Джули Кагава

Глаза как огоньки свечей

Такео стоял на верхней рисовой террасе и смотрел, как мать и сестры бредут по щиколотку в воде и аккуратными рядами сажают зеленые ростки риса в грязь. Со своего наблюдательного пункта он видел всю деревню, хижины под тесовыми крышами, разбросанные в беспорядке по обоим берегам реки, которая лениво вилась по долине, защищенной с трех сторон горами и темным сосновым лесом. Летнее солнце жгло ему голову, в ушах раздавалось монотонное жужжание цикад, и в то время, как остальные жители деревни сажали рис, необходимый для пропитания, Такео сражался бамбуковой палкой с воображаемыми врагами и в мечтах видел себя самураем.

Его мечты прервал лай вдалеке. Мальчик замер, обернулся и посмотрел вниз с холма, где оранжевая черточка мчалась по краю рисового поля в сторону амбара у опушки леса. Две худых, шелудивых деревенских собаки бежали следом, почти настигая добычу. Рыжее с белым существо подбежало к амбару и протиснулось в узкую щель между полом и землей, едва опередив собак, которые взвыли и начали яростно рыть землю в том месте, где исчезла их добыча.

Такео стремительно сбежал с горы, пересек узкий откос плотины между двумя полями и трусцой побежал к амбару. Собаки все еще рыли землю на том же месте, когда он подбежал к ним, держа обеими руками бамбуковую палку, как меч.

— Эй! — крикнул он, перекрывая их рычание и скрежет когтей о землю. — Прекратите!

Собака поменьше прижала уши и тут же убежала. Та, что побольше, крупная, бело-коричневая дворняга с большим носом, опустила голову и зарычала, оскалив острые желтые зубы. Такео не отступил. Встретив хмурый, злобный взгляд животного, он шагнул вперед, поднимая над головой бамбуковый меч. Рычание стало громче. Тощее тело собаки напряглось, она готовилась то ли к нападению, то ли к бегству. Такео глубоко вздохнул и крепче сжал свое оружие.

— Убирайся отсюда! — заорал он и сделал рубящий выпад мечом, сверху вниз, будто хотел отсечь ее голову от тела. Собака отскочила назад, и, в последний раз вызывающе зарычав, повернулась и убежала, исчезнув из виду за углом амбара.

Торжествующий Такео опустил палку, потом подошел к яме, которую пытались разрыть лапами собаки. Встал на колени и прижал голову к земле, заглядывая внутрь.

Из темноты под амбаром на него уставились два золотистых глаза. Такео смог разглядеть только острый нос и тощее рыжее тело лисицы, которая от страха обернула хвост с белым кончиком вокруг своего тела. Когда лисица его увидела, она задрожала и забилась еще глубже в нору, стараясь стать как можно меньше.

Такео улыбнулся.

— Привет, — тихо произнес он, и длинные черные уши лисицы дрогнули при звуке его голоса. — Тебе не нужно меня бояться; я никому не скажу, — он оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что его не увидит никто из взрослых и не поинтересуется, что он тут делает. Если бы взрослые обнаружили лисицу, они бы ее убили. Такео слышал такие истории. Он знал, на что способны кицунэ́[1], дикие лесные лисицы. Кицунэ могут вселиться в слабого человека, проскользнув в него под ногтями рук, и завладеть его телом. Они могут заставить видеть то, чего нет на самом деле. Иногда, если лиса достаточно сильная, она умеет менять облик и превращаться в человеческое существо, являться в образе красивой девушки, чтобы сбить людей с пути истинного.

Но создание, скорчившееся в пыли под амбаром, не выглядело злонамеренным и коварным. Оно выглядело просто испуганным.

— Все в порядке, — шепнул мальчик. — Меня укусила собака, когда я был совсем маленьким, и я тоже их не люблю.

Лисица склонила голову набок, во взгляде ее янтарных глаз светился не свойственный животным ум, будто она пыталась понять его слова. Такео улыбнулся и попятился назад на четвереньках.

— Тебе не нужно вылезать, — сказал он в нору. — Я позабочусь о том, чтобы собаки не вернулись и не принялись вынюхивать. Ты можешь уйти, когда опасность минует. Но если хочешь уйти сейчас, я не стану тебя останавливать.

Он отошел на безопасное расстояние и наблюдал за амбаром. Несколько секунд ничего не происходило. Затем из отверстия показалась острая мордочка, осторожно огляделась. Когда лисица посмотрела на него и замерла, Такео тоже застыл неподвижно, стараясь выглядеть как можно менее угрожающим. Всего на мгновение взгляды ребенка и кицунэ встретились. Затем лисица выскочила из отверстия зигзагом оранжево-белой молнии и метнулась через поле к опушке леса.

На краю леса она замерла и один раз оглянулась. Такео увидел вспышку золотистых глаз, когда взгляд кицунэ снова нашел его. С легкой улыбкой он прижал руки к бокам и поклонился, как сделал бы самурай, прощаясь с гостем.

Лисица моргнула, опять склонила набок голову сверхъестественно разумным жестом. Потом, дернув хвостом, повернулась и растворилась среди деревьев, подобно призраку, исчезла, словно ее никогда тут и не было.

Такео больше никогда не видел этой лисицы. Но иногда, в теплые вечера, когда он бродил где-нибудь вне дома, ему казалось, что за ним кто-то наблюдает.


Одно за другим сменялись времена года. Лето превращалось в осень, которая растворялась в зиме, а та в конце концов уступала место весне. Цикл посадки, сбора урожая и смерти продолжался, как это происходило сотни лет. Такео вырос и стал молодым мужчиной, широкоплечим и высоким, с мозолистыми от многолетней работы на полях руками. Детские фантазии о том, чтобы стать самураем, сменились ежедневными трудами сельскохозяйственных работ: обработкой полей, подкормкой ростков, и, что самое важное, обеспечением достаточного количества еды для выживания деревни после ежегодного появления осенью сборщиков рисового налога от даймё[2]. Как единственный сын деревенского старосты, он знал, что ответственность за защиту деревни и обеспечение жителей едой вскоре ляжет на него.

Осень того года, когда Такео исполнилось семнадцать, была суровой. На долину обрушилась засуха; дожди в сезон упрямо отказывались выпадать. Рис на полях завял, ярко-зеленые побеги приобрели угрожающий желтый цвет, и деревенские жители тревожились, что они не только не смогут заплатить рисовый налог в конце сезона, но и умрут от голода этой зимой.

В отчаянии Такео решил, что ему следует отнести пожертвование к гробнице Инари, богу риса, на вершине горы, и умолять великого ками[3] спасти их деревню. У него самого не было ничего ценного, поэтому три вечера он обходился без риса, чтобы скопить достаточное для пожертвования количество. Утром, на третий день голодовки, он взял из рук младшей сестры Хитоми мешочек сырого риса и вошел в лес.

Подъем на вершину горы был крутым и потребовал много сил, и к тому времени, когда Такео добрался до маленького деревянного храма по деревянной же лестнице, по обеим сторонам от которого стояли поросшие мхом статуи вестников Инари — кицунэ, он весь дрожал. Положив мешочек с рисом под молитвенной веревкой, перегораживающей вход, он упал на колени и прижался лицом к земле, умоляя о помощи.

— Великий Инари, — прошептал он, ощущая спиной взгляды каменных лисиц, — прошу тебя, прости это вмешательство в твои дела. Меня зовут Такео, и я всего лишь скромный крестьянин, который не заслуживает твоего внимания и сострадания. Но я прошу тебя услышать эту мольбу: моей деревне грозит голодная смерть. Из-за засухи у нас не хватит риса для уплаты сборщикам налога, когда они придут за ним. Если ты слышишь эту мольбу недостойного крестьянина, прошу тебя, сжалься над нами. Я готов предложить свою собственную жизнь в обмен на выживание моей деревни, если такова твоя воля.

Лес вокруг него молчал. Статуи кицунэ смотрели на него пустыми каменными глазами, неподвижные и бесстрастные. Но Такео, все еще прижавшийся лицом к холодным ступеням, внезапно почувствовал, что за ним наблюдают. Это было похоже на то, как ребенком он мог почувствовать, что не один. На секунду его охватила уверенность, что Инари услышал его просьбу и пришел к нему, чтобы забрать у него жизнь, которую он предложил. «Если такова цена, — подумал он, — если это спасет мою деревню, то я готов обменять свою жизнь на их жизни».

Но прошло несколько мгновений, и ничего не случилось. Ками не вышел из своего храма, окруженный сиянием и в сопровождении раскатов грома, чтобы потребовать его жизнь. Ощущение, что за ним наблюдают, пропало, и Такео остался стоять на коленях на ступенях, один.

Дрожа, он выпрямился и почувствовал, как земля покачнулась под ним, когда он поднял голову. Три дня он почти ничего не ел, а потом долго поднимался в гору, и это не прошло для него даром. Такео заставил себя подняться и, пошатываясь, вышел из храма, но у него закружилась голова, когда он спускался по ступеням, и последним, что он помнил, было падение.


Он очнулся в темноте, не считая мягкого оранжевого сияния где-то слева: это в жаровне мерцали остывающие угольки. Ему было тепло, он лежал на спине на чем-то мягком, накрытый сверху одеялом, слабо пахнущим листьями. Повернув голову, он встретил озабоченный взгляд молодой женщины, стоящей на коленях возле его матраса, и резко втянул воздух.

Девушка заморгала, глядя на него. Когда прошло первое потрясение, Такео заметил, что она красивая, с сияющими темными глазами и прямыми черными волосами, каскадом спускающимися по спине, как водопад из чернил. На ней были очень красивые одежды темно-красного цвета, с узором из серебряных нитей, с крохотными листочками, игриво разбросанными по ткани. Возможно, они были ровесниками, но на этом сходство заканчивалось. Она выглядела элегантной и красивой, держалась со спокойным достоинством, и Такео внезапно заметил свой неряшливый вид, простую крестьянскую одежду и руки в мозолях от работы.

— Простите меня, — голос ее походил на ласковое прикосновение, на шепот ветра в ветвях деревьев. — Я не хотела вас пугать, — она склонила голову к плечу, и на долю секунды затуманенному сном Такео померещилось, что ее глаза сверкнули золотом в темноте. — Как вы себя чувствуете?

— Я... — Такео прижал ладонь ко лбу, стараясь вспомнить, что случилось. — Где я? — пробормотал он.

— В доме моей семьи, — девушка придвинулась ближе, глядя на него сверху вниз, как смотрела бы на любопытное насекомое. — Мы нашли вас лежащим на лестнице, ведущей к гробнице Инари, и принесли сюда. С вами все в порядке? Вы не больны?

Такео осторожно сел, поморщившись, так как комната слегка закружилась вокруг него.

— Нет, со мной все прекрасно. Спасибо, госпожа, — он избегал смотреть ей в лицо, не отрывал взгляда от одеял на постели. Он никогда не видел эту девушку и не знал ни о какой семье, живущей в горах поблизости от гробницы, но, судя по ее внешности, она явно была дочерью важного семейства — возможно, даже самурая или знатного господина. Он недостоин смотреть на такую красоту.

Дверь панели скользнула в сторону, и в комнату вошла женщина. Как и девушка, она держалась спокойно и элегантно, ее волосы цвета воронова крыла были уложены в прическу на макушке и скреплены палочками из слоновой кости. Ее одежда была зеленой, как сосновый лес, а по рукавам взбегали вверх красные, как кровь, ягоды.

— А, вы проснулись, — Такео вздрогнул, когда ее голос зажурчал над ним подобно прохладному горному ручью. — Добро пожаловать в наш дом, незнакомец. Я — Миядзава Ацуко, а это моя дочь, Юки, — она махнула изящной рукой в сторону девушки, которая по-прежнему смотрела на Такео горящими от любопытства глазами. — Прошу вас, устраивайтесь поудобнее. Приглашаем вас погостить здесь столько, сколько захотите.

— Я... — Такео понятия не имел, что сказать в ответ. Ему вовсе не подобало быть гостем у такого высокопоставленного семейства. — Благодарю вас за доброту, — наконец, выдавил он, — но я не хотел бы вас беспокоить.

«Или запятнать ваш дом своим присутствием. Зачем им заботиться о таком человеке, как я?»

— Никакого беспокойства, — спокойно ответила дама и кивнула головой девушке. — Юки настояла, чтобы вас принесли сюда, у нас просторный дом, но гости бывают редко, — она отступила на шаг назад, и свет от жаровни сверкнул в ее глазах оранжевой искрой. — Обед будет подан в главном зале. Считайте это приглашением присоединиться к нам. Юки может показать вам дорогу.

Она сделала еще несколько шагов назад и задвинула за собой панель, оставив Такео наедине с девушкой.

Такео на мгновение крепко зажмурился от странного чувства, будто его мозг покрывается паутиной. Мысли двигались медленно, и за ними таилась легкая неловкость, ощущение, будто что-то тут не так, будто он упускает нечто важное. Но когда он открыл глаза и увидел милую улыбку Юки, все остальное исчезло. «Она могла бы обворожить медведя этой улыбкой», — подумал Такео. Если бы он был медведем, он бы лег, положил голову ей на колени и не шевелился бы, пока за ним не пришли бы охотники.

Внезапно он осознал, что смотрит на нее в упор, и опустил глаза, рассердившись, что такое могло прийти ему в голову.

— Действительно... это ничего, что я здесь? — спросил он. — Я и правда не хочу беспокоить вашу семью...

Мягкое прикосновение к его руке чуть не заставило остановиться его сердце. Мгновение он смотрел на тонкие белые пальцы на своем запястье, почти не веря, что они лежат там, что такая прекрасная девушка может снизойти до прикосновения к такому человеку, как он.

— Конечно, Такео-сан, — ответила Юки, и по его руке растеклось тепло и угнездилось у него в животе. — Вам здесь всегда рады. Никогда не сомневайтесь в этом. А теперь пойдем, — она легко и грациозно встала и улыбнулась ему. — Пойдем обедать, пока мои невежливые, невыносимые братья не начали без нас.

Пока Такео шел вслед за девушкой по длинным, тускло освещенным коридорам, начинающимся за его комнатой, в глубине его сознания промелькнула мысль о том, что он ни разу не называл ей своего имени.


Дом семейства Миядзава действительно был очень красивым: переходы из темного, полированного дерева, двери-содзи, украшенные нарисованными панелями с изображением разнообразных красивых сцен — бамбуковых рощ в лунном свете, крохотных озер со сверкающими стрекозами на воде, гигантских кленов в пестрых солнечных зайчиках. Такео очень старался не пялиться по сторонам, пока Юки вела его в большой зал, отделанный полированным деревом, вход в который охраняли две статуи с неулыбающимися лицами. Над их головами поднимался ввысь потолок, освещенный тысячами тысяч маленьких бумажных фонариков. Их было так много, что потолок напоминал ночное небо.

В центре комнаты стоял лакированный стол, окруженный подушками, за ним сидели три важных господина. Госпожа Миядзава сидела во главе стола, сложив руки на коленях с безмятежным видом. Два молодых человека, примерно одного возраста с Юки и Такео, сидели на углах стола рядом с ней. Они оба посмотрели на вошедших Юки и Такео прищурившись, оценивающим взглядом.

— Это он, Юки-тян? — спросил один из них, когда Юки чопорно опустилась на подушку. Такео медлил позади нее, не понимая, что ему делать, где сесть. Другой молодой аристократ смерил его взглядом, потом зло улыбнулся.

— Он выглядит так же, как все они. Просто еще один неуклюжий, невежественный чел... э, крестьянин. Что в нем такого особенного?

— Аки-кун, — Юки нахмурилась, глядя на брата. — Мы об этом уже говорили. Будь вежливым, — повернувшись к Такео, она улыбнулась и показала на подушку рядом с собой. — Прошу вас, простите моего брата, Такео-сан, — сказала она. — Как я уже говорила, они грубые и неучтивые, им не место в цивилизованном обществе. Можете игнорировать все, что они говорят. Пожалуйста, — она снова похлопала по подушке, — пожалуйста, садитесь.

Словно в тумане, Такео сел, чувствуя себя бродячим псом, принюхивающимся к столу в ожидании объедков. Но потом Юки улыбнулась ему своей чудесной улыбкой, от которой его желудок провалился куда-то вниз, и он забыл обо всем остальном.

Трапеза была отличной, однако позже в тот вечер он с большим трудом мог вспомнить, что именно он ел. Слуги подавали к столу исходящие паром разноцветные блюда и исчезали беззвучно. Братья Юки, казалось, сражались за еду, выхватывали друг у друга каждое блюдо, и чуть было не устроили настоящую драку, пока резкое замечание госпожи Миядзава их не остановило. Если бы Такео обращал на это больше внимания, ему бы их поведение показалось странным, но его мысли были поглощены не едой и не братьями Юки, и даже не мрачным взглядом госпожи Миядзава, которая наблюдала за ним через стол. Он видел одну только Юки. Она была прекрасна, любезна и очень интересовалась им и его жизнью в деревне.

— А как насчет семьи? — спросила Юки, бросив быстрый и полный некоторого отвращения взгляд на своих братьев, которые затеяли спор из-за последней рыбы. — У вас есть братья и сестры, Такео-сан?

Он кивнул.

— Две старших сестры, — ответил он. — Они обе уже замужем. У меня нет братьев, но есть младшая сестра, Хитоми. Ей будет пять лет в этом...

Хитоми. На него нахлынули воспоминания, развеяв потусторонний, похожий на сон туман, в котором он пребывал в тот момент. Он вспомнил, как его маленькая сестренка сегодня утром торжественно вручила ему драгоценный мешочек риса, чтобы он отнес его в храм. Мрачное лицо отца, когда тот смотрел на погибающие поля. «Сборщики налогов скоро приедут. Возможно, они уже там. Моей деревне все еще грозит опасность».

— Прошу прощения, — Такео быстро вскочил, и все семейство посмотрело на него. — Пожалуйста, простите мою неучтивость, — сказал он, кланяясь, а госпожа Миядзава пристально смотрела на него. — Ваша доброта не знает границ, но я должен вернуться домой, в деревню. Я нужен моей семье.

— Нет! — воскликнула Юки, тоже поднимаясь. В ее широко раскрытых глазах вспыхнула тревога. — Такео-сан, не уходите. Останьтесь здесь, хотя бы еще ненадолго.

— Простите, Юки-сан, — повторил Такео, хотя боль пронзила его, когда он встретился с ней взглядом. — Я бы хотел остаться, правда, но этот год был плохим для моей деревни. Из-за засухи мы не сможем заплатить рисовый налог, когда придут люди даймё. Мой отец — староста, поэтому его и мою семью накажут, если мы не сможем отдать им нужное количество риса. Я должен вернуться; сборщик налога может теперь явиться в любой день.

Юки выглядела потрясенной. Она бросила отчаянный взгляд в сторону госпожи Миядзава, но хозяйка дома лишь кивнула и подняла руку, глядя на Такео.

— Мы понимаем, Такео-сан. Конечно, семья должна быть на первом месте. Желаю благополучно добраться домой.

Юки покачала головой.

— Но...

— Дочь, — темные глаза госпожи Миядзава в упор смотрели на девушку, — мы не можем задерживать его здесь, если он не хочет остаться. — Юки хотела что-то возразить, но госпожа Миядзава повысила голос: — Ты хочешь, чтобы он тосковал и беспокоился о своей деревне, и в итоге начал винить нас?

Юки сгорбилась и опустила глаза, сдаваясь. Плечи ее задрожали, она опустила голову, черные волосы скрыли ее лицо.

— Для нас было честью принимать вас здесь, Такео-сан, — продолжала госпожа Миядзава, не обращая внимания на дочь. — Желаю вам благополучного возвращения домой. Юки вас проводит.


Такео молча шел за Юки по сумрачным коридорам, и поднял взгляд только тогда, когда она открыла великолепные красные створки дверей и вышла во внутренний двор, окруженный бамбуком. Судя по положению луны над головой, было уже поздно. Цикады стрекотали, а светляки кружились вокруг его головы, пока девушка вела его к воротам. Неподалеку находился пруд с каменным фонарем, где под водой лениво кружились красно-белые рыбки.

У ворот Юки заколебалась. Лунный свет освещал ее, и она сияла, как призрак-юрэй[4], прекрасный и сверхъестественный.

— Такео-сан... — начала она и умолкла. Одно мгновение она стояла так, глядя на свои руки, будто боролась с собой. В конце концов она глубоко вздохнула и снова подняла взгляд. Ее глаза сияли, как темные зеркала в ночи.

— Вы... вы помните тот день, когда спасли лису от пары деревенских собак?

Вопрос был такой неожиданный, что сначала Такео лишь заморгал в ответ.

— Я... думаю, да, Юки-сан, — заикаясь, ответил он. Это произошло так давно, когда он еще был маленьким и беззаботным мальчиком, когда бремя деревни и семьи еще не давило на его плечи таким тяжелым грузом. Тогда, когда он еще мог воображать, что станет самураем.

А затем настоящий смысл вопроса обрушился на него, и холодок пополз по его спине, а волосы встали дыбом у него на шее. Он никому не рассказывал о том дне и о своих поступках. О том, что он спас лисицу от неминуемой гибели, знал только он, собаки и... сама лисица.

Похолодев, он снова взглянул на Юки, впервые увидев ее. Он вдруг вспомнил легенды о кицунэ и о том, на что они способны — менять облик, превращаться в людей... Вызывать наваждения, которые так сливаются с реальностью, что их невозможно отличить друг от друга. Юки встретилась с ним взглядом, ее глаза слегка отсвечивали золотом в пламени свечей, кончик пушистого хвоста выглядывал сзади из-под одежды.

— Не бойтесь, — тихо произнесла Юки, так как Такео стоял, застыв от потрясения. — Я бы никогда не причинила вам зла, Такео-сан. После того, как вы спасли меня в тот день, я хотела отплатить вам за вашу доброту, отблагодарить вас, но все не было подходящего случая. Ваши люди прогнали бы меня или убили, если бы я подошла слишком близко. Поэтому я ждала и наблюдала за вами издалека. Я смотрела, как вы росли, превращались из детеныша в мужчину, которым сейчас стали, и... — она замолчала, и Такео показалось, что он заметил слабый розовый румянец на ее щеках. — Мои чувства к вам тоже росли.

— Юки-сан, — Такео выдохнул, чувствуя себя так, будто стоит на краю утеса; он мог выбирать — шагнуть назад, на безопасное место, или броситься вниз. «Она лисица», — говорил ему разум. Кицунэ. Не человек. Но, глядя в ее лицо, он не видел ни намека на коварство, обман или вероломство, которые приписывают подобным ей существам. Он видел лишь чувство, настолько чистое и настоящее, что у него перехватило дыхание, а сердце почти остановилось.

— Я понимаю, что вам нужно вернуться, — мягко сказала Юки. — Я знаю, как вам дорога ваша семья. Но... я могу вам помочь, Такео-сан. Я могу спасти вашу деревню. Если вы мне позволите.

Принять помощь от кицунэ было бы верхом глупости, он это знал. Но его семья...

— Как? — прошептал он.

— Вам нужен рис для... сборщика налогов, да? — девушка наклонила голову к плечу, наморщила гладкий лоб. — Я их видела: люди на конях приезжают каждый сезон и увозят с собой корзины риса, когда уезжают. Вы должны позволять им это делать?

— Да, — ответил Такео. — Земля не наша; мы просто ее обрабатываем для даймё, нашего правителя. Если мы не заплатим налог, накажут всю деревню.

Юки медленно моргнула, как будто такая мысль была ей совершенно непонятна, но спросила:

— Сколько вам нужно?

— Сколько... сколько риса? — запинаясь, спросил Такео, и Юки серьезно кивнула головой. — По крайней мере, пять сотен коку[5], или больше, если у нас необычайно хороший урожай, — Юки казалась слегка сбитой с толку, поэтому он поспешил объяснить: — Шестьдесят процентов нашего урожая каждый год забирает даймё, однако мы должны вырастить по крайней мере пятьсот коку, чтобы обеспечить только налог. Но в этом году у нас не хватает почти двести коку, и если мы отдадим им все без остатка, то не оставим себе ничего, чтобы пережить зиму.

Несколько секунд девушка это обдумывала. Наконец, она подняла голову, ее взгляд был полон мрачной решимости.

— Я могу дать вам то, что нужно, — сказала она.

Сердце Такео подпрыгнуло в груди.

— Можете? Каким образом?

— Я — кицунэ, Такео-сан, — губы Юки слегка дрогнули. — У нас есть свои способы. Моя семья и я построили поместье из ничего, на пустом месте. Двести коку риса будет нетрудно произвести.

— Но, — прибавила она, пока Такео обдумывал, не упасть ли на землю у ее ног, — если хотите получить мою помощь, боюсь, вы должны будете выполнить одно условие.

— Что угодно! — просипел Такео. — Я не многим владею, но если вы можете спасти мою деревню, то все, что я могу отдать, принадлежит вам. Чего вы от меня хотите, Юки-сан?

— Обещания, — Кицунэ в упор смотрела на него, и на мгновение он увидел в ее взгляде тень той лисицы — умной, с золотистыми глазами. — После того, как рис доставят, и люди даймё уедут, вы должны вернуться и жить с нами один год. Это цена вмешательства кицунэ. Я хочу, чтобы вы пообещали мне вернуться и снова пришли ко мне.

У Такео упало сердце. Жить с лисами? Целый год? Наверное, часть сомнений отразилась на его лице, потому что глаза Юки потемнели, и она мрачно посмотрела на него.

— Это действительно было бы так ужасно, Такео-сан? — тихо спросила она. — Вы были бы здесь почетным гостем. Я обещаю, вы ни в чем не будете нуждаться. Вы сможете избавиться от тяжелого труда и лишений, присущих жизни смертного, — голос ее смягчился, она опустила глаза. — И, возможно, со временем, вы начнете видеть во мне нечто большее, чем просто лисицу.

— Я уже вижу, — прошептал Такео, удивив и себя самого, и Юки. Она подняла голову, в ее глазах засияла надежда, и он с трудом сглотнул. — Юки-сан, вы проявили доброту в том случае, когда большинство увидело бы лишь жалкого фермера. Вы принесли меня в свой дом и обращались со мной не как с крестьянином, а как с гостем. Я не могу обещать, что смогу... ответить вам на ваши чувства, но я согласен вернуться. После того, как доставят рис, и опасность перестанет грозить моей деревне, я вернусь. Обещаю.

Тогда Юки улыбнулась, и казалось, ее улыбка прогнала сумрак из леса.

— Еще одну ночь, — прошептала она, протягивая ему руку. — Побудь со мной еще одну ночь. Вернешься в свою деревню завтра, рис будет готов, когда ты проснешься.

Ему показалось, что бамбук вокруг них закачался, огоньки светляков расплылись и превратились в шары из тумана. Такео кивнул, шагнул вперед и вложил руку в ее ладони.

Ночь прошла в трепете воспоминаний, подобных хрупким ударам крыльев бабочек. Тусклый свет жаровни. Ощущение шелка, скользящего по обнаженной коже. Кокон из тепла и мрака, вкус сакэ и пота на губах, и сияние огня в солнечном сплетении. Он смотрел в глаза девушки, и ему хотелось, будь то иллюзия или фантазия, никогда не просыпаться, и чтобы эта ночь длилась вечно.


Он проснулся, дрожа от холода, на голом деревянном полу, накрытый жалким одеялом. Он озадаченно поднял голову и окинул взглядом крохотную заброшенную деревянную хижину. Гниющие балки и жерди подпирали покосившиеся стены, а сорная трава пробивалась сквозь доски пола, разрушая дерево. Такео увидел кости множества маленьких животных, разбросанные по углам, среди листьев и помета, и клочки рыжеватой шерсти, приставшие ко всему этому.

Словно в тумане, он выбрался из хижины и обнаружил звериную тропу, ведущую к гробнице, лошадь и фургон ждали его у опушки, и задняя часть повозки была уставлена плетеными корзинами. Быстро заглянув внутрь, он увидел, что они до краев наполнены блестящими белыми зернами. Такео почувствовал, что его сердце заполнила радость, а напряжение стремительно испарилось.

«Спасибо, Юки-сан, — подумал он, закрыв глаза. — Я скоро снова увижу тебя, обещаю».

Но когда он прибыл в деревню в начале вечера, он понял — что-то не так. Перед его хижиной расположился отряд конных самураев, на их кимоно был изображен герб рода даймё. Жители деревни молча стояли неподалеку, а один человек, в котором Такео узнал главу сборщиков налогов, возвышался над сгорбившейся фигурой его отца, который стоял перед ним на коленях, уткнувшись лицом в землю. Ледяное копье пронзило Такео, и он погнал лошадь быстрее.

— Позор! — кричал сборщик налогов, его пронзительный голос далеко разносил ветер. В одной руке он держал бамбуковую палку, и размахивал ею так, будто собирается ударить всякого, кто подойдет слишком близко. — Ленивые, недисциплинированные, ни на что не годные крестьяне! Как вы смеете предлагать такой жалкий налог вашему милостивому господину! Это оскорбление не останется безнаказанным.

— Погодите! — крикнул Такео и подвел фургон к удивленному сборщику налогов. Спрыгнув с повозки, он подбежал к нему и распростерся перед ним рядом с отцом. — Простите меня, пожалуйста, — произнес он, чувствуя лбом холодную грязь, — но остальное у меня. Остальной рис. Он здесь.

— Что это за уловка? — главный сборщик налогов с подозрением посмотрел на него, потом перевел взгляд на фургон. — Что вы творите, ничтожные крестьяне? Обыскать повозку, — приказал он, и один из его самураев тут же подошел к фургону и стал срывать крышки с корзин. Такео ждал, с сильно бьющимся сердцем, пока самурай не заворчал и не отступил назад.

— Все здесь, господин, — подтвердил воин.

— Понятно, — сборщик налогов вовсе не был доволен, голос его звучал резко. Он сделал шаг к Такео, его широкие самурайские штаны-хакама шуршали по земле. — Я понимаю, что здесь происходит, — грубо продолжал он. — Я такое уже видел. У вас, фермеров, есть другое поле, да? Тайное поле, на котором вы выращиваете рис на сторону. Скрываете от своего господина его законную долю, вы, неблагодарные, жалкие воры!

Такео похолодел.

— Нет, — запротестовал он, забывшись и поднимая взгляд на сборщика. — Это неправда!

— Неужели? — тот нагнулся и злобно уставился на него холодными черными глазами. — Тогда где ты взял этот рис, крестьянин? Он явно не с этих полей.

— Я... мне его подарили, — заикаясь, ответил Такео, не зная, что еще сказать. — В лесу. Это подарок самого Инари.

Сокрушительный удар обрушился на его голову, и он упал на землю.

— Лжец! — зарычал сборщик и еще раз ударил его бамбуковой палкой. — Неблагодарный мерзавец. Вы, крестьяне, нам солгали, припрятали часть урожая для себя. Это преступление против вашего милостивого господина. Мне следует всех вас казнить за предательство!

У Такео кружилась голова, что-то теплое текло в его ухо. Он смутно видел, что его отец умоляет сборщика, взывает к его милосердию.

— Он всего лишь мальчик, — слышал он его слова. — Он не знал, что делает. Простите его. Накажите меня за его проступок.

«Нет, — подумал Такео, пытаясь подняться. Земля качалась под ним, и он заскрипел зубами, чтобы не упасть. — Только не моя семья. Это не их вина».

Сборщик налогов презрительно усмехнулся.

— Поднимите его, — приказал он, и два самурая схватили Такео под руки и рывком поставили на колени. Дрожащий Такео поднял глаза и встретил безжалостный взгляд сборщика налогов, который передал свою бамбуковую палку самураю и вытащил меч. Меч со свистом покинул ножны, кривая полоска блестящего металла отразила свет солнца.

— Мы заберем рис, — сказал сборщик, обращаясь к отцу Такео, который по-прежнему стоял на коленях, сотрясаясь от рыданий. — Но это преступление против даймё не останется безнаказанным! Пусть это послужит для вас уроком. В следующий раз всю эту отвратительную деревню сожгут и сровняют с землей. Будь благодарен за такую милость, или сам закончишь так же.

Такео сморгнул кровь с глаз и посмотрел мимо сборщика туда, где в дверях дома стояли его мать и Хитоми. Мать громко рыдала, а Хитоми смотрела на него огромными, полными слез глазами. Он попытался ей улыбнуться. Ей, по крайней мере, ничего не грозит, попытался он утешить себя. Его семья и его деревня спасены. А больше ничего не имеет значения.

«Юки, — подумал он, вспомнив теплый свет от жаровни, шелест шелка о кожу. — Прости меня. Я бы хотел вернуться, увидеть тебя еще раз».

Затем клинок обрушился на его шею, и пронзительный вопль лисицы эхом пронесся над деревьями.


Хиронобу Итиро, официальный сборщик налогов даймё провинции Хида был полон самодовольства, когда возвращался обратно через лес. Правда, засуха в тот год была сильная, но он все равно сумел собрать больше половины ожидаемого налога для даймё. Больше риса, чем по оценкам его господина он мог получить, и даймё, несомненно, наградит Хиронобу за его усилия.

Ветер зашелестел в ветвях деревьев, конь Хиронобу захрапел и встал на дыбы, чуть не сбросив его с седла. Кони остальных самураев тоже начали брыкаться, и всадники пытались их успокоить. Хиронобу выругался и дернул поводья, заставив животное резко остановиться.

Посреди тропы стояла девушка, ее длинные волосы трепал стихающий ветер. Глаза сверкали в лесных тенях, горели, как огоньки двух свечей. Когда Хиронобу выпрямился, готовый потребовать ответа на вопрос, что она здесь делает, ветви деревьев задрожали. Солнечный свет исчез, скрылся за тучами, а тени леса начали удлиняться, смыкаться вокруг людей и коней, подобно когтям чудовищного зверя.


Отряд Хиронобу так и не вернулся к даймё. Отправленные на поиски самураи нашли их через несколько недель, они лежали окоченевшие, разбившиеся, у подножия скалы, вперемешку со своими лошадьми, будто кони мчались к обрыву, ослепнув от ужаса. Повозка с рисом тоже разбилась при падении, и зерна разлетелись во все стороны, смешавшись с кровью самураев.

Тела Хиронобу Итиро среди них не оказалось.

Год спустя какой-то человек вышел, шатаясь, из леса у подножия гор. Он был голый, грязный и абсолютно, безнадежно безумный. Когда он заговорил, то рыдал и кричал о демонах в лесу, о призраках и духах, о всевозможных ужасных зверях и о девушке. О девушке, которая преследовала его по пятам, которая шла за ним, куда бы он ни направился, с глазами желтыми, как пламя свечей. Его убили, скорее из жалости, чем по какой-то другой причине, но история о девушке из леса разлетелась по провинции. В конце концов сам даймё послал военный отряд, чтобы провести расследование, но вернулся только один человек, бормоча что-то о привидениях в проклятом лесу и о девушке с горящими глазами, которая следила за ними из-за деревьев. Не желая рисковать новыми самураями и нанести еще большее оскорбление мстительным призракам, обитающим в этих лесах, даймё запретил ходить в ту часть леса и поставил возле него объявления о том, что этот участок проклят. Деревня у подножия горы считалась погибшей, и там не видели и тени самурая или сборщика налогов еще долгие годы после смерти даймё.

Сына старосты похоронили без церемоний на кладбище на краю деревни. В погожие, светлые ночи, если кто-нибудь случайно смотрел в том направлении, можно было заметить фигуру, стоящую у могильного камня. Некоторые видели девушку. Другие видели маленькую, оранжевую лисицу. А в редких случаях на кладбище видели еще и маленького мальчика, и глаза у него были золотисто-желтого цвета — как огоньки свечей.


-----

[1] Кицунэ – в японской мифологии лисица-оборотень, способная превращаться в прекрасную девушку.

[2] Даймё – крупные помещики-феодалы средневековой Японии.

[3] Ками – божество в синтоизме.

[4] Юрэй – в японской мифологии призрак умершего человека.

[5] Коку – традиционная японская мера объема, примерно 180,39 литра.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг