как... черт, как не знаю кто. В полной безопасности.

А вот Том знал, как кто.

— Как черепаха в панцире! — воскликнул он.


До Рождества оставалось десять рабочих дней. Тах сидел в нише у окна, согреваясь кофе по-ирландски и поглядывая на Боуэри сквозь прозрачное с одной стороны стекло. «Дом смеха» открывался только через час, но друзей Ангеллик уже пускали внутрь с черного хода. На сцене перекидывалась шарами для боулинга пара джокеров-жонглеров, известная как «Космос и Хаос». Космос в позе лотоса парил в трех футах над сценой, его безглазое лицо выглядело умиротворенным. Он был полностью слеп, но ни разу в жизни не ронял шар. Его напарник, шестирукий Хаос, скакал, будто безумный, смеясь над собственными невеселыми шутками и одновременно подбрасывая двумя руками горящие булавы, а остальными четырьмя бросая шары Космосу. Тах не стал долго их разглядывать — несмотря на безусловный талант, на их увечья невозможно было смотреть без жалости.

В нишу заглянул Мэл.

— Может, с тебя хватит? — спросил вышибала, косясь на кружку с напитком.

Свешивавшиеся с его нижней губы усики извивались и сжимались, будто черви, а его огромная кривая иссиня-черная челюсть придавала лицу перманентно воинственное выражение.

— Тебе-то какое дело?

— Такое, что нам от тебя никакого толку.

— А я никогда и не заявлял, что от меня будет толк.

Мэл фыркнул.

— От мешка с навозом и то больше пользы, чем от тебя. Ума не приложу, почему Ангел позволяет такому инопланетному слюнтяю беспрепятственно ошиваться здесь и глушить наше бухло...

— Вот и я ей то же самое говорил.

— Да, она никого не слушает, — согласился Мэл, сжимая руку в кулак. Очень большой, просто огромный кулак.

До Дня Дикой карты он занимал восьмое место в мировом рейтинге боксеров-тяжеловесов. После добрался до третьего, а потом всем, кого коснулась Дикая карта, запретили выступать в профессиональном спорте, и его мечты разбились в одно мгновение. Утверждалось, что эта мера направлена против тузов, но для джокеров исключения не сделали. Теперь Мэл постарел, его редкие волосы поседели, но он по-прежнему обладал достаточной силой, чтобы сломать пополам Флойда Паттерсона, и выглядел достаточно грозно, чтобы напугать на дуэли взглядов Сонни Листона.

— Только посмотри, — проворчал он, глядя в окно. По улице в своем кресле катил Крошка. — Чего он тут забыл? Я же сказал ему держаться подальше от клуба, — Мэл направился к выходу.

— Да не трогай ты его! — крикнул вслед Тахион. — Он безобиден.

— Безобиден? — возмутился Мэл. — Да его вопли всех чертовых туристов распугают! Из чьего кармана, по-твоему, оплачивается вся твоя бесплатная выпивка?

Но тут дверь распахнулась и на пороге появился Десмонд с пальто наперевес. Его хобот торчал вперед.

— Оставь его, Мэл, — сказал швейцар. — Можешь идти.

Мэл ушел, ворча себе под нос.

Десмонд подошел и сел в кабинку Тахиона.

— Доброе утро, доктор.

Тахион кивнул и допил коктейль. Весь виски скопился на дне кружки, и последний глоток хорошо его согрел. Тахион вгляделся в лицо, смотревшее на него с зеркальной поверхности стола: помятое, рассеянное, грубое, с красными, опухшими от чрезмерного употребления алкоголя глазами и длинными рыжими волосами, спутанными и засаленными. Он не узнавал себя. Это не мог быть он. Тахион был настоящим красавцем с утонченными чертами лица, он был...

Десмонд вытянул хобот, пальцами схватив Таха за руку и дернув.

— Вы меня не слушаете? — сердитым низким голосом сказал швейцар.

Тах с заминкой осознал, что Десмонд говорил с ним, и поспешно, невнятно извинился.

— Проехали, — сказал Дес, отпуская руку Тахиона. — Послушайте, доктор, мне нужна ваша помощь. То, что я джокер, не значит, что я необразованный болван. Я о вас читал. У вас ведь есть особые... способности?

— Нет, — перебил его Тах, — не такие, о каких ты мог подумать.

— Ваши способности доподлинно известны, — настаивал Дес.

— Я не... — запинаясь, начал Тах и развел руками. — Это было давно. Теперь я потерял... то есть, теперь я не могу ими пользоваться.

Он снова уставился на отражение своего изможденного лица. Ему хотелось взглянуть Десмонду в глаза, заставить его понять, но он не мог принудить себя смотреть на уродства джокера.

— То есть вы не хотите ими пользоваться, — заключил Дес и поднялся. — Я думал, что до открытия клуба успею застать вас трезвым, а вы уже наклюкались. Ладно, забудьте о том, что я говорил.

— Я бы помог тебе, если бы мог, — принялся оправдываться Тахион.

— Кто сказал, что помощь нужна мне? — резко ответил Дес.

Когда швейцар ушел, Тахион направился к длинной хромированной барной стойке и уговорил целую бутылку коньяка. От первого стакана ему полегчало, после второго руки перестали трястись, а вот после третьего он разрыдался. Подошел Мэл и взглянул на него с презрением.

— Никогда еще не встречал мужика, который плакал бы столько же, сколько ты, — сказал он, сунул Тахиону грязный носовой платок и отправился открывать клуб.


Когда из настроенного на полицейскую частоту радиоприемника у его правой ноги раздалось сообщение о пожаре, Том находился в воздухе уже четыре с половиной часа. Не слишком высоко, надо признать, всего в шести футах над землей, но, как Тому удалось выяснить, между шестью и шестидесятью не было существенной разницы. Лишь одно имело значение: он провисел в воздухе уже четыре с половиной часа и ни капли не устал. Напротив, чувствовал себя превосходно.

Он был надежно пристегнут к одиночному сиденью, которое Джоуи снял с разбитого «Триумфа ТР-3» и присобачил на шарнир посередине «фольксвагена». Единственными источниками света внутри были бледные фосфоресцирующие телеэкраны, окружавшие Тома со всех сторон. Том был буквально зажат между подвижными камерами, генератором, вентиляционной системой, звуковой аппаратурой, ящиком сменных вакуумных трубок и мини-холодильником, и едва мог пошевелиться, но не испытывал от этого затруднений. Клаустрофобией он не страдал, скорее наоборот — любил замкнутые пространства.

Джоуи обшил старого «жука» двумя слоями корабельной брони, и Том чувствовал себя в машине как в танке. Даже лучше. Джоуи проверил броню на прочность, несколько раз выстрелив в нее из трофейного «люгера», отобранного Домом у немецкого офицера во время войны. Удачный выстрел мог вывести из строя камеру или фонарь, но попасть в Тома было невозможно. В своем «панцире» он был в полной безопасности, он был неуязвим и настолько уверен в себе, что готов был горы свернуть.

Полностью обустроенная и обшитая броней машина оказалась тяжелее «паккарда», но Тома это не смущало. Четыре с половиной часа он не касался земли, тихо и почти без усилий скользя по воздуху над свалкой. Он даже не вспотел.

Услышав сообщение по радио, Том едва не подскочил от радостного возбуждения. Вот оно! Ему хотелось дождаться Джоуи, но тот отправился в пиццерию «Помпеи» за ужином (пепперони с луком и дополнительной порцией сыра), а терять время было нельзя. Кто знал, когда ему предоставится следующий шанс?

Лампы на днище панциря отбрасывали резкие тени на горы металлолома. Том поднялся выше — на восемь футов, десять, двенадцать. Он судорожно переводил взгляд с одного экрана на другой, наблюдая, как земля отдаляется. Изображение на одном из мониторов, собранном из старого телевизора «Сильвания», медленно поплыло по вертикали. Повозившись с ручкой, Том все исправил. Ладони вспотели. Достигнув высоты пятнадцати футов, он медленно повел панцирь вперед, к берегу. Впереди была тьма — очертаний Нью-Йорка не удалось разглядеть, но Том знал, что город где-то там, и что ему по силам туда добраться. На маленьких черно-белых экранах воды Нью-Йоркского залива казались еще темнее обычного, напоминая бурный чернильный океан. Том должен был продвигаться наугад, пока не увидит городские огни. Любая ошибка — и он присоединится к Джетбою и Кеннеди скорее, чем планировалось. Даже если Тому удастся быстро открыть люк и выбраться, плавать он все равно не умел.

Но тут Тому стало ясно, что ошибки он не допустит. Какого черта он медлит? Время ошибок прошло, теперь у него все получится. Ему оставалось лишь верить в собственные силы.

Сжав губы, он послал мысленный толчок, и панцирь легко заскользил над водой. Соленые волны внизу поднимались и опадали. Тому еще не приходилось летать над водой, ощущение было для него новым и незнакомым. На мгновение он поддался панике, и панцирь угрожающе нырнул на три фута, но Том тут же успокоился и выправил машину. Легкое усилие — и панцирь взмыл еще выше. «Выше, выше, — думал Том, — я полечу высоко, как Джетбой, как Черный орел, как чертов туз!» Панцирь набирал скорость, спокойно и плавно пересекая залив. Том чувствовал себя все увереннее. Никогда прежде он не ощущал в себе такой силы — это было невероятно, прекрасно, справедливо.

Компас работал исправно; не прошло и десяти минут, как впереди показались огни Бэттери и Уолл-стрит. Том поднялся еще выше и полетел вдоль берега Гудзона в сторону Аптауна. Он пролетел над могилой Джетбоя, у которой останавливался десятки раз, разглядывая лицо гигантской металлической статуи-памятника. Теперь он задумался, о чем мог подумать памятник, если бы мог видеть, как Том пролетает мимо.

У Тома была карта Нью-Йорка, но сегодня он в ней не нуждался. Пожар был виден за целую милю. Огибая горящее здание, даже внутри панциря Том почувствовал жар от языков пламени. Он осторожно приступил к снижению. Стабилизаторы загудели, камеры по команде нацелились на нужные точки. Внизу царили хаос и какофония — гудели сирены, раздавались крики. Толпа зевак шумела, пожарные носились туда-сюда, кругом были полицейские заграждения и машины «Скорой помощи». Пожарные грузовики поливали пламя водой. Сначала никто не замечал Тома, зависшего в пятидесяти футах над землей, но стоило ему спуститься ниже, как лучи его ламп заиграли на стене здания, и люди внизу принялись показывать на него пальцами. Тому стало радостно.

Но радоваться было некогда. Краем глаза он увидел на одном из мониторов женщину. Она внезапно появилась в окне пятого этажа, кривясь и кашляя. Ее платье уже загорелось. Не успел он ничего предпринять, как пламя охватило женщину, и она с криком выпрыгнула из окна. Ни секунды не задумываясь, Том подхватил ее в полете. Он не гадал, получится ли у него — просто поймал женщину и аккуратно опустил на асфальт. Пожарные тут же обступили ее, потушили горящее платье и поспешно погрузили в «скорую». Теперь все взгляды были устремлены на Тома — точнее, на непонятную летающую конструкцию с кольцом ламп на днище, в которой он сидел. На полицейской волне началась суматоха; его панцирь приняли за летающую тарелку. Том расплылся в улыбке.

Один полицейский с рупором забрался на крышу автомобиля и обратился к нему. Том выключил радио, чтобы лучше расслышать полицейского, но ему все равно мешал треск пламени. Он смог разобрать, что полицейский требует от него спуститься и назвать себя.

Это было проще простого. Том включил громкоговоритель.

— Я Черепаха! — объявил он.

У «фольксвагена» не было колес — вместо них Джоуи прикрутил самые большие динамики, что только мог найти, и подключил их к самому мощному усилителю. Город впервые услышал голос Черепахи — громогласное «Я ЧЕРЕПАХА!» разнеслось по улицам и переулкам, будто раскат грома, несколько искаженный эфирными помехами. Сказанное показалось Тому не совсем верным. Он еще повысил громкость, добавил басов и объявил на весь город:

— Я ВЕЛИКАЯ И МОГУЧАЯ ЧЕРЕПАХА!

Затем он пролетел квартал на запад, приблизившись к мутным темным водам залива, и мысленно представил две огромные руки в сорока футах от себя. Опустив их в воду, он сложил их, набрал воды и поднял. Гигантские капли брызнули на улицу. Когда первый каскад воды хлынул на горящее здание, в толпе раздались радостные возгласы.


— Счастливого Рождества, — пьяным голосом объявил Тах, когда часы пробили полночь и собравшаяся по поводу праздника толпа принялась кричать, улюлюкать и стучать по столам. На сцене Хамфри Богарт не своим голосом рассказывал анекдоты. На мгновение в клубе погас свет, а когда зажегся вновь, на месте Богарта оказался широкоплечий круглолицый мужик с красным носом.

— Это еще кто? — спросил Тах одну из близняшек, что сидела слева от него.

— У. К. Филдс, — шепотом ответила та и облизала его ухо.

Близняшка справа вытворяла еще более интересные вещи под столом, засунув руку Таху в штаны. Они были его рождественским подарком от Ангеллик.

— Можешь представить, что они — это я, — сказала она, хотя они вовсе не были на нее похожи.

Хорошие девушки, грудастые, веселые и раскрепощенные — разве что простоваты немного. Они напоминали такисианские секс-игрушки. Ту, что справа, тронула Дикая карта, но даже в постели она носила кошачью маску, и поэтому никакое уродство не мешало эрекции Тахиона.

У. К. Филдс, кем бы он ни был[4], высказал весьма циничное наблюдение о Рождестве и маленьких детях, и толпа загудела, призывая его убраться со сцены. Проекционист умел принимать облик множества людей, но с чувством юмора у него была настоящая беда. Впрочем, Таха это особенно не заботило — в данный момент его занимало другое.

— Газету? — разносчик бросил на стол выпуск «Геральд трибьюн» толстой трехпалой рукой. Его кожа была сине-черной и маслянистой на вид. — Все рождественские новости, — добавил он, придерживая пачку газет под мышкой. Из уголков широкого ухмыляющегося рта торчали маленькие бивни. На огромном, покрытом клочками рыжих волос черепе красовалась шляпа-поркпай. На улицах он заслужил прозвище Морж.

— Нет, Джуб, спасибо, — высокопарно ответил Тах. — Сегодня у меня сердце не лежит к людским выходкам.

— Ой, гляди! — воскликнула правая близняшка. — Это же Черепаха!

Тахион покрутил головой по сторонам, недоумевая, как огромная бронированная махина могла проникнуть в «Дом смеха», но потом понял, что девушка имела в виду газету.

— Тахи, купи ей газетку! — со смехом попросила вторая. — Она будет дуться, если не купишь!

Тахион тяжело вздохнул.

— Ладно, Джуб, давай одну. Только будь добр, избавь нас от своих анекдотов.

— Я как раз услышал новый! Джокер, ирландец и поляк попали на необитаемый остров... а дальше не скажу! — ухмыляясь, ответил Морж.

Тахион потянулся в карман за мелочью, но обнаружил там лишь женскую руку. Джуб подмигнул.

— Ладно, стрясу деньги с Деса, — сказал он.

Тахион разложил газету на столе как раз в тот момент, когда на сцене под бурные аплодисменты появились Космос и Хаос.

Нечеткая фотография Черепахи была растянута на две колонки. Тахиону машина напомнила громадный летучий огурец, покрытый пупырышками. В этот раз Черепаха задержал водителя, насмерть сбившего в Гарлеме девятилетнего мальчика и скрывшегося с места происшествия. Он поднял машину беглеца на двадцать футов в воздух и удерживал до появления полиции. В комментарии после статьи представитель Военно-воздушных сил развенчивал слух о том, что Черепаха является экспериментальным роботизированным летающим танком.

— Можно подумать, им писать больше не о чем, — вздохнул Тахион.

На этой неделе он прочел уже третью статью о Черепахе. В читательских письмах и редакторских колонках звучало одно: Черепаха, Черепаха, Черепаха. Даже на телевидении начался настоящий черепаший бум. Кто он такой? Что он такое? Что у него за способности?

Один журналист даже до Таха добрался с этим вопросом.

— Телекинез, — ответил Тахион. — Способность не новая, можно даже сказать, обычная.

В сорок шестом телекинез был наиболее распространенным талантом, развивавшимся у жертв вируса. Добрый десяток пациентов Тахиона умели перемещать скрепки и карандаши, а одна женщина могла левитировать в течение десяти минут. Даже полет Эрла Сандерсона был, по сути, телекинетическим. А вот настолько мощный телекинез был уникальным явлением. Об этом Тах упоминать не стал; к тому же, когда статья вышла, половину его слов все равно переврали.

— Знаешь, а он ведь джокер, — шепотом произнесла правая близняшка — та, что в серебристо-серой кошачьей маске. Она читала статью о Черепахе, прислонившись к плечу Тахиона.

— Джокер? — переспросил Тах.

— Он же прячется в панцире, верно? Зачем ему это делать, если он не урод? — девушка вытащила руку из брюк Тахиона. — Можно мне взять эту газету?

Тах придвинул газету к девушке.

— Все поют ему дифирамбы, — сказал он. — Как и «Четырем тузам» до этого.

— Это та цветная группа? — спросила девушка, принимаясь разглядывать заголовки.

— Она вклеивает газетные вырезки в альбом, — пояснила ее сестра. — Все джокеры считают, что Черепаха — один из них. Глупость, как по мне. Думаю, это очередная летающая тарелка ВВС.

— Неправда, — возразила близняшка в маске. — Даже здесь это опровергают! — она указала на комментарий длинным, выкрашенным красным лаком ногтем.

— Не обращай на нее внимания, — сказала левая близняшка. Прильнув к Тахиону, она куснула его за шею и запустила руку под стол.

— Эй, в чем дело? Куда подевался твой стояк?

— Прошу прощения, — хмуро сказал Тахион.

На сцене Космос и Хаос жонглировали топорами, ножами и мачете, и зеркала преумножали этот сверкающий каскад. Под рукой у Тахиона была бутылка коньяка, по бокам — прекрасные, доступные женщины, но по какой-то неведомой причине его настроение испортилось. Вечер перестал быть приятным. Наполнив стакан до краев, Тахион вдохнул дурманящие пары спирта и вновь пробормотал:

— Счастливого Рождества.


В сознание его вернул сердитый голос Мэла. Тах неуверенно оторвал голову от зеркальной поверхности стола и, моргая, уставился на свое красное, опухшее отражение. Жонглеры, близняшки и все посетители давно ушли. Щека была липкой — Тах спал в лужице пролитого коньяка. Он смутно помнил, что близняшки развлекали его, стараясь расшевелить, а одна даже забралась под стол, но ничего из этого не вышло. Затем появилась Ангеллик и прогнала их.

— Тахи, иди спать, — сказала она.

Мэл изъявил желание отнести его в кровать, но Ангеллик не разрешила.

— Не сегодня, — сказала она. — Ты же помнишь, какой сегодня день. Пускай тут спит.

А вот когда у него получилось уснуть, Тахион не помнил.

Голова раскалывалась, а от криков Мэла становилось только хуже.

— Срать я хотел на то, что тебе обещали, ублюдок! К ней я тебя не пущу! — орал вышибала. В ответ ему раздался чей-то тихий, спокойный голос. — Да получишь ты свои деньги, но не более! — рявкнул Мэл.

Тах огляделся. В зеркалах смутно отражались причудливые формы; в тусклом утреннем свете отражения накладывались на отражения — прекрасные, ужасные, бессчетные, его дети, его наследники, результат его ошибок, целое море джокеров. Тихий голос произнес что-то еще.

— Поцелуй мою джокерскую задницу! — воскликнул Мэл. В кривом зеркале его тело выглядело изогнутой палкой с головой размером с тыкву, и Тах улыбнулся. Мэл кого-то толкнул и потянулся за спину, за пистолетом.

Отражения и отражения отражений, узкие тени, широкие тени, круглолицые и тонкие, черные и белые — все разом зашевелились, и клуб наполнился шумом. Раздался хриплый крик Мэла и грохот выстрелов. Тах инстинктивно метнулся в укрытие, ударившись лбом об угол стола так, что брызнули слезы. Он свернулся клубком на полу, глядя на бесчисленные отражения ног, пока вокруг разворачивалась оглушительная какофония. Стекло билось и осыпалось на пол, зеркала взрывались фонтанами серебряных осколков, которые не под силу было бы поймать даже Космосу и Хаосу. Темные осколки впивались в отражения, откусывали целые куски от кривых теней. На разбитые зеркала брызгала кровь.

Все окончилось столь же внезапно, как и началось. Тихий голос что-то произнес, следом послышались чьи-то шаги по стеклу. Мгновение спустя позади Тахиона раздался приглушенный вскрик. Тах лежал под столом, пьяный, напуганный, и не высовывался. У него болел палец, шла кровь — он порезался осколком зеркала. В голову лезли дурацкие суеверия о том, что разбитые зеркала — к несчастью. Обхватив голову руками, Тахион попытался прогнать кошмар. Очнулся он лишь тогда, когда его бесцеремонно принялся трясти полицейский.


Полицейский сообщил ему, что Мэл мертв, и в подтверждение показал фотографию мертвого вышибалы в луже крови и стекла. Рут тоже погибла, как и один из уборщиков, слабоумный циклоп, который никогда никому не причинял зла. Показали Тахиону и газету. «Рождественская бойня», — гласил заголовок, а в статье сообщалось о трех джокерах, нашедших под елкой смерть.

Другой полицейский спрашивал, известно ли ему что-нибудь об исчезновении мисс Фасетти. Могла ли она быть в этом замешана? Если да, то была ли она преступником или жертвой? Тахион отвечал, что не знает никакой мисс Фасетти, пока ему не объяснили, что речь идет об Анджеле Фасетти, также известной как Ангеллик. Она исчезла, Мэла застрелили, а страшнее всего было то, что Тах не знал, где и как теперь достать выпивку.

Его продержали в камере четыре дня, ежедневно задавая одни и те же вопросы, пока Тахион не принялся кричать, умолять, требовать, чтобы ему зачитали его права, позвали адвоката и налили выпить. Из всех требований удовлетворили только одно — об адвокате. Адвокат заявил, что Тахиона не имеют права удерживать без выдвижения обвинений, так что полицейские тут же объявили Таха важным свидетелем, обвинили в бродяжничестве и сопротивлении аресту и принялись допрашивать по-новой.

Не прошло и трех дней, как у Тахиона задрожали руки и начались галлюцинации. Полицейский, исполнявший роль «хорошего», пообещал ему бутылку в обмен на показания, но ответы Тахиона его не удовлетворили, и никакой бутылки так и не появилось. «Плохой» полицейский угрожал оставить Тахиона в камере на всю жизнь, если он не расскажет правду. Скуля, Тах рассказал ему:

— Это был какой-то кошмар. Я был пьян и уснул. Никого не видел, только кривые отражения в зеркалах. Не знаю, сколько там было людей. Не знаю, из-за чего произошел конфликт. Нет, у нее не было врагов, все любили Ангеллик. Нет, она не убивала Мэла, что за глупости? Мэл ее любил. У одного из напавших был очень тихий, спокойный голос. Не знаю, кто это был. Не помню, что он говорил. Не могу сказать, были ли они джокерами. Похожи на джокеров, но в кривых зеркалах любой может оказаться похожим на джокера. Может, все они были джокерами, а может, не все. Понимаете? Нет, опознать я их не смогу, даже если вы мне их покажете. Я же их не видел. Я прятался под столом, как отец учил, если появлялись наемные убийцы. Ничего нельзя было поделать.

Когда полицейские поняли, что добиться от него большего не выйдет, то сняли обвинения и отпустили в холодную джокертаунскую ночь.


Он шел по Боуэри один, дрожа. В газетном киоске на углу Хестер-стрит Морж раздавал газеты, как горячие пирожки.

— Все подробности! — кричал он. — Черепаха наводит ужас на Джокертаун!

Тахион задержался и отрешенно посмотрел на заголовки. «ЧЕРЕПАХА В ПОЛИЦЕЙСКОМ РОЗЫСКЕ», — сообщала «Пост». «ЧЕРЕПАХУ ОБВИНЯЮТ В РАЗБОЙНОМ НАПАДЕНИИ», — вторила ей «Уорлд Телеграм». Недолго музыка играла. Тах мельком прочитал статью. Сообщалось, что последние два дня Черепаха ловил в Джокертауне людей, поднимал на сотню футов в воздух и допрашивал, угрожая уронить. Когда полиция попыталась его арестовать, Черепаха закинул двоих инспекторов на крышу клуба «Чудаки» на Четэм-сквер. «ОБУЗДАЙТЕ ЧЕРЕПАХУ», — призывала редакторская колонка «Уорлд телеграм».

— Док, ты здоров? — спросил Морж.

— Нет, — ответил Тахион, откладывая газету. Ему все равно не на что было ее купить.

Вход в «Дом смеха» перекрывали полицейские ограждения, а на дверях висел замок. «ЗАКРЫТО НА НЕОПРЕДЕЛЕННЫЙ СРОК», — гласила табличка. Тахиону неимоверно хотелось выпить, но в карманах его шинели было пусто. Он вспомнил о Десе и Рэнделле, но не знал ни где они живут, ни даже их фамилий.

Доковыляв до «Комнат», Тах устало поднялся по лестнице. Не успев войти в темную комнату, он осознал, что внутри стоит жуткий холод — окно было открыто нараспашку, и даже застарелый запах мочи, плесени и спирта почти успел выветриться. Он что, сам оставил его открытым? Тахион в замешательстве шагнул к окну, и тут кто-то выскочил из-за двери и схватил его сзади.

Все случилось внезапно, и Тах не успел среагировать. Рука незнакомца стальной хваткой сжала горло, не давая возможности закричать, а другая рука заломила его собственную правую руку за спину. Тахион задыхался, рука была на грани перелома, и тут его быстро потащили к окну, держа так крепко, что ему оставалось лишь беспомощно брыкаться. Он врезался животом в подоконник так, что едва не испустил дух, и понял, что летит вниз головой на тротуар вместе с нападавшим.

В пяти футах от земли они внезапно остановились, и незнакомец крякнул от неожиданного рывка. Предчувствуя удар о бетон, Тах закрыл глаза. Когда неведомая сила медленно потянула его вверх, снова открыл. Над желтым кругом уличного фонаря виднелось кольцо более ярких ламп, зависшее в темноте и заслоняющее собой зимние звезды.

Рука, сжимавшая горло Тахиона, разжалась, и он простонал.

— Ты... — прохрипел Тах, когда они обогнули панцирь и аккуратно опустились на него сверху. Металл был ледяным, и брюки не спасали от холода. Черепаха начал взлет, и похититель окончательно отпустил Тахиона. Жадно втянув морозный воздух, Тах обернулся, оказавшись лицом к лицу с человеком в кожаной куртке, холщовых брюках и зеленой резиновой маске лягушки. — Кто?

— Я — крутой напарник Великой и Могучей Черепахи, — весело ответил человек в маске.

— ДОКТОР ТАХИОН, ВЕРНО? — прогремело из панциря на весь квартал. — ДАВНО МЕЧТАЛ С ВАМИ ПОЗНАКОМИТЬСЯ. В ДЕТСТВЕ Я МНОГО О ВАС ЧИТАЛ.

— А потише можно? — простонал Тах.

— А, КОНЕЧНО. Так лучше? — громкость заметно уменьшилась. — Внутри шумно, и из-за брони мне сложно понять, насколько громко я говорю. Простите, если мы вас напугали, но другого выхода не было. Нам нужна ваша помощь.

— Чего вам надо? — устало спросил Тахион, трясясь от холода и не двигаясь с места.

— Говорю же, нам нужна ваша помощь, — повторил Черепаха. Взлет продолжался; вокруг сияли огни Манхэттена, а впереди возвышались шпили Эмпайр-стейт-Билдинг и Крайслер-билдинг. Панцирь поднялся выше них. Ветер здесь был ледяным и порывистым, и Таху приходилось изо всех сил цепляться за панцирь.

— Оставьте меня в покое, — сказал Тахион. — Мне нечем вам помочь. Я никому не способен помочь.

— Черт, он сейчас разревется, — заметил человек-лягушка.

— Поймите, — начал Черепаха, беря курс на запад. Полет был тихим и ровным, одновременно прекрасным и жутким. — Самому мне не справиться, но с вашими способностями все должно получиться.

Тахион не испытывал ничего, кроме жалости к самому себе, он слишком устал, замерз и отчаялся, чтобы отвечать.

В ответ он произнес лишь одно:

— Мне нужно выпить.

— Да ну его в жопу, — выругался Лягушка. — Дамбо был прав, этот парень — просто жалкий алкаш.

— Он просто не понимает, в чем дело, — сказал Черепаха. — Как только мы все ему объясним, он согласится. Доктор Тахион, речь идет о вашей подруге Ангеллик.

Тахиону так хотелось выпить, что он уже места себе не находил.

— Она была добра ко мне, — проскулил он, вспомнив сладкий аромат атласных простыней и кровавые следы на зеркальном полу. — Но я ничем не могу помочь. Я уже рассказал полиции все, что знаю.

— Трусливый мудак, — констатировал Лягушка.

— Когда я был маленьким, то читал о вас в комиксах про Джетбоя, — сказал Черепаха. — Помните «Тридцать минут над Бродвеем»? Вы ведь умны как Эйнштейн! Я знаю, как спасти Ангеллик, но без ваших способностей ничего не получится.

— Нет у меня больше способностей. Я сильно навредил женщине, которую любил. Я на миг завладел ее разумом ради благой цели, но... это ее погубило. Больше я ни на что не способен.

— Ну-ну, — съехидничал Лягушка. — Черепаха, давай я его сброшу? Толку с него как с козла молока.

Лягушка достал из кармана куртки какой-то предмет, и Тах с удивлением понял, что это пивная бутылка.

— Умоляю, — пролепетал он, когда Лягушка открыл пробку висевшей на шее открывашкой. — Можно мне глоточек? Всего один, — Тах не любил вкус пива, но в эту минуту был готов пить что угодно, лишь бы алкогольное. — Умоляю.

— Иди в жопу, — отрезал Лягушка.

— Тахион, — произнес Черепаха, — вы можете заставить его отдать пиво.

— Не могу, — ответил Тах. Человек-лягушка поднес бутылку к зеленым резиновым губам. — Не могу, — повторил Тахион, пока Лягушка жадно пил. — Никак.

Раздавалось громкое бульканье.

— Прошу вас, один глоток!

Лягушка опустил бутылку и взболтнул.

— Один глоток и остался, — заметил он.

— Пожалуйста, — Тахион протянул дрожащую руку.

— Неа, — отмахнулся Лягушка и начал медленно переворачивать бутылку. — Если тебя так мучит жажда, то прикажи мне. Мысленно заставь отдать чертово пиво, — он наклонил бутылку сильнее. — Ну же, давай, заставь меня!

На глазах у Таха последние капли пива пролились на панцирь.

— Черт, — произнес лягушка, — да ты не шутишь?

Он достал еще одну бутылку, открыл и протянул Таху. Тот благодарно схватил ее обеими руками. Пиво было холодным и кислым, но Тахиону казалось, что он никогда еще не пробовал ничего более вкусного. Он залпом осушил всю бутылку.

— Еще идеи будут? — обратился Лягушка к Черепахе.

Перед ними простиралась река Гудзон, к западу виднелись огни Джерси. Панцирь снижался. Впереди над Гудзоном возвышалось масштабное сооружение из стекла, мрамора и стали, которое Тахион мгновенно узнал, хоть никогда здесь и не бывал. Могила Джетбоя.

— Куда мы направляемся? — спросил он.

— Обсудить кое с кем спасательную операцию, — ответил Черепаха.

Могила Джетбоя стояла на том месте, где развалился его самолет, и занимала площадь целого квартала. Том видел ее на всех мониторах. Он сидел в теплом полумраке панциря, купаясь в фосфоресцирующем сиянии. Камеры тихо жужжали. Огромные крылья мавзолея загибались кверху, как будто здание собиралось само отправиться в полет. Сквозь высокие узкие окна виднелась подвешенная к потолку полномасштабная копия «Джей-Би-1», ее алые бока сияли в лучах невидимых прожекторов. Над входом на черном итальянском мраморе были высечены и обрамлены сталью последние слова героя. В свете фар панциря металл сверкал:

"МНЕ НЕЛЬЗЯ УМИРАТЬ, Я ЕЩЕ НЕ ПОСМОТРЕЛ "ИСТОРИЮ ДЖОЛСОНА«"[5].

Панцирь опустился перед монументом и завис в пяти футах над широкой мраморной площадкой, к которой вели ступени. Рядом двадцатифутовый стальной Джетбой со сжатыми кулаками нависал над Вестсайдским шоссе и Гудзоном. Том знал, что на статую был пущен металл от разбитых самолетов. Лицо статуи он помнил лучше, чем лицо собственного отца.

Человек, с которым они должны были встретиться, вышел из тени у пьедестала — массивная темная фигура, руки в карманах теплого пальто. Том посветил на него, камера выхватила лицо человека. Это был джокер — широкоплечий, плотный и одетый с иголочки. Лицо его частично скрывали меховой воротник пальто и низко надвинутая на глаза шляпа. Однако его личность все равно выдавал слоновий хобот на месте носа. На конце хобота красовались пальцы в маленькой кожаной перчатке.

Доктор Тахион соскользнул с панциря и, потеряв равновесие, ударился задницей о мрамор. Джоуи расхохотался, но сразу же спрыгнул и помог Тахиону подняться.

Джокер заметил инопланетянина.

— Значит, вы все-таки его уговорили? Удивительно.

— Да мы, блин, настоящие мастера красноречия, — ответил Джоуи.

— Дес, — растерянно произнес Тахион, — что ты здесь делаешь? Ты знаешь этих людей?

Хобот человека-слона сжался.

— Пару дней, можно сказать. Они пришли ко мне. Час был поздний, но звонок от Великой и Могучей Черепахи пробудил во мне любопытство. Он предложил помощь, я согласился. Даже сказал им, где вы живете.

Тахион взъерошил грязные спутанные волосы.

— Жаль, что с Мэлом так вышло. Куда подевалась Ангеллик? Знаешь, она очень много для меня значит.

— Могу даже в долларах и центах сосчитать, как много, — ответил Дес.

У Тахиона отвисла челюсть. Его достоинство было уязвлено, и Тому даже стало его жалко.

— Я искал тебя, — принялся оправдываться Тах, — но не смог найти.

Джоуи усмехнулся.

— В чертовой телефонной книге, тупица! В городе всего один Ксавье Десмонд, — Джоуи повернулся к панцирю. — Каким образом этот болван найдет нашу дамочку, если он даже своего приятеля разыскать не смог?

Десмонд кивнул.

— Верно подмечено. Ничего не выйдет. Вы только взгляните на него! — он указал на Тахиона хоботом. — Какой с него прок? Только пустая трата времени.

— Твой способ мы уже испробовали, — ответил Том, — и не нашли ни одной зацепки. Все свидетели молчат. А он может добыть нужную нам информацию.

— Ничего не понимаю, — встрял в разговор Тахион.

Джоуи с отвращением фыркнул. Он неизвестно где раздобыл еще пива, но никак не мог справиться с крышкой.

— Что происходит? — продолжал спрашивать Тах.

— Если бы вас заботило что-то помимо коньяка и дешевых шлюх, вы бы знали, — холодно ответил Дес.

— Расскажи ему все, что сообщил нам, — приказал Том. Он думал, что узнав все, Тахион обязательно согласится помочь. Обязан будет помочь.

Дес тяжело вздохнул.

— Ангеллик сидела на героине. Ей было больно, Док. Может, вы хотя бы иногда это замечали? Без наркотиков она и дня бы не протянула. Боль свела бы ее с ума. Она не баловалась — употребляла неочищенный героин в таких количествах, которые убили бы обычного наркомана. А на нее он едва действовал — такой уж у джокеров метаболизм. Доктор Тахион, вы в курсе, сколько стоит героин? Вижу, что не в курсе. У Ангеллик был неплохой доход от «Дома смеха», но этого не хватало. Ее поставщик предоставил ей кредит, но когда сумма этого кредита существенно выросла, потребовал у нее... скажем так, гарантийный вексель. Или рождественский подарок — зовите как хотите. Выбора у нее не было. Либо платить, либо остаться без наркотиков. Она привыкла верить в лучшее, и рассчитывала раздобыть деньги, но не вышло. Утром пришли коллекторы. Мэл не собирался ее отпускать, но они были настойчивы.

Тахион прищурился от яркого света фонарей. На одном из мониторов в панцире его изображение поплыло вверх.

— Почему она ничего мне не сказала? — недоумевал он.

— Видимо, не хотела становиться обузой. Мешать вам заливать жалость к себе коньяком.

— А в полицию вы обращались?

— Ха, в полицию! К доблестным стражам порядка — тем самым, что удивительным образом закрывают глаза на избиения и убийства джокеров, зато рьяно ищут виновных, стоит кому-нибудь обворовать зазевавшегося туриста. Тем самым, что регулярно задерживают, допрашивают и мучают любого джокера, имевшего неосторожность поселиться за пределами Джокертауна. А может, нам стоило пойти прямо к тому офицеру, сказавшему однажды, что изнасилование женщины-джокера — не преступление, а моветон? — Дес фыркнул. — Доктор Тахион, где по-твоему Ангеллик добывала наркотики? Думаешь, она могла купить героин в таком количестве у любого уличного толкача? Нет же, она брала их в полиции! Если точнее, у самого начальника отдела по борьбе с наркотиками. Разумеется, в этом вряд ли замешан весь департамент. Ребята из убойного отдела наверняка ведут честное расследование, но что они сделают, если мы заявим, что убийца — Баннистер? Думаешь, они арестуют своего на основании моих показаний или свидетельств любого другого джокера?

— Мы оплатим ее долг, — выпалил Тахион. — Вернем этому человеку все его деньги, заложим «Дом смеха», что угодно.

— Вексель был не на «Дом смеха», — устало произнес Десмонд.

— Так отдайте ему то, чего он хотел!

— Ангеллик пообещала ему единственное, чего он хотел, — ответил Десмонд. — Себя. Свою красоту и боль. По городу уже ходят слухи. Готовится закрытая новогодняя вечеринка. Роскошная. Вход только по приглашениям. Обещают незабываемые впечатления. Баннистер получит ее первым, а затем придет черед остальных гостей. Гостеприимство по-джокертаунски.

Тахион беззвучно шевелил губами, не в силах вымолвить ни слова.

— А что полиция? — прошептал он наконец. Выглядел он не менее потрясенным, чем был Том, когда Десмонд все рассказал ему и Джоуи.

— Доктор, полиции до нас дела нет. Мы больные уроды. Джокертаун — это тупик, ад земной, а джокертаунская полиция — самая жестокая, продажная и некомпетентная во всем городе. Не думаю, что перестрелка в «Доме смеха» была спланированной акцией, но избежать ее не удалось, и Ангеллик слишком много знает. В живых ее не оставят, но сперва на славу позабавятся с «джокерской дыркой».

Том Тадбери склонился к микрофону.

— Я могу спасти ее. Против Великой и Могучей Черепахи у этих уродов нет шансов. Но я не знаю, где ее держат.

— У нее много друзей, — добавил Дес, — но ни один из нас не умеет читать мысли и повелевать разумом других.

— И я не могу, — в очередной раз повторил Тахион. Он весь скукожился и понемногу отступал в сторонку, так что Том даже решил было, что доктор замышляет побег. — Вам не понять.

— Неженка чертова! — громко произнес Джоуи.

Чаша терпения Тома Тадбери была переполнена.

— Если у вас не получится, то так тому и быть, — сказал он. — Но если вы даже не попытаетесь, результат будет таким же — так какая, к черту, разница? Джетбой потерпел неудачу, но он хотя бы попытался. Он не был ни тузом, ни долбаным такисианином, он был обычным летчиком — но он сделал все, что мог.

— Я хочу вам помочь. Я... просто... не могу.

Дес протрубил что-то нечленораздельное своим хоботом. Джоуи развел руками.

Том был ошеломлен. Он не мог поверить, что Тахион отказывается помогать. Джоуи предупреждал его, да и Десмонд тоже, но Том настоял на своем, будучи уверен, что знаменитый доктор Тахион, какие бы невзгоды ни обрушились на него, не откажет в помощи — нужно было лишь объяснить ему ситуацию, твердо дать понять, что стоит на кону, и убедить в том, что без его помощи не обойтись. Но Тахион все равно отказался. Последний шанс ускользал от Тома.

Он врубил динамики на полную мощность.

— СУКИН ТЫ СЫН! — прогремел он на всю площадь, и Тахион задрожал. — ЖАЛКОЕ ИНОПЛАНЕТНОЕ ССЫКЛО! — Тахион отпрянул назад, едва не упав с лестницы, но Черепаха продолжал напирать. — ЗНАЧИТ, ЭТО ВСЕ ВРАНЬЕ? ВСЕ, О ЧЕМ НАПИСАНО В КОМИКСАХ И ГАЗЕТАХ? МЕНЯ С ДЕТСТВА КОЛОТИЛИ И ЗВАЛИ СРАНЫМ СОПЛЯКОМ И ТРУСОМ, НО НАСТОЯЩИЙ ТРУС — ЭТО ТЫ, УБЛЮДОК, ЖАЛКИЙ НЫТИК, КОТОРЫЙ РАДИ ДРУЗЕЙ ПАЛЕЦ О ПАЛЕЦ НЕ УДАРИТ. ТЕБЕ СРАТЬ НА АНГЕЛЛИК, КЕННЕДИ, ДЖЕТБОЯ И ВСЕХ ОСТАЛЬНЫХ, ДАЖЕ С ТВОИМИ СПОСОБНОСТЯМИ ТЫ НИЧТОЖЕСТВО, ТЫ ХУЖЕ ОСВАЛЬДА, БРАУНА И ОСТАЛЬНЫХ ПРЕДАТЕЛЕЙ!

Тахион поковылял вниз по ступенькам, зажав уши руками и выкрикивая в ответ что-то нечленораздельное, но Том его не слушал. Он больше не контролировал свой гнев. Он мысленно замахнулся на инопланетянина, и голова Тахиона покачнулась, а щека покраснела от телекинетической пощечины.

— УБЛЮДОК! — визжал Том. — ЭТО ТЫ ЗАБИЛСЯ В ПАНЦИРЬ! — невидимые удары градом сыпались на Тахиона. Отступая, он упал и прокатился треть пути по ступенькам, попытался подняться, но снова был сбит с ног и кубарем выкатился на улицу. — УБЛЮДОК! — повторял Черепаха. — БЕГИ, СВОЛОЧЬ, БЕГИ ПОДАЛЬШЕ, ПОКА Я НЕ УТОПИЛ ТЕБЯ В ЧЕРТОВОЙ РЕКЕ! БЕГИ, СОПЛЯК, ПОКА ВЕЛИКАЯ И МОГУЧАЯ ЧЕРЕПАХА ВКОНЕЦ НЕ РАССЕРДИЛАСЬ! БЕГИ, МАТЬ ТВОЮ! ЭТО ТЫ ЗАБИЛСЯ В СВОЙ ПАНЦИРЬ! ТЫ ЗАБИЛСЯ В ПАНЦИРЬ!

И Тахион помчался, вслепую перебегая от одного фонаря к другому, пока не скрылся во мгле. Том Тадбери провожал его взглядом, пока силуэт доктора не исчез с мониторов. Он чувствовал себя подавленным и побежденным. Голова трещала. Ему нужно было глотнуть пива, принять аспирина, а лучше и то и другое сразу. Когда раздались полицейские сирены, он подхватил Джоуи с Десмондом, усадил на крышу панциря, вырубил фары и взмыл в ночное небо — высоко-высоко в холодную, безмолвную тьму.


Той ночью Тахион спал ужасно — метался как в лихорадке, стонал, плакал, просыпался от кошмаров и погружался в новые. Ему снилось, что он вернулся на Такис. Ненавистный ему кузен Забб хвастался новой секс-игрушкой, а когда привел ее, оказалось, что это Блайз. Он изнасиловал ее на глазах у Тахиона, а тот был не в силах помешать. Ее тело извивалось, кровь лилась изо рта, ушей и вагины. Блайз начала меняться, превращаясь в одного джокера за другим, каждый — уродливее предыдущего, и Забб насиловал их всех, несмотря на крики и сопротивление. А когда Забб поднялся с окровавленного тела, то его лицо оказалось лицом самого Тахиона, помятым, рассеянным, грубым, с красными, опухшими от чрезмерного употребления алкоголя глазами и длинными рыжими волосами, спутанными и засаленными, с чертами, перекошенными то ли алкоголем, то ли одним из зеркал «Дома смеха».

Он проснулся около полудня от жуткого воя Крошки за окном. Это стало последней каплей. Доконало его. Распахнув окно, Тахион наорал на великана, приказав тому замолчать, оставить его в тишине и покое, но Крошка все ревел и ревел, а Тахиону было больно, стыдно, грустно, он больше не мог терпеть и повторял: «Заткнись! Заткнись! Заткнись! Прошу, заткнись!» И вдруг с криком ворвался в разум Крошки и заставил того заткнуться.

Наступила оглушительная тишина.


Ближайший телефонный автомат был в кондитерской в квартале от «Комнат». Телефонная книга оказалась порвана в клочья вандалами. Тахион позвонил в справочное бюро и узнал адрес Хавьера Десмонда — на Кристи-стрит, в пешей доступности. Квартира находилась на четвертом этаже, над магазином масок. Поднимаясь по лестнице, Тахион выдохся.

Ему пришлось постучать пять раз, прежде чем Дес открыл дверь.

— Вы, — только и произнес швейцар.

— Черепаха, — выдавил Тахион пересохшими губами. — Ему удалось что-нибудь выяснить?

— Нет, — ответил Десмонд, поводя хоботом. — Ничего нового. Свидетели его раскусили и понимают, что он блефует и никогда никого не уронит. А других методов у нас нет — разве что на самом деле кого-нибудь убить.

— Скажи, кого нужно допросить, — сказал Тахион.

— Вам? — удивился Дес.

Не глядя джокеру в глаза, Тах кивнул.

— Подожди, только пальто надену.

Дес вышел на улицу, одетый по погоде. В руках он держал меховую шапку и поношенное бежевое пальто.

— Наденьте шапку, а то башка замерзнет, — сказал он Тахиону. — И выкиньте свою дурацкую шинель, если не хотите, чтобы вас за милю узнавали.

Тах поступил как велено.

Напоследок Дес заглянул в магазин масок и добавил к новому образу Тахиона последний штрих.

— Цыпленок? — Тахион с сомнением покосился на маску с яркими желтыми перьями, оранжевым клювом и кривым алым гребнем.

— Когда я ее увидел, то сразу подумал о вас, — ответил Дес. — Надевайте.

На Четэм-сквер работал подъемный кран, эвакуировавший с крыши клуба «Чудаки» полицейские автомобили. Сам клуб работал как ни в чем не бывало. На входе стоял здоровенный лысый клыкастый джокер семи футов ростом. Когда они попытались пройти под неоновой вывеской, изображавшей виляющую бедрами шестигрудую танцовщицу, он схватил Деса за руку.

— Джокерам вход воспрещен! — резко сказал он.

— Отвали, Секач.

«Проникни в его разум», — подумал Тахион. До истории с Блайз он делал это инстинктивно. Теперь же он мешкал и не был уверен в своих силах.

Дес вынул из заднего кармана кошелек и достал пятидесятидолларовую банкноту.

— Ты засмотрелся на то, как спускают полицейские машины, и не заметил, как мы прошли, — сказал он.

— Точно, — ответил портье, и купюра исчезла в когтистой лапе. — За работой крана так интересно наблюдать.

— Зачастую деньги сильнее любых сверхспособностей, — сказал Дес, когда они с Тахионом вошли в сумрачный, похожий на пещеру, клуб. Народу было немного; редкие гости обедали и глазели на стриптизершу, танцующую на длинном подиуме за забором из колючей проволоки. Стриптизерша с ног до головы была покрыта шелковистой серой шерстью, только груди были гладко выбриты. Десмонд присмотрелся к кабинкам у дальней стены. Взяв Таха под руку, он отвел его в укромный уголок, где какой-то незнакомец в бушлате потягивал пиво из глиняной кружки.

— С каких пор сюда пускают джокеров? — проворчал мужчина. Его лицо было рябым и угрюмым.

Тах погрузился в его разум. «Тьфу, какого хрена здесь забыл слон из „Дома смеха“? И кто это с ним? Чертовы джокеры вконец обнаглели!»

— Где Баннистер держит Ангеллик? — спросил Дес.

— Это та дырка из «Дома смеха»? Не знаю, и Баннистера никакого не знаю. Джокер, я в твои игры играть не собираюсь.

В его мыслях Тах видел образы: бьющиеся стекла, серебристые осколки, кинжалами летящие в воздухе. Он на себе почувствовал толчок Мэла и увидел, как тот потянулся к пистолету, как вздрогнул и развернулся, когда в него ударили пули. Он слышал тихий голос Баннистера, отдающий приказ убить Рут, видел склад у Гудзона, где держали Ангеллик, и отчетливые синяки на ее руке, за которую ее тащили. Он чувствовал страх мужчины — страх быть раскрытым, страх перед джокерами, перед Баннистером, перед ними.

Тахион сжал руку Десмонда, и джокер развернулся, чтобы уйти.

— Эй, куда это вы собрались? — произнес рябой, демонстрируя полицейский значок. — Агент отдела по борьбе с наркотиками под прикрытием, — заявил он. — А вы, мистер, наверняка употребляли, раз задаете такие странные вопросы.

Дес спокойно позволил мужчине себя обыскать.

— Так-так, что у нас тут? — рябой извлек из кармана Деса пакетик с белым порошком. — Вы только посмотрите! Урод, ты арестован!

— Это не мое, — спокойно ответил Десмонд.

— Черта с два, — сказал рябой. В его голове проносились мысли: «Обычная случайность, оказал сопротивление при аресте, что мне оставалось делать? Джокеры поднимут вой, но кому какое дело до гребаных джокеров, вот только что со вторым делать?» — он взглянул на Тахиона. — «Черт, да этого цыпленка всего трясет, он точно под кайфом, вот так удача».

Вздрогнув, Тахион понял, что наступает момент истины. Он не был уверен, что у него получится. С Крошкой вышло иначе — тогда им повелевал слепой инстинкт, а сейчас он был в ясном уме и отдавал себе отчет в том, что делает. Когда-то он проделывал это с легкостью — манипулировать чужим разумом для него было все равно что пошевелить пальцами. Но теперь эти пальцы дрожали, на них была кровь — и в его сознании тоже. Он вспомнил, как разум Блайз разлетелся на осколки от одного его прикосновения, словно зеркала «Дома смеха». Прошла долгая, мучительная секунда, но ничего не произошло. К горлу подступил комок, и Тахион явственно ощутил знакомый вкус неудачи.

Но тут рябой мужчина глупо улыбнулся, сел обратно в кабинку, положил голову на стол и уснул, как младенец.

Дес оставался невозмутим.

— Твоя работа?

Тахион кивнул.

— Доктор, вы весь дрожите. Вам плохо? — спросил Дес.

— Все нормально, — неуверенно ответил Тахион. Полицейский принялся громко храпеть. — Думаю, что все нормально. Впервые за много лет, — Тах взглянул джокеру в глаза, стараясь не обращать внимания на внешнее уродство. — Дес, я знаю, где ее держат.

Они направились к выходу. В клетке стриптизершу сменил грудастый бородатый гермафродит.

— Надо спешить, — сказал Тахион.

— Мне хватит часа, чтобы собрать пару десятков человек.

— Постой, — остановил его Тахион. — Она не в Джокертауне.

Дес замер у самых дверей.

— Ясно. Группа джокеров и людей в масках за пределами Джокертауна непременно вызовет подозрения.

— В точку, — подтвердил Тахион. Он не стал озвучивать другое свое опасение — пойти против полицейских, даже коррумпированных вроде Баннистера и его подручных, означало навлечь на всех джокеров неминуемую кару. Тахион собирался взять весь риск на себя. Ему-то терять было нечего. — Знаешь, как связаться с Черепахой? — спросил он.

— Могу вас к нему отвести. Когда?

— Прямо сейчас, — сказал Тахион.

Через пару часов полицейский проснется и помчится к Баннистеру. Но что он расскажет? Что Дес и какой-то чувак в маске цыпленка расспрашивали его, он собирался их задержать, но необъяснимым образом уснул? Рискнет он в этом признаться? Если да, то какой вывод сделает Баннистер? Перевезет Ангеллик в другое место? Убьет ее? Рисковать было нельзя.

Когда они покинули полумрак «Чудаков», кран как раз спускал на землю второй полицейский автомобиль. Поднялся холодный ветер, но Тахион чувствовал, как под куриными перьями на его лице выступает пот.


Том Тадбери проснулся от глухого постукивания по его панцирю. Скинув махровое одеяло, он сел и ударился головой.

— Черт, — выругался он и принялся шарить в темноте в поисках выключателя.

Стук продолжался, методичное «бум-бум-бум» эхом отражалось от брони. Том разволновался. «Полиция, — подумал он. — Меня выследили, и теперь хотят вытащить отсюда и предъявить обвинения». У него разболелась голова. Внутри панциря было душно и холодно. Том поочередно включил обогреватель, затем вентиляторы и камеры. Мониторы ожили.

Снаружи стоял ясный декабрьский день, и даже унылая кирпичная кладка казалась яркой и веселой. Джоуи уехал на поезде в Бейонн, а Том остался — времени было в обрез, и выбора у него не оставалось. Дес нашел ему укромное убежище — закрытый дворик в трущобах Джокертауна, пропахший канализацией, окруженный со всех сторон старыми пятиэтажками и невидимый с улиц. Когда Том под утро прилетел сюда, в нескольких окнах зажегся свет и из сумрака выглянули осторожные, напуганные лица — нечеловеческие. Взглянув на него, они исчезли так же внезапно, решив, что неопознанный объект снаружи не заслуживает их внимания.

Зевнув, Том потянулся и настроил камеры так, чтобы увидеть источник шума. У открытого люка стоял Дес, скрестив руки на груди, а доктор Тахион стучал по броне шваброй.

Изумленный Том включил микрофоны.

— ВЫ?

Тахион поморщился и закрыл руками уши.

— Тише, пожалуйста.

Том снизил громкость.

— Прошу прощения. Вы двое меня напугали. Не ожидал снова вас увидеть. После вчерашнего-то. Я вас не обидел? Я вовсе не хотел, просто...

— Я понимаю, — сказал Тахион. — Но у нас нет времени на взаимные упреки и извинения.

Изображение Деса на экране поплыло вверх. Черт бы побрал эту синхронизацию кадров!

— Мы выяснили, где Ангеллик, — сказал джокер. — По крайней мере, если доктор Тахион и вправду умеет читать мысли.

— Где? — спросил Том.

Изображение Деса продолжало скакать вверх.

— На складе на берегу Гудзона, — ответил Тахион. — У пирса. Адреса я не знаю, но картинку представляю четко. Узнаю, когда увижу.

— Отлично! — воодушевленно воскликнул Том. Он оставил попытки отрегулировать синхронизацию и хлопнул по монитору рукой. Картинка выровнялась. — Им крышка. Отправляемся немедленно, — тут его смутило выражение лица Тахиона. — Вы же со мной, так?

Тахион судорожно сглотнул.

— Да, — признался он и натянул на голову маску, которую держал в руке.

Том испытал облегчение. Он уже решил, что придется отправляться одному.

— Забирайтесь, — сказал он.

Обреченно вздохнув, инопланетянин вскарабкался на крышу панциря. Его сапоги соскальзывали. Когда Тахион устроился, Том ухватился за подлокотники и потянул панцирь вверх. Он взлетел с легкостью мыльного пузыря. Том внутренне ликовал. Вот для этого он был рожден! Джетбой наверняка чувствовал то же самое.

Джоуи установил в панцире мощный гудок. Взлетев над крышами, Том на полной громкости просигналил в честь начала спасательной операции, распугав голубей, нескольких пьяниц, и едва не оглушив Тахиона.

— Разумнее будет соблюдать тишину, — дипломатично заметил Тахион.

Том рассмеялся.

— Поверить не могу — со мной летит инопланетянин, который привык одеваться как Пинки Ли[6], и еще учит меня скрытности, — Том снова усмехнулся и полетел над улицами Джокертауна.


Они петляли в лабиринте прибрежных переулков, приближаясь к цели. На их пути встал тупик — кирпичная стена, сверху донизу исписанная названиями банд и именами влюбленных. Черепаха перелетел через нее, и они оказались на погрузочной площадке у склада. Прямо перед ними на краю дебаркадера сидел мужчина в короткой кожаной куртке. От удивления он подскочил футов на десять, не меньше. Не успел он раскрыть рот, чтобы поднять тревогу, как Тах усыпил его, а Черепаха перенес на ближайшую крышу.

На пристань выходили четыре погрузочные платформы, путь к которым преграждали кривые и ржавые ворота, запертые на замки. На узкой двери сбоку висела табличка «ПОСТОРОННИМ ВХОД ЗАПРЕЩЕН».

Тах спрыгнул, мягко приземлившись на носки. Он чувствовал возбуждение.

— Я войду внутрь, — сказал он Черепахе. — Выжди минуту, затем следуй за мной.

— Минуту, — ответил голос из динамиков. — Заметано.

Тах стащил сапоги, оставшись в фиолетовых носках, приоткрыл дверь и скользнул внутрь склада со всей грациозностью, которую приобрел еще на Такисе. Внутри высились двадцати-трицдатифутовые пирамиды из перевязанных тонкой проволокой тюков с резаной бумагой. Тахион крался на звук голосов. Путь ему преградил большой желтый погрузчик, и Тахиону пришлось протискиваться под ним.

Он выглянул из-за огромного колеса и насчитал внутри пять человек. Двое сидели на раскладных стульях и играли в карты на импровизированном столе из сложенных в стопку журналов. Необъятных размеров толстяк возился с машиной для нарезания бумажной стружки. Еще двое склонились над длинным столом, на котором рядами были сложены пакеты с белым порошком. Высокий мужчина во фланелевой рубашке что-то взвешивал на маленьких весах, а его худой, лысеющий сосед в дорогом пальто руководил процессом. В руке у него тлела сигарета. Голос был тихим и спокойным, Тахион не мог разобрать ни слова. Ангеллик нигде не было видно. Тах увидел ее, лишь когда погрузился в зловонную муть разума Баннистера. Она лежала между бумагорезкой и упаковочным станком. Из-под погрузчика ее было не разглядеть; машина перекрывала обзор, но она совершенно точно была там, на грязном матрасе. Ее опухшие, ободранные лодыжки были в кандалах.


— ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ БЕГЕМОТОВ, ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТЬ БЕГЕМОТОВ, ШЕСТЬДЕСЯТ БЕГЕМОТОВ, — досчитал Том.

Погрузочные платформы были достаточно широки, чтобы по ним мог пройти панцирь. Том мысленно надавил на замок, и тот рассыпался в ржавую пыль. Цепи с лязгом упали, ворота подались, несмотря на возмущенный скрип ржавых петель. Включив все фары, Том повел панцирь вперед, пока не наткнулся на бумажную пирамиду. Обойти ее было невозможно, и он пошел на таран. Только когда тюки с бумагой посыпались, Том сообразил, что мог просто перелететь через них. Он взмыл к потолку.


— Какого хрена?! — услышав скрежет открывающихся ворот, воскликнул один из картежников.

Все мгновенно пришло в движение. Оба картежника вскочили, один выхватил пистолет. Мужчина во фланелевой рубашке бросил весы. Толстяк отвернулся от бумагорезки и выкрикнул что-то неразборчивое. У дальней стены посыпались вниз тюки с бумагой, сбивая соседние, словно кегли в кегельбане.

Баннистер не мешкая бросился к Ангеллик. Тах снова вторгся в его разум и остановил — тот даже не успел выхватить револьвер. И тут десятки тюков с резаной бумагой обрушились на заднюю часть погрузчика. Машина сдвинулась, наехав огромным черным колесом на левую руку Тахиона. Завопив от боли, Тах упустил Баннистера.


Внизу двое открыли по Тому огонь. Первый же выстрел оказался для него неожиданностью, и Том потерял контроль над панцирем. Панцирь нырнул на четыре фута, прежде чем его хозяин пришел в себя и выправил машину. Пули отскакивали от брони, не нанося урона. Том улыбнулся.

— Я ВЕЛИКАЯ И МОГУЧАЯ ЧЕРЕПАХА, — объявил он на полной громкости, чтобы перекрыть грохот от падающих тюков. — ВАМ ЖОПА, УБЛЮДКИ. СДАВАЙТЕСЬ НЕМЕДЛЕННО.

Ближайший ублюдок и не подумал сдаваться. Он продолжил стрельбу, и один из мониторов Тома погас.

— ЧЕРТ! — выругался Том, забыв отключить микрофон.

Схватив стрелка за руку, он вырвал у него пистолет и, судя по крику, заодно вывихнул ему плечо. Надо быть аккуратнее. Другой стрелок побежал, перепрыгивая через тюки. Том поймал его в прыжке, поднял к потолку и повесил на стропильную балку. Он проверил мониторы — один вышел из строя, на другом изображение снова поплыло вверх, и теперь Том не знал, что происходит по борту панциря. Времени на починку не было. Мужчина во фланелевой рубашке спешно кидал пакеты в чемодан, а толстяк забирался в погрузчик...


Рука Тахиона была раздроблена, и он корчился, стараясь в очередной раз не завопить. Было необходимо не подпустить Баннистера к Ангеллик. Сжав зубы, Тах постарался забыть о боли, собрать ее в шар и оттолкнуть от себя так, как учили. Это было нелегко — он уже не так хорошо владел собой, ощущал в руке каждую сломанную кость и едва сдерживал слезы. Тут он услышал, как завелся мотор погрузчика, и колесо закрутилось, покатилось вверх по руке, нависнув над головой черной смертоносной стеной, и... пронеслось в дюйме от макушки Тахиона, когда погрузчик взмыл в воздух.


С небольшой помощью Великой и Могучей Черепахи погрузчик по идеальной траектории пролетел через весь склад и впечатался в стену. Толстяк выпал из кабины и шлепнулся на груду книг без обложек. Лишь теперь Том заметил, что Тахион лежит на полу в том самом месте, где только что стоял погрузчик. Его рука странным образом болталась, а от маски цыпленка почти ничего не осталось. С трудом поднявшись на ноги, Тахион что-то прокричал и, спотыкаясь, побежал. Куда он, черт возьми, спешит?

Том нахмурился и постучал рукой по неисправному монитору. Изображение стабилизировалось, стало четче, чем когда бы то ни было. Том увидел мужчину в пальто, склонившегося над лежащей на матрасе женщиной. Она была очень красивой и грустно, смиренно улыбнулась, когда мужчина приставил к ее голове револьвер.


Тахион на ватных ногах обогнул бумагорезку. Вокруг себя он видел лишь красное пятно, сломанные кости с каждым шагом стучали друг о друга. Вот он, Баннистер, тычет Ангеллик стволом револьвера. Ее кожа уже почернела в том месте, куда должна отправиться пуля. Сквозь слезы, страх и боль Тахион вошел в разум Баннистера и взял над ним верх... ровно в тот момент, когда Баннистер нажал на спусковой крючок. Тах зажмурился, почувствовав отдачу у себя в голове, и услышал выстрел сразу двумя парами ушей.

— Не-е-е-е-е-е-е-е-е-ет! — истошно завопил он.

Не открывая глаз, он упал на колени. Последним приказом он заставил Баннистера отбросить револьвер, но большой — да что там, никакой — пользы от этого уже не было, он опять опоздал, как всегда опоздал, просчитался, потерпел неудачу. Ангеллик, Блайз, его сестра, все, кого он любил, — теперь в живых не осталось никого. Скорчившись на полу, он представил в уме множество разбитых зеркал и кровавую, болезненную Свадебную пляску, и провалился во тьму.


Когда Тахион очнулся, в нос ему ударил едкий запах больничной палаты. Под головой была хрустящая накрахмаленная подушка. Он открыл глаза.

— Дес, — тихо произнес он и попытался подняться, но что-то его держало. Окружение расплывалось перед глазами.

— Доктор, вы на вытяжке, — сказал Дес. — Ваша правая рука сломана в двух местах, а про кисть и говорить не хочется.

— Прости, — сказал Тах. Он готов был расплакаться, но слезы не шли. — Мне так жаль. Мы сделали все возможное, но я... Прости, я...

— Тахи, — раздался ее спокойный хриплый голос.

Действительно, она стояла у койки, одетая в больничный халат. Ее черные волосы обрамляли насмешливо улыбающееся лицо. Она зачесала их вперед, чтобы прикрыть лоб, на котором красовался жуткий зеленовато-фиолетовый синяк. Кожа вокруг ее глаз покраснела и облупилась. На мгновение Тахион решил, что умер, сошел с ума или бредит.

— Тахи, все хорошо. Я жива. Я здесь.

Тахион оцепенело уставился на нее.

— Ты умерла, — произнес он отрешенно. — Я опоздал. Я слышал выстрел. Он уже был у меня под контролем, но слишком поздно — я почувствовал отдачу револьвера.

— А ты почувствовал, как он дрогнул? — спросила Ангеллик.

— Дрогнул?

— На пару дюймов, прямо в момент выстрела. Этого хватило. Меня довольно сильно обожгло, но пуля попала в матрас в добром футе от моей головы.

— Черепаха? — хрипло выдавил Тахион.

Ангеллик кивнула.

— Он дернул револьвер в момент выстрела, а ты заставил ублюдка Баннистера выбросить пушку и не дал сделать второй выстрел.

— Вы победили, — сказал Дес. — Двоим удалось уйти, но остальную троицу, включая Баннистера, Черепаха изловил. А в качестве улики представил чемодан с двадцатью фунтами чистейшего героина. Как выяснилось, склад принадлежал мафии.

— Мафии? — не понял Тахион.

— Организованной преступной группировке, — пояснил Дес.

— Один из задержанных уже вовсю дает показания, — сказала Ангеллик. — Он во всем сознался — во взяточничестве, торговле наркотиками и убийствах в «Доме смеха».

— Может, теперь у нас в Джокертауне даже нормальные полицейские появятся, — с надеждой добавил Дес.

Тахион почувствовал не просто облегчение, а нечто большее. Ему хотелось поблагодарить Деса и Ангеллик, расплакаться от радости за них, но ни слова, ни слезы так и не пришли. Он был счастлив, но слишком слаб.

— Значит, я победил, — выдавил он наконец.

— Победил, — кивнула Ангеллик и взглянула на Деса. — Можешь на минутку выйти?

Когда они с Тахионом остались наедине, Ангеллик уселась на край кровати.

— Хочу тебе кое-что показать. Давно следовало это сделать, — она поднесла к лицу Таха золотой медальон. — Открой.

Это было непросто сделать одной рукой, но Тахион справился. Внутри оказалась маленькая вырезанная фотография лежащей в постели старой женщины. Руки ее были тонкими — только кожа да кости, а лицо исказилось в жутком оскале.

— Что с ней? — спросил Тах, опасаясь услышать ответ. Еще один джокер? Еще одна жертва его ошибок?

Ангеллик взглянула на кривую старушку, вздохнула и со щелчком закрыла медальон.

— Ей было четыре, когда ее переехала повозка в Маленькой Италии. Лошадь наступила ей на голову, а колеса повозки раздробили позвоночник. Это было... да, в тысяча восемьсот восемьдесят шестом. Она выжила, но осталась парализованной, и не могла вернуться к нормальной жизни. Шестьдесят лет эта девочка провела прикованной к постели. Она не могла ни есть, ни мыться без посторонней помощи. Не могла читать. У нее не было друзей, если не считать монахинь, что за ней приглядывали. Иногда она жалела о том, что не умерла. Она фантазировала и представляла, каково это — быть красивой и любимой, танцевать и осязать окружающие предметы. Прикасаться к предметам — этого ей хотелось больше всего, — Ангеллик улыбнулась. — Тахи, мне давно стоило тебя поблагодарить, но мне тяжело показывать эту фотографию. Просто знай, что я благодарна тебе — теперь вдвойне. Все напитки в «Доме смеха» будут для тебя бесплатны пожизненно.

Тахион уставился на нее.

— Не нужны мне больше напитки, — произнес он. — Хватит, — он знал, что выдержит. Если Ангеллик терпела такую боль, какое оправдание он мог найти для себя? — Ангеллик, — сказал вдруг он, — я знаю средство лучше героина. Я был... Я биохимик. На Такисе тоже есть наркотики, и я могу изготовить тебе обезболивающие. Мне нужно будет лишь провести с тобой несколько опытов. Попробую сделать что-то, что тебе подойдет. Мне, конечно, понадобится лаборатория, а это недешево, но само лекарство не будет стоить почти ничего.

— Я найду деньги, — ответила Ангеллик. — Продам «Дом смеха» Десу. Но ты задумал нарушить закон.

— В задницу законы! — вспылил Тах. — Мы ведь никому не расскажем?

Слова посыпались из его рта, как из рога изобилия: он говорил о планах, мечтах, ожиданиях, о потерях и горестях, которые топил в коньяке и «Стерно». Ангеллик смотрела на него с удивлением и улыбкой, а когда действие болеутоляющих прошло, и рука Тахиона вновь принялась дрожать, он вспомнил старые уроки и отогнал боль, а заодно, как ему показалось, и часть своей вины. Теперь он вновь чувствовал себя цельным и живым.


«ЧЕРЕПАХА И ТАХИОН РАСКРЫЛИ ГРУППУ НАРКОТОРГОВЦЕВ», — гласил газетный заголовок. Том вклеивал вырезку в альбом, когда Джоуи вернулся с пивом.

— Они забыли написать «Великая и Могучая», — заметил Джоуи, ставя бутылку перед Томом.

— Ничего, главное, что меня первым упомянули, — ответил Том. Стерев салфеткой густой белый клей с пальцев, он отложил альбом. Под ним оказались грубые наброски чертежей панциря. — Давай лучше подумаем, куда, черт возьми, проигрыватель грампластинок пристроить?


-----

[1] Ду-воп – популярный в 1950–1960-х годах жанр популярной музыки с минимальным инструментальным сопровождением, где голоса заменяют собой многие инструменты.

[2] «Стерно» – марка жидкого топлива из денатурированного спирта. Применяется в основном для готовки, в качестве горючего для примусов и походных кухонь.

[3] Фредрик Вертхам (1895–1981) – американский психиатр немецкого происхождения, прославившийся тем, что первым в США начал оказывать психиатрическую помощь малоимущим темнокожим пациентам, а также своими работами о влиянии комиксов и масс-медиа в целом на психику детей.

[4] А был он знаменитым комиком, родившимся в 1880 г. и умершим от желудочного кровотечения в 1946 г. на Рождество – праздник, который он ненавидел.

[5] «История Джолсона» – биографический фильм 1946 г., посвященный певцу и актеру Элу Джолсону (1886–1950). Сыгравший молодого Джолсона актер Ларри Паркс (1914–1975) получил за эту роль номинацию на премию «Оскар».

[6] Пинкус Лефф, известный под сценическим псевдонимом Пинки Ли (1907–1993) – американский комик, артист бурлеска и ведущий телевизионных программ для детей. Отличительными чертами его образа были разноцветный клетчатый костюм и клетчатая шапочка.


Выбрать рассказ для чтения

47000 бесплатных электронных книг