Элизабет Бир

Камуфляж

Первой его заметила Кэти. Он был почти голым, в одних лишь камуфляжных шортах и баскетбольных кроссовках. От плеч до лодыжек его бледную кожу покрывал черный лабиринт татуировок. Этим знойным сентябрьским вечером он успел вспотеть и блестел, будто фортепианная клавиша. Кэти схватила Мелиссу за рукав и потащила на пешеходный переход. Джина шла в трех шагах позади.

— Давайте посмотрим баскетбольный матч!

— Зачем? — тут Мелисса увидела, куда смотрит Кэти, и ахнула. — Черт побери, вот это тату! Издали можно за футболку принять!

Мелисса была родом из Бостона, но говорила без бостонского акцента.

— Тату — это еще ерунда, — сказала Кэти. — Ты на трицепсы взгляни!

Увидев ямочки с тыльной стороны его рук, Кэти тут же подумала, что, не будь он таким высоким, она могла бы облизать их, стоя на цыпочках, когда он поднял бы руки, чтобы получить пас. В лицо бросилась краска, во рту пересохло.

Мелисса наверняка подумала бы, что Кэти чокнутая, поэтому вслух о своих фантазиях она решила не высказываться.

Даже не принимая в расчет татуировку, этот парень обладал лучшей фигурой среди всех баскетболистов. Крепкий, мускулистый, удивительно подвижный при ускорениях и финтах, со светлыми волосами длиной до подбородка. Он пританцовывал, как боксер, разворачивался вокруг своей оси, прокидывал мяч между ног. Мускулы напрягались, словно канаты, когда он ловил мяч после отскока и подпрыгивал, воспаряя в воздухе. С локтей и подбородка слетали брызги пота, когда он бросал мяч. Трехочковый бросок шел по геометрически правильной дуге...

...Но в кольцо не зашел. Высокий чернокожий паренек лет восемнадцати смахнул мяч с дужки, со звоном ударив по кольцу рукой и тут же отпасовал вперед, но это было уже не важно. Кэти оглянулась на Джину.

— Боже, — довольно промурлыкала Мелисса, — как же я люблю Нью-Йорк!

Кэти ничего не могла на это возразить, и лишь утерла потный лоб подолом футболки.

Несмотря на то, что была уже середина сентября, погода стояла жаркая. Думать в такую погоду было тяжело, и даже после короткой прогулки ты уже чувствовал себя грязным с головы до ног.

Дома в Эпплтоне таких парней не встретишь.

Мелисса была высокой веснушчатой девушкой. Рыжие волосы она заплетала в два хвостика, напоминавших витую пряжу. У нее была привычка привставать на носки, из-за чего она казалась еще выше и, поднимаясь на поребрик, она нависала над остальными пешеходами.

— Кажется, там тенек... боже, вы только посмотрите!

Кэти подпрыгнула, но среди футболок ничего не увидела.

— Мел!

— Ой, извини.

Они пошли дальше в двух шагах впереди Джины. Мелисса оказалась права — им удалось найти тенистое прохладное местечко, откуда хорошо было видно игру. Когда они подошли к площадке, блондин встал напротив смуглого латиноамериканца в белой футболке и красных потрепанных кедах.

— Спорный мяч, — заметила Джина, пристраиваясь между Кэти и Мелиссой.

Парни одновременно взмыли в воздух. Их гибкие тела изогнулись, столкнулись, руки взметнулись вверх. Кэти увидела темные полосы на каждом пальце блондина, включая большой. То ли татуировки, то ли кольца — но разве можно играть в баскетбол в кольцах?

Латиноамериканец был выше, но блондин опередил его на пару дюймов. Крепко ударив по мячу пальцами, он выиграл его для своей команды. Затем он легко приземлился на полусогнутые ноги, перевел дух и, работая локтями, пригнулся.

Только теперь стало понятно, что он давно уже не юноша, а мужчина лет тридцати.

— Охренеть! — выдохнула Джина, которая обычно ругалась только по-испански. — Девочки, это же доктор Ш!


Днем в среду три непохожие друг на дружку первокурсницы, сидевшие в третьем ряду аудитории № 220, где преподавал Мэттью Шчегельняк, вели себя хуже обычного. Прежде они были типичными наивными первокурсницами без чувства юмора, которым постоянно приходилось напоминать, что ошибки — не конец света, и каждый человек им подвержен. Почти все эти девушки напоминали Мэттью молодых кошек: они так усердно старались выглядеть изящными и благородными, что ничего вокруг не замечали и то и дело бились головой в стену.

А потом злились, если ты это замечал.

Это было весело.

Сегодня же они посмеивались, пихали друг дружку локтями и передавали записочки. Мэттью едва не решил, что перепутал здание университета со школой и попал к старшеклассникам. Он поймал рыжеволосую девушку за передачей записки, оборвав на полуслове свою сорокаминутную вступительную лекцию о поэтах-романтиках (в данный момент — о Байроне и Скотте), и уставился на нее испепеляющим взглядом.

Ее веснушчатое лицо залила краска. Даже обгоревший на солнце нос покраснел. Вместо смешка у девушки вырвался сдавленный писк.

— Мисс Мартинчек, у вас, должно быть, уже сложилось четкое представление о творчестве Джоанны Бэйли?

Девушка покраснела так, что можно было решить, будто у нее апоплексический удар. Уставившись в конспект, она несколько раз резко мотнула головой.

— Нет, доктор Ш.

Мэттью Шчегельняк почесал нос маркером и поправил указательным пальцем очки. Он не был тираном, чтобы заставлять студентов зубрить его фамилию — даже ее упрощенное произношение, — а те студенты, что сами пытались ее выучить, обычно веселили его своими попытками ее произнести.

Вдобавок Мэттью был волшебником. Как человек, хорошо понимавший природу волшебства, он знал, что сложно придумать более бесполезное занятие, чем каждый семестр заставлять три сотни новых студентов учить его фамилию.


Мелисса выглядела настолько пристыженной, что Кэти сочувственно положила голову ей на плечо. Она то и дело украдкой поглядывала на доктора Ш, пытаясь разглядеть за очками, стянутыми в хвост волосами и надменным тоном его лекции того веселого полураздетого спортсмена, которого они видели вчера.

В конце концов она решила, что он гей.

Книжки, обложки, прочая дребедень... Невозможно было представить, чтобы он победно стряхивал с волос капли пота, пусть Кэти и видела это своими глазами, и при мыслях об этом чувствовала легкое возбуждение в низу живота. Она видела черные кольца на всех его пальцах. Когда он жестикулировал, они еле слышно стукались друг о друга. Лишь сейчас она обратила внимание на то, как одевался на лекции доктор Ш. Несмотря на изнуряющую жару, он всегда носил свитера пастельных тонов, маскирующие его мускулистые руки, и бежевые, серые или черные пиджаки, скрадывающие очертания его плеч и широкую грудь.

Зная о том, что было под одеждой, она не находила себе места. Задумывалась, на всем ли теле у него татуировки, и краснела не меньше Мелиссы. А затем, почувствовав на себе взгляд профессора, даже больше. Вдруг он гадает, от каких мыслей она столь смущена?

Боже, но делать там татуировку наверняка очень больно!

С другой стороны, у него были татуировки на внутренней стороне рук и бедер. Это ведь самые болезненные места. Лишь теперь она заметила, что и левое ухо профессора было проколото сверху донизу, и в нем красовалось не меньше десяти, а то и двенадцати колечек. Кэти обмякла, думая о том, где еще у него может быть пирсинг. И почему она раньше не замечала всего этого — колец, сережек, мышц?

— Боже, — беззвучно прошептала она, — я не вытерплю до конца лекции!

Но она вытерпела. После лекции она изнуренно привалилась к стене плечом к плечу с Мелиссой, ожидая, пока выйдет Джина. Джина была тихоней, но среди них троих именно от нее стоило ожидать отважных или безумных поступков. Вот и сейчас Джина непринужденно болтала с профессором.

— Боже, — в очередной раз простонала Кэти, — я, пожалуй, запишусь на другой курс. Я из всей лекции ни слова не запомнила.

— Я кое-что запомнила. Ох, он знает, как меня зовут! — лицо Мелиссы снова окрасилось в цвет обложки ее тетради. Опустив голову, она весьма неплохо спародировала голос профессора: — Мисс Мартинчек, расскажите-ка мне о Джоанне Билливилли...

— Бэйли, — поправила ее неожиданно появившаяся Джина, поднимаясь на цыпочки и прилепляя к груди Мелиссы фиолетовый самоклеящийся листок. — Он записал для меня тему следующей лекции. Можешь его впечатлить.

Мелисса сорвала листок и уставилась на него.

— Ему нравятся фиолетовые?

— Ну точняк, — произнесла Кэти, — он гей.

— Хочешь проверить?

— И как нам это сделать? Проверить список гостей на последнем университетском гей-балу? — Мелисса ехидничала, но глаза у нее загорелись.

Кэти сглотнула.

Джина взглянула на часы. Ее густые темные волосы были зачесаны назад и заколоты простой заколкой. Маленькие локоны перевернутыми дьявольскими рожками свисали над бледной шеей.

— Он работает до трех. Можем взять с собой ланч, оставить учебники и посмотреть, куда он пойдет.

— Ну не знаю, — Кэти прижала к груди тетрадь. — В конце концов, играть полуголым в баскетбол — не преступление.

— Посмотреть, куда ходит человек, тоже не преступление, — заметила Мелисса. — Мы ведь не собираемся... следить за ним.

— А что это, если не слежка?

— Кэти, прекрати!

— А что я не так сказала?

Мелисса умоляюще смотрела на нее, и... что ж, разве не за приключениями Кэти приехала на Манхэттен?

— Что если нас поймают? — спросила она.

— Поймают за то, что мы просто гуляем по улице?

Верно. С этим сложно было поспорить.

— Не проще ли найти его адрес в телефонном справочнике?

— Я уже проверила. Его там нет, подруги. Может, он у своего бойфренда живет?

Даже Мелисса удивилась.

— Господи боже, Гомес, да ты настоящий преступный гений!


Девушки с непринужденным видом выстроились у стены. Мэттью вышел из аудитории и направился к лестнице, ведущей к верхнему выходу. Он прошел мимо, делая вид, что не замечает их, и не слышит сдавленных смешков за спиной.

Перед работой он успел захватить с собой только сэндвич. Был уже час дня, и в университетской столовой наверняка не осталось ничего, кроме яичного салата.

А ему нужен был протеин.

К сэндвичу он купил пару пакетов шоколадного молока, пачку кренделей и три пакетика дижонской горчицы. Вернувшись в аудиторию, Мэттью разложил все на столе и принялся оценивать работы по драме периода Ренессанса. При должном везении студенты не должны были его побеспокоить — разве что особенно нервные или желающие снискать его расположение аспиранты, — и он мог успеть оценить половину работ.

Его лекции по драме посещали двадцать четыре студента второго и третьего курсов. Среди первых десяти лишь двое поняли, что «Виндзорские насмешницы» Шекспира задумывались как комедия. Из этих двоих один студент учился на факультете социологии. Да, хреновый из Мэттью преподаватель. Прикончив сэндвич, Мэттью сдул со стола крошки, вытер руки, чтобы не заляпать эссе майонезом, открыл упаковку кренделей и снова наточил красный карандаш.

Надо было взять медовую горчицу. А еще лучше купить про запас и положить в стол. Главное, чтобы она там не испортилась. Сами по себе ни мед, ни горчица не портились, а следовательно, их комбинация тоже не должна была.

Мэттью почувствовал ледяной укол — магические кольца на пальцах подавали сигнал. Укол был настолько болезненным, что Мэттью выронил крендель, разбрызгав горчицу по всему столу, и вскочил на ноги прежде, чем услышал вой полицейских сирен.

Он взглянул на часы. Оставалось еще пять минут.

— Обещанное — выполняй, — прошептал он.

Мэттью оставил обед на столе и, нашарив в кармане ключи, помчался к выходу.


Девушки еще не успели начать слежку, когда цель этой слежки едва не сбила их с ног. Кэти резко отскочила, ударив Джину левой рукой по груди, а Мелисса лишь в последний момент успела увернуться.

Доктор Ш бежал. Его вельветовый пиджак трепыхался за спиной, когда он лавировал среди прохожих и перепрыгивал одним махом по четыре ступеньки. Доктор Ш миновал скопления студентов с той же легкостью, какую демонстрировал на баскетбольной площадке. Кэти уже начала подозревать, что доктор Ш ошибся в выборе профессии, и то, как он уклонился от какой-то женщины с коляской, лишь укрепило ее подозрения. Такая сила и грация была несвойственна работникам научно-образовательной сферы.

Кэти бросилась за ним, схватив за руку Джину. Та без возражений подчинилась, и это было хорошо, так как обычно Джина упиралась как баран, и сдвинуть ее с места, несмотря на то, что росту в ней от горшка два вершка, было почти невозможно.

Мелиссе понадобилось больше времени, чтобы сообразить, что к чему, и побежать, но благодаря своему росту она вскоре вырвалась вперед.

— Помедленнее! — прошипела Кэти, боясь, что профессор заметит, как они несутся за ним сломя голову, но тот двигался гораздо быстрее девушек и оглядываться не собирался.

Поэтому, поймав сердитый взгляд Мелиссы, Кэти сама ускорилась. А Джина вообще помчалась со всех ног.

Доктор Ш бежал на восток по Шестьдесят восьмой улице к парку. Он так ни разу и не оглянулся, лишь потирал руки, словно они у него болели. Кэти подумала, что кольца могли быть магнитными, от артрита или какой-то другой болезни, вроде хронического растяжения сухожилий.

— И как я раньше не замечала все эти кольца?

— И как я раньше не замечала все эти мускулы? — ответила Мелисса.

— Кольца? — удивленно переспросила Джина.

— Ну да, на всех пальцах, — Мелиссе мешали прохожие, и она не смогла бросить на Джину взгляд в духе «ты правда такая тупая или прикидываешься?».

Экономя силы, Кэти не стала ничего отвечать. Девушки мешали нормальному пешеходному движению, что в Нью-Йорке считалось смертным грехом. Кэти ежилась под неодобрительными взглядами прохожих. Еще немного, и ей вслед понесутся крики «дура!» и «идиотка!».

Джина была ошарашена.

— Я не видела никаких колец!

Доктор Ш миновал Парк-авеню и бежал теперь мимо узких кирпичных зданий с бетонными карнизами. Когда он добрался до Мэдисон-авеню, у Кэти появилась уверенность, что его конечной целью является парк. Профессор двигался быстро, иногда вприпрыжку, но не срываясь на спринт.

...и он не направлялся в парк.

На полпути к Пятой авеню — которая, в отличие от Парк-авеню, действительно вела к парку — движение было остановлено полицией. Кругом были машины с мигалками. Доктор Ш замедлил шаг и сунул руки в карманы.

— Глядите! — воскликнула Джина, и Кэти поняла, что она наконец заметила кольца.

Доктор Ш ссутулился и смешался с толпой зевак. Кэти удивилась тому, как легко у него получилось скрыться — как богомолу на розовой ветке, притворяющемуся колючим зеленым побегом.

— Ну что, — Мелисса принялась продираться через толпу, стараясь не слишком толкаться, — поножовщина?

— Лепешка, — Джина выразилась так, как могла выразиться лишь коренная жительница Манхэттена, и указала пальцем вверх. Там, в открытом окне шестого этажа, виднелась голубая полицейская форма.

— Кто-то спрыгнул?

— Или кого-то столкнули.

— Господи!

Джина развела руками, двинув при этом Кэти в бок. Маленькая утешительная месть под видом нечаянной. И тут доктор Ш буквально растворился в толпе. Прическа выдавала его, и Джина могла бы с легкостью обнаружить его вновь, если бы только знала, где конкретно искать. Так или иначе, профессор скрылся из виду, словно его здесь и не было. Кое-что пришло Джине в голову — и Мелиссе, судя по всему, тоже, потому что та сказала:

— Девочки, а что он вообще забыл на месте преступления?

— Или несчастного случая, — добавила Джина, не спеша с выводами.

— Может, ему нравится разглядывать трупы.

— Ух, — Кэти потянула Джину за рукав. — Давай попробуем подойти ближе. Он не должен нас заметить, — тут она нахмурилась. — А откуда он вообще узнал о происшествии?

— Может, у него в кабинете полицейский сканер?

— То есть он что-то вроде шпиона?

— Или частный детектив.

Кэти закатила глаза.

— Ага, наш профессор не только гей, но еще и Человек-паук.

Джина фыркнула.

— Эй! Всем известно, что Паучок неровно дышит к Питеру Паркеру.

Мелисса пригнулась, чтобы ее голова не слишком торчала из толпы. Ее прическа бросалась в глаза не меньше, чем у доктора Ш, а вот такой способности растворяться среди людей у нее не было.

— Джина, сходи посмотри, что происходит.

— Чика, я уже достаточно насмотрелась на мертвецов.

— Но этого-то ты раньше не видела, — сказала Мелисса. — Давай! Вдруг это важно?

Пожав плечами, Джина закатила глаза и шагнула вперед. Идея Мелиссы оправдалась — накрашенная латиноамериканка ростом всего пять футов легко смешалась с толпой.

— Говорю же, преступный гений, — произнесла Мелисса.

Кэти усмехнулась и не стала возражать.


Эту часть своей работы Мэттью не любил сильнее всего. Она не приносила ни удовольствия, ни радости, ни чувства завершенности. Женщина на тротуаре была мертва. Она лежала лицом вниз, одна ее рука подогнулась под тело, другая откинулась в сторону. От удара женщину отбросило, и лежала она не на том месте, куда упала. На ней была розовая блузка. Кто-то в толпе неподалеку от Мэттью нервозно хихикал.

Мэттью сразу понял, что она не прыгнула сама. Он проверил, держится ли еще заклинание незаметности — не такое сильное, как заклинание невидимости, но требующее гораздо меньшей концентрации.

Его руки по-прежнему болели. Мэттью хотелось бы, чтобы кто-нибудь придумал такую систему определения зловредной магии, от которой ему не приходилось бы чувствовать себя персонажем дешевого ужастика, ковыряющим собственные пальцы холодным шилом.

Достав из кармана телефон, он застегнул пиджак и нажал кнопку быстрого вызова. Включая его, лишь у пятерых волшебников был личный номер прометеанской архимагессы, и Мэттью звонил по нему только в чрезвычайных случаях.

— Джейн Андрасте слушает, — голос раздался еще до того, как установилось соединение. Мэттью не успел услышать даже одного гудка. — В чем дело?

— Предположительно самоубийство на пересечении Пятой и Шестьдесят восьмой, — Мэттью взглянул на часы. — Руки болят. Я на месте, собираюсь еще немного поразнюхать. Есть среди респондентов кто-нибудь из наших?

— Секунду, — Джейн понизила голос, задавая кому-то вопрос, и после короткой паузы сказала в трубку: — Марла говорит, что Марион Торнтон в пути. Вы знакомы?

— Поверхностно.

Это означало, что они встречались на прометеанских собраниях и ритуалах. Во всем Нью-Йорке проживало около двухсот волшебников и все они, как и Мэттью, вели двойную жизнь: ночами охраняли железный мир, а днем работали учителями, художниками, менеджерами или чиновниками. Они трудились не покладая рук и не испытывали нужды в деньгах. Прометеанский клуб обеспечивал их всем необходимым.

— Поищу ее, — сказал Мэттью.

— У нее допуск на место происшествия, — ответила Джейн. — Есть догадки?

Мэттью присел, положившись на то, что никто из зевак случайно на него не наступит. Толпа находилась в постоянном движении, но толкотни не было. Тени мешали разглядеть асфальт, но когда пальцы Мэттью прошлись над крошечным, размером с центовую монету, пятном, волшебник вновь почувствовал ледяной укол.

— Придется подождать, пока толпа рассеется, — пробормотал он и отнял руку, чтобы ненароком не задеть пятно. — Скажите Марион, чтобы следовала плану и лично осмотрела место происшествия. Только предупредите, чтобы не трогала ничего мокрого голыми руками. Да и в перчатках пускай не трогает.

— Нашлись какие-то улики?

— Кажется, есть зацепка.

— Кровь?

От пятна шел едва различимый запах, но принюхиваться Мэттью не стал. Пахло мокрым камнем, гуано, утренней влагой и перегнившими под снегом листьями. Запах весны и курятника, едкий, выбивающий слезу и сопли. Мэттью не стал утирать слезы — в непосредственной близости от того, что он обнаружил, притрагиваться к лицу было опасно.

Переложив телефон в правую руку, левой он покопался в кармане. Спустя пару секунд он выудил оттуда стальной диск размером с серебряный доллар. Плюнув на внутреннюю часть, он зажал диск большим и указательным пальцами и перевернул. Полдюйма — минимальное расстояние, на которое он готов был приблизиться к пятну.

Мэттью выпустил диск. Лязгнув по асфальту, кусочек металла слился с поверхностью, запечатав пятно.

— Яд, — сказал Мэттью в трубку. — Я пометил место. Пришлите изоляторов. Мне пора.

Поднявшись, он оказался лицом к лицу с одной из своих любопытных первокурсниц.

— Не ожидал встретить вас здесь, мисс Гомес. Прошу прощения, но я тороплюсь.


Когда Джина вернулась, то не могла ни слова сказать без запинки.

— Вы видели? Вы видели?

Кэти не видела ничего.

— Через эти-то высоченные головы? Нет. Что случилось?

— Я старалась держаться от него подальше, но тут бац — и он появился прямо передо мной! Бац!

— Надо было лучше смотреть по сторонам, — ответила Кэти, но Мелисса нахмурилась. — Что?

— Он действительно появился из ниоткуда, — сказала Мелисса. — Я наблюдала за Джиной, и он вроде как... материализовался прямо рядом с ней. Как будто сидел и резко выпрямился.

— Дьявольщина какая-то, — покачала головой Джина. Голос ее звучал неуверенно.

Кэти похлопала ее по плечу, прикрытому хлопковой тканью.

— Может, он шнурки завязывал?

— Угу, — Джина отстранилась и указала в направлении толпы. — Тогда куда он теперь подевался?


Даже под действием заклинания он не мог просто так сбежать с места преступления. Для сотворения магии требовались определенные символы и концентрация. Нарушив концентрацию, он мог спровоцировать нежелательную реакцию и привлечь внимание полицейских, русской хозяйки дома и пьяниц из ближайших пятнадцати кварталов. Поэтому он спокойно пошел прочь, опустив руки и стараясь выглядеть так, будто идет домой со свидания.

На самом деле он шел по ядовитому следу.

Мэттью нашел еще несколько капель на значительном расстоянии друг от друга. Местами они уже начали разъедать асфальт и бетон. Токсичная жидкость замедляла его продвижение — приходилось то и дело останавливаться и запечатывать опасную субстанцию.

Здесь не было ни посевов, которые можно погубить, ни колодцев, которые можно отравить зловонным дыханием.

Тем не менее тварь могла нанести много вреда.

Некоторые из подобных существ питались плотью и кровью. Некоторые питались смертью, страхом, страданиями, хмелем, одиночеством, любовью, надеждой, искренней радостью. Одни навлекали несчастья, другие давали страдальцам успокоение.

Угадать было нельзя.

Мэттью неспешно следовал за целью на север. По пути попадалось слишком много прохожих, слишком много гражданских. Встреча с чудовищем в центре Манхэттена среди бела дня его не пугала, но чем плотнее становилась застройка, тем сильнее в воздухе пахло помойкой, тем больше переулков и подворотен попадалось на пути. А вот подземных гаражей не было.

Если бы Мэттью был кокатрисом, то устроил бы логово где-то здесь — среди мусора, битого стекла и бетона, отходов человеческой жизнедеятельности и прочей отравы.

Чтобы пройти здесь незамеченным, ему, как и чудовищу, нужна была маскировка.

Колющая боль в руках не проходила. Он был близок к цели. Мэттью сбавил шаг, попутно укрепив защитные глифы. Действия были сродни нервному тику — он пригладил волосы, проверил, застегнут ли пиджак и завязаны ли шнурки. Тварь как-то умудрилась перебраться из логова в Верхний Ист-Сайд, никого не убив. Может, она слепая? Или передвигается под землей — Мэттью уже двенадцать кварталов не видел ни одной капли яда. Совсем плохо будет, если она невидима. Иногда... да что там, довольно часто — потусторонние существа могли контактировать с железным миром лишь при помощи посредника — волшебника или медиума. Если таким было и искомое им чудовище, то неудивительно, что оно смогло остаться незамеченным. Оно могло перемещаться, не причиняя никакого вреда, не считая пагубного действия своей ауры. С другой стороны, откуда тогда взяться яду, способному разъесть камень?

Мэттью, расслабься. Ты ведь не знаешь на сто процентов, что это кокатрис. Это лишь предположение, и первое впечатление может быть обманчиво.

Слепая вера в собственную догадку может стоить ему жизни.

Но что это, если не василиск или кокатрис? Мэттью смущало лишь одно: почему жертва этого коронованного змея, чешуйчатого ворона, выбросилась из окна? И почему никто больше не погиб и не превратился в камень? Ведь василиски и некоторые кокатрисы способны обращать живых существ в камень.

Глаза начали зудеть, слезиться, словно он надышался хлорки или травильного раствора. Запах был одновременно настоящим и потусторонним. Мэттью ощущал его сильнее, чем простые люди, чье обоняние было проникнуто типичным уличным зловонием. Запах нес долгую, мучительную смерть.

Он проморгался. Ресницы слиплись от слез, даже в очках окружающий мир казался размытым. Походный арсенал волшебника был разнообразным, но обычно подбирался для конкретной цели, и Мэттью никогда прежде не приходило в голову брать с собой соляной раствор. Аптек по пути тоже не попадалось.

Так как же передвигается тварь?

Запах становился все сильнее, боль в руках — острее, особенно в левой. Мэттью свернул в загаженный переулок, настоящий кирпичный туннель, низкий и узкий, в котором не поместился бы мусоровоз. Впереди оказалась незапертая решетчатая калитка, через которую Мэттью попал в адски грязный двор. Перед ним выстроились ряды мусорных баков — и, разумеется, ни одного контейнера, — у которых валялись двое бомжей. Один спал на картонке, другой читал, лежа на спине, грязный номер журнала «Максим» двухмесячной давности. Зловоние кокатриса — если то был кокатрис — здесь было столь сильным, что Мэттью едва не стошнило.

Он не знал, что делать дальше.

Тут зазвонил телефон.

— Джейн? — шепотом ответил Мэттью.

— Окно было открыто изнутри, — сообщила архимагесса. — Никаких следов взлома. Хозяйка квартиры — пятидесятивосьмилетняя женщина по имени Джанет Стаффорд. Самое интересное, что...

— Я слушаю.

— Она лишь недавно вернулась к светской жизни. Невероятно, но последние тридцать четыре года она провела в монастыре.

Мэттью уставился на телефон, переваривая информацию.

— Она совсем отошла от церкви, или просто покинула монастырь?

— Первое, — ответила Джейн. — Марион выясняет причину. Не звони ей, я сама передам все, что нужно.

— Это будет удобно, — согласился Мэттью. — Спасибо.

Не было никакой нужды им обоим отчитываться перед Джейн и друг другом, если Джейн посчитала дело настолько важным, что взялась руководить сама.

— Ты понял, с чем мы имеем дело? — спросила она.

Мэттью осторожно обошел дворик, пользуясь глифом незаметности.

— Думаю, это кокатрис, — ответил он. — Но я не уверен. Какая еще тварь плюется ядом и может подтолкнуть бывшую монахиню к самоубийству?

В трубке слышалось шипящее дыхание Джейн.

— Гарпия.

— Да, — согласился Мэттью, — но почему тогда она не летает?

— Что собираешься делать дальше?

— Сейчас опрошу парочку местных, — сказал Мэттью, направляясь к бомжу с журналом.

Услышав приближение Мэттью, бомж отвлекся от журнала. Мэттью приложил все силы, чтобы не сморщиться от вони. На лице бомжа была воспаленная ссадина, гной капал на бороду. Многие бездомные были психически больны, но государство не оказывало им никакой поддержки. Многие из них также видели потусторонние вещи, как будто, не найдя себе места в реальном мире, обрели способность заглядывать в мир сумрачный.

Как бы он ни выглядел, бездомный человек оставался человеком. Он принадлежал сам себе. Помочь им всем было невозможно, но у него были родители, прошлое и душа — как у любого человека.

Город, столь горячо любимый Мэттью, давно лишился душевного тепла. Мэттью считал своим долгом вернуть городу его душу — иначе на что ему дар волшебника? Это было все равно что быть женатым на алкоголичке. Тебе приходилось постоянно извиняться.

— Привет, — сказал Мэттью. Он не присел, а просто протянул руку. — Я Мэттью. Мы незнакомы, но мне нужна информация, которую больше нигде не найти. Может, я куплю вам поесть и попить?

Бомж смотрел на волшебника с недоверием.


Позже, за молочным коктейлем, Мелисса сказала Кэти:

— Не могу поверить, что мы его упустили.

Несколько мокрых прядей выбились из косички и лезли Мелиссе в глаза.

Кэти выпустила изо рта трубочку, поцарапав губу.

— Точнее, он от нас удрал.

Мелисса хмыкнула. Слева от нее Джина неистово поглощала картошку фри, щедро посыпая ее солью, которую растирала по всей длине ломтика пальцем.

— Он появился из ниоткуда. Прямо рядом со мной. А потом исчез. Я с него глаз не сводила.

— Да, не вышел из тебя преступный гений, — без особого энтузиазма заметила Кэти.

Джина вздрогнула, и Кэти вместо извинений утащила у нее картофелину. Девушки принялись шутливо бороться, и в конце концов Кэти удалось сунуть картошку себе в рот. Она еще хрустела солью, когда Мелисса сказала:

— Это не кажется вам немного странным?

Кэти дожевала, забыв слизнуть с нижней губы полоску жира.

— Нет, — сказала она, запивая картошку шоколадным коктейлем. Волосы защекотали шею, и ей представилось, будто кто-то до нее дотронулся. По телу пробежали мурашки, как и тогда, когда они преследовали доктора Ш. Подобное ощущение Кэти испытывала лишь изредка, целуясь со своим парнем. Она заерзала на стуле. — Это кажется мне еще каким странным!

Она не стала рассказывать подругам о своих ощущениях. У Мелиссы был парень, который учился в Гарварде и приезжал к ней только на выходные. А Джина была... Джиной. Могла подцепить любого парня, повстречаться с ним немного и бросить. Кэти не хотела, чтобы подруги считали ее милой невинной девочкой. Нет, они бы не перестали с ней дружить, но наверняка посмеялись бы.

— И что нам теперь делать? — спросила она, заметив взгляд Мелиссы. — Ничего противозаконного он не совершил.

— Но ты же не видела труп.

— Нет. Но он никого не убивал. Мы знаем, где он был, когда та женщина упала.

Джина поджала губы, но кивнула и тут же уткнулась лицом в стакан.

Мелисса снова откинула непослушные волосы.

— Он очень спешил, — сказала она, — а сейчас сыро и влажно.

— И что?

— Да ничего. Вдруг дверь разбухла и плохо закрывается?

— Даже не думай! Нас отчислят!

— Мы ничего не возьмем, — Мелисса покрутила стакан в руках и перевела взгляд на лежащую на столе винтовую крышку. — Просто посмотрим, есть ли у него полицейский сканер. И попробуем узнать адрес доктора Ш.

— Без меня, — сразу сказала Кэти.

— Давай хотя бы проверим, заперт ли его кабинет.

Мелисса взглянула на Джину. Та пожала плечами.

— Такие замки можно кредиткой открыть.

— «Нет» значит «нет».

— Ну хоть на стреме постой, — довольно резко сказала Джина, и Кэти аж подскочила. Сглотнув, она кивнула. Ладно. Она постоит на стреме.

— Доедать будешь? — спросила она.

Джина подтолкнула к ней свою недоеденную картошку.

— Нет, детка, мне хватит.


Бездомного звали Генри. Он сожрал целое ведерко жареной курицы, которое принес ему Мэттью. Сам Мэттью сидел рядом на корточках, тяжело дыша. Едкие испарения твари, за которой он охотился, перебивали вонь давно не мытого бомжа и грязи. Глаза по-прежнему слезились, а нос заложило. Мэттью подумал, что так его организм протестует против сложившейся ситуации. Однако с заложенным носом ему было даже легче.

— Нет, — сказал Генри. Он изъяснялся путано, постоянно вставлял в свою речь междометия и отклонялся от темы, но сумасшедшим не был. Впрочем, если б и был, для Мэттью ничего бы не поменялось. — То есть... ладно, что там. Я кое-что вижу. Сейчас — значительно чаще, чем когда принимал лекарства, — Генри пожал плечами, и к его бороде приклеились крошки от панировки. — То есть, это, я не псих, но бывает, что я вижу нечто краем глаза, а когда поворачиваюсь, там уже ничего нет. Понимаешь?

Говоря это, он смотрел через левое плечо Мэттью, и тому даже захотелось обернуться.

— Понимаю, — ответил он.

Бетон раскалился так, что в джинсах и пиджаке Мэттью стало невыносимо. Он скинул пиджак, повесив его на металлический столбик, и засучил рукава.

— Ого, — поразился Генри, срывая с куриной косточки кусок мяса, — крутые татухи.

— Спасибо, — сказал Мэттью, осматривая свои руки.

— Больно было? Вот уж не подумал бы, что у тебя такие наколки.

— Немного больно, — признал Мэттью. — А что вы видите? Краем глаза?

— Каких-то суетливых тварей. Иногда летающих, — Генри развел руками. — Их лучше видно, когда я выпью.

— Может, это крысы? Голуби?

— Змеи, — заявил Генри, бросая обглоданные кости в ведро. — И петухи.

— Точно не вороны или стервятники?

— Да нет, — уверенно сказал Генри. — Петухи и змеи, цвета как вон та стена.

— Черт, — Мэттью влез в пиджак. — Спасибо, Генри.

Значит, это все-таки кокатрис.


Разумеется, Кэти не смогла просто так стоять на стреме и следить за лестницей. Она и сама прекрасно знала, что не удержится и пойдет с подругами. Просто ей не хотелось сдаваться сразу.

В итоге она оказалась у дверей кабинета доктора Ш, прикрывая Джину. Та постучала в дверь и, не получив ответа, просунула в щель кредитную карточку и отодвинула защелку. Это вышло у нее так быстро, что Кэти сперва показалось, будто Джина просто подергала ручку. На всякий случай постучав еще раз, Джина открыла дверь.

Кэти решила, что Джина переигрывает, и поскорее скользнула внутрь, чтобы случайные прохожие не заподозрили, что они лезут в пустой кабинет.

Мелисса вошла последней, закрыв за собой дверь. Кэти услышала, как щелкнул замок.

Вряд ли он кого-то остановит.

Кэти прижалась спиной к двери и обхватила себя руками, сдерживая дрожь. Джина, будто зачарованная, разглядывала кабинет; остановившись посреди тесной комнаты, она покрутилась на месте, сунув руки в карманы и неуклюже выставив локти. Мелисса проскользнула мимо нее — настолько аккуратно, насколько могла «проскользнуть» рыжеволосая девушка шести футов ростом — и принялась осматривать письменный стол, ничего при этом не трогая.

— Здесь наверняка должны быть какие-то счета — все ведь на работе их заполняют...

Тут Джина прекратила крутиться, уверенно, как стрелка компаса, указывающая на север, устремив взгляд в сторону книжных шкафов. Сначала она дернулась, потом замерла, потом поежилась. Вытянув шею, она стала изучать названия книг.

Но не она, а Кэти, собравшаяся с силами и заглянувшая ей через плечо, первой увидела ряд небольших черных книжиц с ленточками и выбитыми серебристой краской датами на корешках.

— Девочки, — произнесла она, — может, его адрес есть в этих дневниках?

Джина посмотрела, куда указывает Кэти, и разразилась градом испанских слов, от которых Кэти наверняка сгорела бы со стыда, если бы понимала по-испански. Впрочем, ругательства были обращены к самой Джине, и после секундного ступора Кэти сняла с полки самый свежий дневник.

— Лучше сесть за стол.

Книжица похрустывала в ее руках и на ощупь казалась корявой, погнутой, словно между страницами что-то было засунуто. Кэти не хотелось это уронить.

Мелисса встала у нее за спиной. Кэти аккуратно положила книгу на свободный край стола и сняла резинку, стараясь не задеть разложенные на столе бумаги и еду. Обложка резко распахнулась, будто дневник сам желал, чтобы его прочли. План Кэти соблюдать осторожность провалился. Почерк в дневнике был знакомым — она дважды в неделю видела его на доске. Но не это захватило внимание Кэти.

Слева на странице был приклеен засушенный цветок, напротив которого в столбик был комментарий. В тусклых солнечных лучах, пробивавшихся сквозь пыльные ставни, лепестки цветка отливали синевато-фиолетовым.

— Матерь божья, — выдохнула Джина. — Что тут написано?

Кэти пригляделась.

— Четырнадцатое октября тысяча девятьсот девяносто пятого, — прочитала она. — Джина, это дневник за прошлый год.

— Наверное, новый у него с собой. Видишь что-нибудь интересное?

— «Сойдет за десять», кажется. И какой-то адрес на Лонг-Айленде. Фланаган, Дир Парк-авеню, Вавилон. Какие-то имена. Потом — «вследствие исчезновения Шона Робертса — в кассовом аппарате клуба для подростков найдены несколько дубовых листьев и цветок». А дальше — «Деньги фей»? Так и написано — «фей».

— Да он псих, — решила Джина. — Шизик. Совсем поехавший.

— Может, он фэнтезийный роман пишет? — Кэти не знала, откуда в ней взялось желание защитить преподавателя, но она была настроена решительно. — Мы читаем его личные записи, вырванные из контекста. Не стоит спешить с выводами.

Джина пихнула ее локтем; Кэти отмахнулась и перевернула страницу. Еще один отчет об исчезновении, на этот раз без приклеенных к странице улик. Этот отчет занимал шесть страниц. Следом шли заметки об убийстве при невыясненных обстоятельствах, затем о похищении... и еще несколько страниц об исчезновении Робертса. К одной из страниц было прикреплено сломанное бронзовое перо, которое зазвенело от прикосновения. Кэти отдернула руку. Внизу страницы было всего одно слово: «раскрыто», и дата — следующий день после Рождества. Похоже, доктор Ш считал себя полицейским... каким-то волшебным полицейским.

— Ник Найт[1] какой-то, — заметила Мелисса.

Кэти удивленно моргнула, и только теперь поняла, что читала все вслух.

— Психопат какой-то, — парировала Джина.

Кэти собралась было возразить, но тут по ее спине пробежали мурашки. Слова застряли в горле, и она перелистала дневник обратно к форзацу. Там действительно оказался адрес, дом на Западной Шестидесятой улице.

— Он не псих, — сказала Кэти, а про себя подумала: «Не психованней меня».

— С чего ты так решила? — голос Мелиссы был спокойным, а вот Джина смотрела на Кэти не с подозрением, не с ехидством, а с любопытством. Она ждала объяснений.

— Послушайте, — сказала Кэти. — Он волшебник или что-то в этом духе. Как иначе он скрылся от Джины? А что насчет его татуировок, которые то видны, то нет? А невидимые кольца?

Мелисса закусила губу и тут же отпустила.

— Так это он убил ту женщину, или нет?

— Не знаю, — ответила Кэти. — Хочется верить, что он хороший.

Джина похлопала ее по плечу и потянулась к дневнику.

— Поедем к нему домой и узнаем.


Жизнь членов круга магов, куда входил Мэттью, не была безоблачной. Во-первых, их никто не любил. На то были веские причины: прометеанский клуб был полон снобов, капиталистов и политиков. Вдобавок, основной задачей клуба стояло ограничение и контроль дикой магии, что автоматически делало Мэттью врагом всех независимых ведьм, сатанистов, травников, жрецов вуду и последователей сантерии, у которых можно было раздобыть необходимые для ритуалов предметы.

Вроде молодого белого петушка, еще не знавшего курочки.

В Нью-Йорке хватало птичьих рынков, но учитывая специфичность заказа, Мэттью не хотел соваться куда попало. Было бы весьма неприятно в последний момент узнать, что у его птички выщипали несколько цветных перьев, чтобы сделать ее белой. Или что петушок был, скажем так, чуть поопытнее самого Мэттью.

Добавим к этому недавнюю эпидемию гриппа, из-за которой многие рынки закрылись. Нет, Мэттью нужно было добыть птицу нелегально. Бойцовый петух подошел бы идеально.

Включив компьютер, он по памяти ввел ай-пи адрес, подождал, пока закончится загрузка и спросил совета на доске сообщений прометеанского клуба.

В клубе наверняка были те, кто мог подсказать Мэттью интересующую его информацию.

Вечером, перед самым закрытием, он пришел к обшарпанной зеленой двери тускло освещенного склада, где воняло птичьим пометом, опилками, перьями и кукурузой. Этот запах окончательно выбил из носовых пазух Мэттью слезоточивое зловоние кокатриса. Глубокий, насыщенный, он был даже приятен ему. Мэттью сделал несколько частых глубоких вдохов, но закашлялся и прикрыл лицо рукой. Затем он чихнул, и впервые за много часов почувствовал, что его разум не затуманен.

Через окошко в двери была видна клетка — не такая, в каких сидели многочисленные петухи и цыплята, а большая. Она примостилась у перегородки в противоположном конце помещения. Внутри клетки стоял стол. Мэттью пригляделся. За столом сидела плотная женщина с седыми, собранными в тугой пучок волосами, и раскладывала пасьянс.

Мэттью откашлялся.

— Мне нужен петух.

— У меня есть бентамки, — ответила женщина через решетку, — а еще пара род-айлендских красных. Вам есть, где их держать? Могу предложить что-нибудь.

Женщина не выдавала себя. Все это были не бойцовые породы петухов.

— Мне нужен исключительно белый, — Мэттью задумался. — Или черный.

Женщина встала и задвинула створку дверного окошка. Как и ожидалось. Вздохнув, Мэттью принялся стучать, пока не оставил на двери вмятину. Ответа не последовало.

Пять минут спустя женщина сдалась и заглянула в щель для бумаг и денег, что располагалась внизу двери. Мэттью заметил темные глаза и морщинистый нос.

— Не продам я тебе петуха, чертов сатанист! — заявила женщина.

«А для кровавых боев продашь?» — подумал Мэттью, снова вздыхая. Резко опустив руку, он сунул ее в щель, едва не схватив старуху за нос. Та отпрянула, но Мэттью успел поймать створку, прежде чем она захлопнулась. Его мускулы напряглись. Женщина крепко давила на створку; запястье Мэттью дрогнуло, но не подалось.

— Молодой человек, я вас предупреждаю, — ровным тоном произнесла старуха.

Она ни капли не испугалась. Ладно, черт с ним.

— Я ловлю кокатриса, — признался Мэттью.

Хватка женщины ослабла, и створка подалась, с глухим ударом достигнув верха.

— А чего сразу не сказал? Давно пора разобраться с этой тварью! Пока она болталась в Восточном Гарлеме, вы и палец о палец не ударили.

Мэттью отвел взгляд. Как обычно, полиция обо всем узнавала последней.

Старуха задумалась.

— Тебе и девушка понадобится.

— Не волнуйтесь, — сказал он, закусывая щеку. — Об этом я уже позаботился.


Дома Мэттью поджидала женщина. Само по себе это было не удивительно — у Джейн был ключ и пароль от замка. Но это оказалась не Джейн, а детектив из отдела убийств Марион Торнтон.

У нее были шелковистые каштановые волосы, обрамлявшие вытянутые скулы, что делало ее похожей на афганскую борзую. Смотрела она с прищуром, типичным для людей, долгое время проводящих на улице. Показав Мэттью значок, она кинула ему ключи, не дожидаясь, пока он разуется.

— Жертва — алкоголичка, — сказала Марион, запирая дверь, пока Мэттью ставил петуха на стол.

Птица была в картонной коробке. Из проделанных в верхней части дырок то и дело высовывался черный клюв и выглядывали злобные глаза. Петух брыкался. Когда Мэттью двигал коробку подальше от края стола, птица даже умудрилась цапнуть его за руку. Мэттью вспомнил строчку из русской сказки: «Ты лети-ка, ворон, за живой и мертвой водой...»

— Монахиня была алкоголичкой?

— Грубо говоря. Мы нашли еще один похожий случай. Три дня назад. Старик, никогда не был женат, жил один, пил как сапожник. Продолжаем проверять, — Марион перелистала блокнот. — Интересная штука: в детстве с ним произошел несчастный случай, в результате которого его кастрировало.

— Хм. Кругом девственники и девственницы.

— Драконам и единорогам только их и подавай, — ответила Марион. — Ты прав. Второй момент — алкоголь. Вероятно, они обладали какими-то способностями. По крайней мере, между жертвами есть связь, которую не установят мои... светские коллеги. Согласно архивам прометеанского общества, в юности их обоих рассматривали в качестве кандидатов на вступление.

— Значит, у них были видения, — сказал Мэттью, вспомнив о Генри, жившем бок о бок с чудовищем. Возможно, беднягу спасло то, что тварь предпочитала сексуально неопытных жертв, но Мэттью решил оставить на потом это предположение. — Думаешь, их убили потому, что они крепко пили, или же они пили, чтобы заглушить видения?

— Пока что разрабатываем первую версию, — Марион подошла, склонилась над коробкой и тут же отдернула голову. Петух метил клювом точно ей в глаз. — Злобная птичка.

— На то и расчет.

— Джейн сказала, что ты идентифицировал тварь?

Мэттью присел у стены и начал скатывать ковер.

— А черный петух тебе ни о чем не говорит?

— Значит, василиск.

— Какие мы догадливые. Думаю, кокатрис. Не знаю только, как он заставил жертву выброситься из окна. Судя по твоим словам, жертва была весьма специфической личностью.

Марион с хрустом выпрямилась. Подняла со столешницы ложку и покрутила ее, глядя на отразившееся в ней солнце.

— Таких, как они, один человек на десять тысяч. На весь Нью-Йорк — тысячи две?

— Где-то так, — согласился Мэттью, зажимая нос.

Комок пыли прицепился к его руке, и он сдул его на пол. Когда он открыл глаза, то заметил, что Марион хищно смотрит на него и облизывается.

— Может, убедимся, что мы в безопасности? — соблазнительно улыбаясь, спросила она, не выпуская из руки ложку. — Моя смена уже закончилась, а твой петушок подождет, — протянув левую руку, она продемонстрировала ему золотое кольцо на пальце. — Никаких обязательств.

Мэттью закусил губу. Он долго практиковался, годами сублимировал свои желания, понимая, что искусство — а в его случае совершенствование владения магией — требует жертв. Он научился обходить гей-радар, заставляя женщин думать, что он гей, а гомосексуальных мужчин — что натурал. Все это было частью маскировки.

Он терпеть не мог отказывать.

— Прости. Предложение заманчивое, но кокатриса нужно приманивать на девственников или девственниц, а я не могу заказать их по телефону.

Марион, конечно же, рассмеялась.

Ему никогда не верили.

— Давай лучше попробуем подружиться с цыпой, — сказал он.


Доктор Ш жил в Западном Мидтауне, на Шестидесятой улице неподалеку от Коламбус-авеню. Не ближний свет, но девушки добрались туда до заката. До наступления темноты оставался еще час; дни в это время года были долгими. Когда они оказались на месте, у Кэти заурчало в животе. Одним молочным коктейлем весь день сыт не будешь.

Они выбрали место, откуда хорошо было видно входную дверь многоквартирного кирпичного дома, где жил доктор Ш.

— Неплохое местечко для молодого профессора, — заметила Мелисса, не скрывая на этот раз бостонский акцент.

Кэти умоляюще смотрела на Джину, но в магазин за хот-догами, чипсами и газировкой отправилась Мелисса. Устроившись в тени с северной стороны здания, они поели. Кирпичная стена раскалилась от солнца, волосы девушек стали жирными и блестящими. Кэти почесала щеку и заметила, что под ногтями осталась черная кайма.

— Брр!

— Добро пожаловать в Нью-Йорк, — сказала Джина. Она повторяла это каждый раз, когда Кэти на что-нибудь жаловалась.

Впрочем, в последнее время Кэти редко жаловалась. Она поскребла ногтями о джинсы, пока не избавилась от грязи, доела хот-дог, вытерла салфеткой губы и руки. Получилось не очень — по крайней мере, пока Мелисса не плеснула всем в руки ледяной воды из бутылки, и Кэти не умылась. Теперь она больше не чувствовала себя так, будто упала лицом в лужу.

Следующую пригоршню воды она выпила, и только тогда осознала, что от жары у нее весь день болела голова. Вода прогнала боль.

— Так, — сказала Кэти, хватая у Мелиссы бутылку и брызгая водой себе на голову. — Теперь я готова!

— Вот только доктор Ш, кажется, не готов, — ответила Мелисса, забирая бутылку. Запрокинув голову, она принялась жадно пить. Из уголка рта побежала тонкая струйка воды. — Постой, похоже, я поторопилась.

Кэти шмыгнула за фонарный столб, в чем не было нужды — доктор Ш даже не смотрел в их сторону. Она видела, как светлый хвостик его волос мелькает в толпе. На нем по-прежнему был костюм, только другой — элегантный, серый, с фалдами. Кэти задумалась, как он одевается в свободное время. С ним была женщина в голубом брючном костюме. Ее пышные волосы трепыхались вокруг узкого, тонкого лица. Женщина показалась Кэти знакомой. В руке у нее была картонная коробка с ручкой для переноски животных. Кэти не видела, был ли кто-то внутри коробки, но по легкому колебанию предположила, что был.

— Это не женщина-полицейский, которая была на месте самоубийства?

Кэти посмотрела на Джину, потом снова на женщину. Точно, она самая. Другой костюм, другая прическа, но сходство налицо.

— Что ж, — сказала Кэти, сама от себя такого не ожидавшая, — давайте посмотрим, куда они направляются.


Мэттью и Марион не слишком горели желанием нападать на кокатриса ночью. Им пришлось ехать через весь остров на метро (к счастью, петух не буйствовал, спокойно сидя в коробке), но на поверхность они вышли еще засветло. Птица забеспокоилась; Мэттью услышал, как петух затрепыхался, и Марион предусмотрительно отдернула пальцы от отверстий в коробке. Как было обещано, петух вел себя агрессивно. Мэттью гнал от себя жалость и сочувствие птице. Волшебники черпали силу из жертвоприношений, другого выхода не было.

Нужный двор они нашли легко — Мэттью хорошо запомнил узкий, напоминающий туннель, проход и сломанную калитку, ржавчина с которой запачкала ему костюм. Он решил не надевать привычную рабочую одежду — камуфляжную куртку и зачарованные на незаметность и бесшумность ботинки. На нем был серый костюм и льняная рубашка с полосатым красно-сине-серебристым галстуком. Во внутреннем кармане болталась фляжка. Он был похож на доткомовского миллионера, опаздывающего на жизненно важную встречу с инвестором, которого наверняка взбесит его хвостик.

Его сегодняшнее одеяние, а также недолгий подготовительный ритуал, проведенный дома, должны были не скрыть его, а напротив, привлечь к нему внимание. В глазах потусторонних существ Мэттью сиял, был своего рода маяком. Не считая колец, сережек и краски под кожей, на нем не было ничего металлического. Металл помогал против фей и прочих подобных созданий, но против кокатриса был бесполезен, за единственным исключением. В кармане брюк Мэттью лежали две завернутые в салфетку стальные шпоры. Он нежно потрогал их через ткань, будто ребенок любимую игрушку, и убрал руку, когда они звякнули.

— Пришли, — сказал он.

Марион опустила коробку.

— Милое местечко. Мэттью, ты сам интерьер подбирал? — она поморщилась, почувствовав едкое зловоние чудовища.

Генри с приятелем не было видно. Мэттью надеялся, что они последовали его совету и перебрались в другое место. Не было ничего хуже, чем работать в присутствии гражданских.

Не ответив Марион, он раскидал ногами мусор, освобождая место посреди подворотни. В окнах соседних домов никого не было видно, но если бы кто-то и появился, полицейский значок Марион быстро бы их отвадил.

Марион помогла Мэттью нарисовать желтым мелом пентаграмму на асфальте. Один конец звезды — южный, если верить компасу Марион — они оставили незамкнутым. Закончив, Мэттью отряхнулся, вытер руки носовым платком, достал из карманов шпоры, фляжку и кое-что еще — кожаный клобук вроде тех, что используют сокольничие, тренируя птиц.

— Готова?

Марион кивнула.

— Где логово?

Мэттью ударил себя в грудь, как бы говоря — сукин сын сам к нам придет. Марион опешила. Только сейчас до нее дошло, что Мэттью не шутил.

Что ж, не она первая.

Быть может, когда-нибудь у него получится поймать единорога.

— Не переживай, — сказал он, заметив, как Марион наливается краской. — Лучше помоги мне приодеть нашего цыпу.

Только совместными усилиями они смогли открыть коробку и надеть на птицу клобук, не навредив ей. Стоило Марион открыть створки, как петух бросился наружу; Мэттью поймал его и в отместку был исклеван. Петух предстал настоящей черной фурией, но Мэттью как-то удалось прижать его к груди. Взяв птицу за крылья и лапы, он держал ее, пока Марион надевала клобук, одновременно уворачиваясь от острого клюва. Оказавшись во тьме, петух успокоился, и Марион смогла прицепить трехдюймовые стальные шпоры поверх собственных шпор петуха. Когда дело было сделано, вид у петуха стал суровый и злобный. Сталь сверкала на фоне черного оперения. Марион погладила птицу по спине; задев пальцы Мэттью, она почувствовала, как тот вздрогнул.

— Вот мерзость, — произнесла она, имея в виду не птицу, а петушиные бои.

Мэттью отпустил петуха и резко отдернул руки. Петух спокойно уселся на асфальт.

— А как я, по-твоему, себя чувствую?

Марион пожала плечами. Не поднимаясь, она достала из своей кожаной сумочки наручники и шелковый клобук, похожий на тот, что был надет на птицу. Мэттью взял свою фляжку.

— Ненавижу это делать.

Свинтив крышку, он опрокинул содержимое фляжки в рот. Пары семидесятипятиградусного рома шибанули в нос; сделав три глотка, Мэттью согнулся и закашлялся, едва не захлебнувшись.

Он не любил алкоголь.

Но для заклинания этого хватит.

Чувствуя себя немного опьяненным, Мэттью передал Марион фляжку и свои очки. Без них он чувствовал себя неуютно. В носу щипало — теперь не только он запаха кокатриса. Вытерев рот рукой, он сделал четыре шага сквозь открытый луч пентаграммы.

Он развернулся лицом к Марион. Повесив клобук на руку, он надел на себя наручники. Накрепко — нельзя было допустить, чтобы его тело освободилось и сбежало, пока самого Мэттью в нем не будет.

Заменить тело было невозможно.

Сделав глубокий вдох, он закрыл глаза и скованными руками натянул на лицо шелковый клобук.

В клобуке все звуки были приглушены. От рома глаза Мэттью слезились, но по крайней мере он больше не чувствовал зловония кокатриса. Он услышал шорох мела — Марион закрыла пентаграмму. Раздался звук отвинчиваемой пробки и плеск — она вылила остатки рома на пентаграмму. Мэттью подергал наручники, а когда Марион начала произносить заклинание, оцепенел.

Магу казалось, что он выпил слишком много. У него подкосились ноги, но он удержался. Кости сводило. Мэттью продолжил дергать наручники. Привычное возбуждение от пронизывающей все тело магии во тьме усиливалось. Мэттью вновь пошатнулся — а может, качнулся окружающий мир — и едва не задохнулся от наполняющего жилы жа́ра.

У магии и страсти было много общего. Во многом поэтому воздержание помогало ему.

Следующий вздох вышел чище. К лицу больше не липла ткань, воздух стал свежее, аромат рома уже не был столь удушающим. Судя по звуку, Марион переместилась. Тяжесть перетекла от ног к запястьям, и Мэттью плашмя растянулся на неровном асфальте.

Опершись на руки, он попытался подняться. Заклинание оборвалось; кто-то крепко, но аккуратно обхватил его за грудь.

— Мэттью?

Он повернул голову в поисках источника звука. Эхо мешало. Державшие его руки отстранились.

— Мэттью, махни один раз, если слышишь меня.

Неуклюже вытянув руки, Мэттью взмахнул ими. Через мгновение множество, как ему показалось, рук стянули с него клобук. Он заморгал от ударившего в глаза света, и в конце концов понял, что находится лицом к лицу с Марион. Ее лицо было просто огромным. Отскочив назад, он едва не уселся на шпору. К счастью, острый край прошел между перьями, не вонзившись в крыло. Мэттью остановился, вернул себе равновесие и полусогнул крылья.

И кукарекнул.

Захлопав крыльями, он к собственному удивлению оторвался от земли. Подлетев к Марион, он неуклюже приземлился ей на плечо, едва не выбив крылом глаз. По крайней мере ему хватило ума и ловкости не ткнуть ей шпорами в горло. Стараясь не впиться когтями в кожу, Мэттью развернулся в непривычном теле и уселся поудобнее.

Лишь сейчас он понял, что его теплое плечо, которым он прижался к теплой щеке Марион, было покрыто перьями. Чувствовать лапами удары ее сердца, как шаги крадущегося зверя, было странно. Цвета, которые Мэттью сейчас видел, были яркими и насыщенными — у него даже не нашлось для них названия. Еще более удивительным было то, как у него получалось балансировать на ее плече во время движения. Легче, чем сидеть на суку дерева.

— Ничего себе, — произнес Мэттью, и услышал протяжное кудахтанье.

Марион вздрогнула и положила руку ему на крыло.

— Мэттью, успокойся. Пожалей мои уши!

Он стыдливо нахохлился и прокудахтал «извини», надеясь, что она поймет.

Тело Мэттью стояло посреди залитого ромом мелового круга. Временно переселившийся в него петух вел себя спокойно, сдерживаемый клобуком и наручниками. Мэттью покрутил головой в поисках лучшего обзора, но у него ничего не вышло. В теле петуха он обладал периферийным зрением, и лишь покрутив головой вправо-влево мог приблизительно понять, насколько он далеко от своего настоящего тела. О бинокулярном зрении можно было забыть. Но к своему удивлению он обнаружил, что может видеть едва ли не до затылка.

Это было непривычно и требовало тренировки. Враг мог появиться в любую минуту, поэтому Мэттью требовалось как можно скорее решить, как вести себя в маленьком теле и как пользоваться его инстинктами.

Марион отступила, укрываясь в нише недалеко от калитки. Мэттью прижался к ней и почувствовал, что ее сердцебиение участилось. Он закудахтал ей в ухо.

— Тсс.

Было бы хорошо, если бы кокатрис появился как можно скорее. Если чары развеются, он может оказаться в весьма неловкой ситуации. Но все компоненты были представлены — алкоголь, талант, невинность — и, образно говоря, поднесены твари на ее собственном дворе. Где бы сейчас не гнездился кокатрис, он обязан был прийти посмотреть.

Не успел Мэттью подумать об этом, как услышал пение.


Девушки вели слежку уже очень долгое время, когда доктор Ш с женщиной заговорщицки переглянулись и вошли через ржавую калитку в какую-то подворотню. Джина осторожно, чтобы ее не заметили, перешла дорогу и укрылась в дверном проеме ближайшего подъезда. Спустя мгновение Кэти услышала звон бьющегося стекла и глухой стук.

Кэти пристроилась к Джине, нервно потирая руки. Этот район пользовался дурной славой.

— Тупик, — сказала Джина, когда к ним присоединилась Мелисса. — Либо они войдут внутрь, либо останутся здесь.

— Прямо здесь?

Джина подмигнула.

— Хочешь заглянуть?

Кэти с Мелиссой обменялись взглядами, и Мелисса решилась:

— Давай.

Друг за дружкой они вышли на тротуар, стараясь не наступить на жвачку и непонятные маслянистые пятна. Вышло так, что Кэти оказалась впереди, а Джина с Мелиссой — на шаг сзади. Кэти приходилось то и дело оборачиваться, проверяя, не отстали ли подруги.

Остановившись в паре футов от сломанной калитки, она постаралась успокоиться. Не вышло, и Кэти, собрав волю в кулак, двинулась дальше.

Стоя у стены и вытянув шею, она могла видеть сквозь решетку все происходящее в подворотне. Доктор Ш и полицейская начертили на асфальте пентаграмму, достали из коробки черного петуха и что-то сделали с его головой и лапами. Кэти вздрогнула, ожидая, что за этим последует кровавое обезглавливание, но вместо того доктор Ш отправился в центр пентаграммы и надел на себя наручники. Кэти стало немного смешно. Затем профессор надел на голову клобук, женщина еще что-то начертила и обошла круг, поливая асфальт из фляжки.

Вскоре петух принялся брыкаться, а вот доктор Ш стоял смирно. Женщина освободила петуха и он тут же вскочил ей на плечо.

— Бред какой-то, — прошептала Мелисса, прижимаясь к Кэти, чтобы лучше разглядеть происходящее.

— Ничего себе, — довольно громко сказала Джина. — Вы только послушайте!

Кэти обернулась, чтобы попросить Джину вести себя тише, но в этот момент тоже услышала. Она сделала глубокий вдох, словно вдыхая саму мелодию. Ее футболка натянулась на груди. Музыка распирала легкие, живот, буквально надувая ее. Мелисса заскрежетала зубами и схватила Кэти за плечо.

— Черт, что происходит? — спросила она.

— Какая красота, — Кэти шагнула вперед, освобождаясь от хватки Мелиссы.

Она направилась к женщине, петуху и профессору. Подняв руки, она закружилась, чувствуя в ногах удивительную легкость. Кэти будто шла по цветочной поляне. Не глядя под ноги, она прошла прямо по куче мусора, которую волшебники собрали, расчищая двор, и наступила на стекло.

Наполовину разбитая бутылка окончательно раскололась под ее ногой. Стекло впилось в мягкую подошву теннисной туфли, но Кэти не обратила на это внимания и сделала еще шаг. Снова раздался хруст стекла.

Из-за музыки Кэти его даже не услышала. Хор звонких голосов становился все громче.

— Звучит так, будто крысу сунули в мешок с молотками и потрясли, — простонала Мелисса и едва не взвизгнула. — Черт, Кэти, что с твоей ногой?!..

В туфле было что-то влажное и липкое. Кэти решила, что наступила в грязную лужу. Она опустила голову, чтобы взглянуть. Или в лужу крови.

Что ж, ноги она уже промочила, а невидимые певцы были где-то рядом. Она шагнула дальше. Мелисса попыталась схватить Кэти за руку, но пальцы лишь скользнули по запястью. Кэти услышала, как подруга забавно всхлипывает, будто только что пробежала длинную дистанцию и никак не может перевести дух.

Каким-то образом Джина обогнала ее и шла впереди, пиная мусор сандалиями. Под ногами Джины хрустело стекло, за ней оставались кровавые следы. Такой грязной подворотни Кэти никогда прежде не видела. Здания вокруг были чахлыми, насквозь изъеденными плесенью. Некогда красный кирпич был покрыт копотью и цементной крошкой. У стены что-то пошевелилось. Вспыхнул свет, будто солнечный луч пробился сквозь занавеску, и тут же глазам Кэти предстало прекрасное, яркое, переливающееся нефритовым, фиолетовым и лазурным, пышное оперение, какому позавидовали бы павлины и райские птицы. Увенчанная гребнем голова чудесной птицы была запрокинута, из горла лилась прекрасная песня. Крылья укутывали птицу, словно мантия, а на перьях скакали солнечные зайчики.

Джина по-прежнему была впереди, заслоняя ее от птицы. Кэти потянулась, чтобы оттолкнуть Джину, но та внезапно упала навзничь, и Кэти просто переступила через нее. Она в жизни не видела ничего более прекрасного. Не слышала ничего более прекрасного.

Ах, она же слепая, бедная птичка слепая! Кто-то выбил ей глазки! Старые раны затянулись серыми шрамами. Птица ничего не видела, но все равно пела.

Кэти протянула руку, чтобы прикоснуться к птице, не понимая, почему кричит Мелисса.


Мэттью заметил, как две девушки бегут по камням и стеклу, но он не успел бы до них добраться, даже если бы сильно постарался. Даже если бы заметил их раньше и мог летать быстрее, чем это делает петух. Он увидел, что его тело также отреагировало — бросилось к границе пентаграммы, принялось кружиться, но тщательно выставленные защитные глифы сдержали его, и тело, ударившись о невидимый барьер, соскользнуло на асфальт. Наблюдать за собой со стороны было необычно.

Марион и рыжеволосая девушка рухнули на землю. Марион пыталась ползти к бегущим девушкам, зажимая руками уши, а Мелисса Мартинчек свернулась клубком и закричала.

Тут Мэттью наконец увидел кокатриса.

Сперва, краем глаза — движение. Легкое колебание чего-то кирпично-красного и цементно-серого. Шкура кокатриса была окрашена неровными пятнами, сливавшимися с темной стеной. Тварь была крупнее петуха, но не намного. Петушиное сердце Мэттью закипело гневом при виде красного гребня и ниспадающего водопадом хвостового оперения кокатриса. Забив крыльями, он ринулся на него, будто самец куропатки, выскакивающий из укрытия.

Кокатрис тут же сбросил маскировку, окрасившись яркими красками. По его оперению, как по бензиновой пленке, потекли радужные разводы. Девушки потянулись к нему; их ноги кровоточили, пронзенные множеством острых осколков, руки дрожали.

Мэттью увидел, как они упали. Яд уже глубоко проник в их организм; тела девушек забились в конвульсиях, на губах выступила пена.

Он издал воинственный, исполненный гнева клич. Его охватила кровавая ярость. Шпоры висели на ногах тяжким грузом, но крылья были сильнее, мощно разрезая воздух. Мэттью ударил со всех сил, метя твари в горло.

Радужные и черные перья сплелись воедино; уворот, удар, стремительный косой выпад. Шпора Мэттью зацепила лишь оперение, и кокатрис нанес ответный удар, по-змеиному вытянув шею. Жемчужно-желтые капли брызнули с чудовищных, не сочетающихся с острым клювом, клыков; петушиный хвост кокатриса сложился, открыв серое, свитое кольцами змеиное тело.

Мэттью прижал крылья, но яд все равно прожег в них несколько дыр. Отпрянув, он контратаковал, целясь кокатрису в глаз, и лишь теперь заметил, что в этом не было смысла — на месте глаза была старая, давно зарубцевавшаяся рана. Черный петух был устойчив к яду и смертоносному взгляду кокатриса, и все, что нужно было Мэттью — это ранить тварь.

Вот только это был не кокатрис, точнее, не совсем кокатрис. Кокатрисы не умели выводить соловьиные трели и маскироваться. Мэттью решил, что его, должно быть, высидел хамелеон, а не змея, как обычно. Он взлетел, понимая, что сейчас не лучшее время для долгих раздумий.

Перед ним был какой-то странный гибрид.

Везет как утопленнику.

Тварь взлетела за ним, и Мэттью ринулся вниз, спасаясь от преследования. Тело петуха особой аэродинамичностью не отличалось. Он наносил удар за ударом — в спину твари, в крыло, в грудь. Грудные кости кокатриса-гибрида были крепкими, словно бронированными, пробить их шпорами было невозможно. А вот ударить между ребер сверху...

Чудовище сместилось в сторону, и Мэттью промахнулся. Слепая тварь ухватила его зубами за крыло. Боль, горячая и тягучая, растеклась по плечу до самых костей. Увлекаемый монстром, Мэттью устремился вниз, громогласно кудахтая. Сплетясь в клубок, они покатились по асфальту. Кокатрис ослабил хватку, и Мэттью заверещал — одновременно от боли и гнева. Поврежденное крыло волочилось за ним; брызгала кровь, рана дымилась от яда, но Мэттью заставил себя взмахнуть им и подняться, чиркнув шпорами по камню. Это не осталось незамеченным, и кокатрис грозно зашипел.

Они вновь схлестнулись, грудь к груди. У Мэттью были шпоры, на стороне кокатриса было преимущество в массе, а также когти и витой, словно кнут, хвост. Крылья с шумом сталкивались и переплетались. Кокатрис прекратил петь, и Мэттью услышал плач — человеческий плач.

Когти кокатриса поспевали за каждым его выпадом. Влево, вправо. Крылья колотили Мэттью по голове, клюв то и дело норовил ударить в лоб. Что-то лопнуло, и кровь залила клюв и лицо Мэттью. Он перестал видеть правым глазом. Освободив левую лапу, он нанес несколько отчаянных ударов. Шпора легко пронзила плоть; прохладная, не теплее воздуха, кровь кокатриса брызнула на Мэттью. Высиженные змеями, кокатрисы были хладнокровными.

Кокатрис выл и отбивался; Мэттью едва не потерял второй глаз. Его заливало кровью кокатриса. Перья слиплись, приклеились к коже. Кровь тоже была ядовитой, и не только она — дыхание, взгляд, пение. Чудовище буквально сочилось ядом.

Наконец кокатрис упал, прижав Мэттью своим телом. Повернув голову, Мэттью единственным глазом увидел, как Марион тащит Мелиссу, подхватив под мышки. Мелисса сопротивлялась, рвалась к отравленным телам подруг. Прикасаться к ним было нельзя — зараженные кокатрисом, они теперь тоже были ядовиты. Даже камень, на который попала капля крови чудовища, мог убить.

Яд был смертелен, и спасения от него не было. Даже его самопожертвование, даже неосознанное самопожертвование черного петушка, не имело значения.

Со сломанным крылом, с единственным глазом, Мэттью повалился на спину, даже не выдернув из брюха врага шпору, и зарыдал.


Квартал оцепили, близлежащие здания закрыли, гибель людей списали на разлив химикатов. Обеззараживание территории взяли на себя другие члены прометеанского клуба. Вернувшийся в привычное тело Мэттью отнес израненного петушка к знакомому ветеринару. По настоянию Мэттью (процедуры в любом случае оплачивала Джейн) птице ампутировали одно крыло и прочистили глазницу. Спасенный от эвтаназии, петушок был отправлен на ферму, где ему предстояло провести остаток дней в облике кривого, хромого пирата. При должной удаче у него впереди была еще долгая жизнь и много, много отпрысков.

Не самая плохая участь для петуха, решил Мэттью.

Всю бумажную волокиту взяла на себя Марион. В благодарность Мэттью сводил ее в ресторан. Она больше не пыталась к нему приставать, и они расстались друзьями. Это наверняка была не последняя их встреча.

Самым тяжелым испытанием стала церемония прощания со студентками. Они были первокурсницами, и Мэттью не успел близко с ними познакомиться. Он чувствовал ответственность за их гибель, но выступать с речью казалось ему лицемерным, поэтому он лишь подписался в гостевой книге и всю церемонию молча просидел на заднем ряду, одетый в свой лучший черный костюм.

Кэтрин Берквист похоронили в ее родном Эпплтоне, штат Висконсин, и Мэттью не смог там присутствовать. А вот похороны Реджины Гомес проходили на католическом кладбище во Флашинге. Гроб был украшен белыми искусственными цветами. Собралась вся семья Джины — женщины в черных вуалях, мужчины в черных шерстяных костюмах. Друзья — в черных или темно-синих. На Мелиссе Мартинчек были надеты приталенное платье и кардиган. У могилы она робко и едва заметно улыбнулась Мэттью.

На кладбище стоял столь терпкий запах лилий, что на обратном пути Мэттью дважды вырвало.

На следующий день Мелисса зашла к нему в перерыве между занятиями. Мэттью сидел за столом, задумчиво обхватив голову руками. Услышав стук в дверь, он приподнялся, но, подумав, уселся обратно. Спустя полминуты запертая дверь открылась. Петли скрипнули, и на пороге появилась Мелисса со студенческим удостоверением в руке.

— Замок отодвигается, — сказала она. — Джина меня научила. Я услышала, как скрипнул стул, и поняла, что вы на месте.

Произнося имя Джины, она запнулась.

— Входите, — сказал Мэттью, приглашая Мелиссу присесть в пыльное оранжевое кресло. Та заперла за собой дверь и села. — Хотите кофе?

Мэттью заварил себе кофе в кофеварке, но так и не налил. Мелисса покачала головой. Мэттью хотелось накричать на нее — «Как вы там оказались?!», «Зачем вы туда потащились?!», — но вместо этого он лишь поник головой. Взяв в руку нож для бумаги, он провел по тупому краю пальцем и произнес:

— Я сожалею.

Его голос дрожал. Слова не сразу сорвались с языка.

Мелисса сделала пару глубоких вдохов. У нее вырвался смешок — истерический, не веселый.

— Вы ни в чем не виноваты, — сказала она. — Я до сих пор не могу понять, что случилось, — она подняла руку, не давая ему вставить слова. — Я не... я не хочу знать. Просто помните, что я вас не виню.

Мэттью поднялся. Взял кружку, налил кофе себе и Мелиссе, не спрашивая добавил сливок и сахара. Кофе пойдет ей на пользу. Белки глаз девушки были красными, веки опухли так, что было отчетливо видно слизистую оболочку. Мелисса машинально взяла кружку.

— Я был приманкой, — сказал Мэттью. — Внутри круга мне ничто не могло навредить, а вот Джине и Кэти не повезло. Тварь искала специфических жертв, и они как раз подходили. В той или иной степени.

— Что значит... специфических?

— Подобные твари набираются сил, убивая, — Мэттью подсыпал себе еще сахару, чтобы как можно дольше оттянуть объяснение. — Некоторые предпочитают, чтобы у жертв был определенный... вкус. Например...

Он не смог закончить. Возможно, тварь хотела заманить и его самого — иначе зачем покидать уютное убежище на окраине и отправляться туда, где непременно попадешься на глаза прометеанцам? Мэттью заскрежетал зубами. Если бы его организация патрулировала неблагополучные районы, то с кокатрисом уже давно бы разобрались. А если бы сам Мэттью отправился в его логово без защиты, чудовище могло бы ограничиться им и не тронуть девушек.

Он долго не сводил глаз с выступившей на поверхности кофе пенки.

Мелисса сглотнула, затем выдохнула, но не осмелилась взглянуть Мэттью в глаза.

— Доктор Ш...

— Мэттью, — сказал он, и поступил так, как не следует поступать уважающему себя и свою работу учителю. — Мисс Мартинчек, идите домой. Уделите больше внимания другим предметам. От своих лекций я вас освобождаю; зачет получите автоматически, если придете на него в конце семестра.

Это было трусливо. Аморально. Ему не хотелось видеть ее.

Мэттью положил руку Мелиссе на плечо. Девушка прижалась к ней щекой, и он не стал отстраняться. Ее кожа была горячей и влажной. Дыхание — тоже.

Прежде чем убрать руку, он услышал:

— Почему не я?

— Потому что вы уже потеряли невинность, — ответил Мэттью и тут же пожалел об этом.

Мелисса вздрогнула и облилась кофе. Мэттью ретировался за стол, взял свою чашку и задумчиво подпер голову. Если она теперь начнет винить себя, то это тоже будет его вина.

— Тварь искала исключительно девственниц и девственников, — как можно спокойнее объяснил он. — Скажите спасибо вашему молодому человеку.

Мелисса снова и снова всхлипывала. Она взглянула Мэттью в глаза, чтобы не смотреть мимо него и не видеть перед собой лиц своих погибших подруг. К облегчению Мэттью, она не стала задавать вопрос, который его смущал. Допив кофе, Мелисса успокоилась, облизнула губы и пробормотала:

— Но ведь Джина... Джина же...

— Люди, — ответил Мэттью настолько мягко, насколько мог человек, на чьих руках была кровь, — не всегда такие, какими кажутся. И не такие, какими хотят казаться.


Поблагодарив Мэттью, Мелисса ушла. Он достал из пальто фляжку и влил половину ее содержимого в остатки кофе. Вечером заведующая кафедры сказала, что он прочитал свою лучшую лекцию. Возразить Мэттью не мог — он не помнил ни слова из того, что рассказывал.

Уже в ближайший понедельник Мелисса Мартинчек появилась на его лекции. Она села на третьем ряду, между двух пустых парт. Рядом не сел никто.

Сами не зная как, они с Мэттью выжили.


-----

[1] Ник Найт – вампир-полицейский, главный герой одноименного телефильма 1989 г. и сериала, выходившего с 1992 по 1996 гг.


Выбрать рассказ для чтения

47000 бесплатных электронных книг