Эллен Кашнер

Дорогая гостья

Злых людей я в жизни встречала не много, вот только одной из таких была моя бабка. Когда умерла мать, Омама сказала отцу, что готова содержать и его, и моего брата, и меня, но только если он порвет со всеми друзьями — своими и мамиными, а также с ее родными, оставит работу в их студии и вернется жить в родовое поместье Омамы.

Нужды в этом не было никакой. На нее и без того работали другие ее сыновья и прочие родственники. До недавнего времени их было на одного больше, но мой дядя Великий Свет наложил на себя руки перед самым Праздником урожая. Возможно, возвращение отца потребовалось ей, чтоб число вышло счастливым. Но отец говорил иначе. Когда я спросила, отчего нам больше нельзя навещать мою бабушку-ткачиху и всю прочую мамину родню, он со вздохом ответил:

— Омама так и не привыкла делить хоть что-нибудь с другими.

— А зачем ей, если она так богата?

— Богатство — не недуг, Светлый Феникс, — строго сказал отец. — Возможно, и ты когда-нибудь станешь богата, и мне хотелось бы, чтоб ты не забывала об этом.

Может, оно и так, но я думаю, богатство очень даже может сделать человека себялюбивым и жадным. Это как простуда: ее нужно избегать, одеваясь потеплее да не выходя из дому с непокрытой головой. Впрочем, к богатству меня как-то не тянуло. Другое дело — стать знаменитой. По-моему, возможность для этого у меня имелась: я с пяти лет упражнялась в игре на гучжэне[1], и даже мой брат Великая Радость, который очень любит состязания и очень не любит проигрывать, признает, что я играю лучше него. Я очень люблю практиковаться. Когда я сажусь за инструмент, и пальцы мои пускаются в пляс по струнам, кажется, будто мне открывается то, чего не знал до меня ни один человек на свете. Музыка — не просто красивые звуки, это как путешествие в другой мир. Некоторые великие музыканты годами играли в одиночестве и только потом начинали играть для слушателей, но я против слушателей не возражаю. Мне их восхищение нравится, очень нравится, но главное — нравится думать, что моя музыка что-то меняет в них, так же, как и во мне.

Но благовоспитанной девушке быть знаменитой неприлично, я знаю. Даже моя бабушка-ткачиха цыкала на нас и с громким треском скусывала нить, как только мы заговаривали об этом.

— Приличная девушка не должна допускать, чтобы о ней ходили толки, — говорила она.

Так что при жизни я, наверное, славы не добьюсь. Вот посмертная слава — дело другое. Если о тебе говорят после смерти, все в порядке. В «Хрониках предков», которые мы читаем с наставником, сказано много хорошего о поэтессе госпоже Блаженная Весна, и о художнице Высшее Наслаждение, и о каллиграфистке госпоже Чистая Вода. И все они были не только дамами великих достоинств. Некоторые из них даже состояли с нами в родстве, а госпожа Чистая Вода была младшей женой самого принца.

Омаме нравилось слушать нашу игру. Когда к ней собирались гости, нас с Великой Радостью часто звали в Покои Феникса, играть для них после ужина, пока Омама с гостями, сидя на подушках у палисандровых столиков, пили чай и жевали сласти. Играли, если не велено чего-либо иного, старую, всеми любимую классику — «Мост вздохов», «Девичьи капризы» и прочее в том же духе. Ничего нового и оригинального. Великой Радости очень нравилось исполнять «Весенний сев»: в ней ему выпадал удобный случай показать себя, подражая жаворонку.

— Конечно, в девичестве я и сама имела большой талант, — сказала как-то раз бабка, стоило нам закончить. Прозвучало это так, точно ее талант был куда выше нашего. — Сам великий Желтая Черепаха пригласил меня сыграть с ним дуэтом на празднике в честь дня рождения отца. Что это был за праздник! Собрались все. Госпожа Чистая Вода поцеловала меня в щеку, и даже сам наследный принц удостоил поклона. О да, я была неописуемо талантлива. Хотя, взглянуть на меня сейчас — и не подумаешь...

С этими словами она вытянула вперед ладони с огромными узловатыми пальцами, сплошь унизанными кольцами да перстнями, и все гости, конечно же, заговорили:

— Нет, что вы, ваши руки чудесны, вы просто обязаны оказать нам честь и сыграть...

И только одна, рыжеволосая женщина в элегантных брюках, сидевшая у края стола, тихо сказала:

— С годами приходит мудрость. С мудростью приходят страдания.

Ее иноземный акцент звучал на удивление мелодично, а высоты своего роста она не могла бы скрыть даже сидя. Я видела, как она то и дело украдкой ерзает, стараясь поудобнее разместить под столом длинные ноги.

Бабка бросила на нее резкий взгляд.

— Какая книга научила вас этим словам, глубокоуважаемая мисс?

— Старая, — ответила гостья. — Как вам известно, я собираю древности.

— Древности? — вмешался дядя Зеленый Чай. — Так вы, наверное, прибыли полюбоваться нашей знаменитой хрустальной черепахой?

Но Омама цыкнула на него, заставив замолчать.

— Молю вас, продолжайте, глубокоуважаемая гостья.

— В наше время мы предпочитаем видеть в прошлом бесконечный прогресс, ведущий мир к совершенству настоящего. И посему презираем тех, кто жил до нас, как непросвещенных глупцов. Но драгоценности прошлого, которые я покупаю и продаю, нередко открывают мне великую мудрость.

— Может, в вашей варварской стране и презирают прошлое, — бесцеремонно сказала Омама. — А в этом доме предков почитают.

— А как же страдания? — воскликнул юный поэт, с которым бабка любила пофлиртовать, подавшись вперед и явно бросая иностранке вызов. — Что говорят ваши мудрые древние писания о страданиях и средстве избавления от них?

Рыжеволосая женщина поднесла к губам чайную чашку, сделала долгий глоток и только после этого ответила:

— Истинная мудрость побеждает страдания.

Все это время она не поднимала глаз. Казалось, частокол ее ресниц оберегает какую-то тайну. Но я уже заметила, что глаза у нее ярко-зеленые, цвета речной травы, цвета лесного мха. В природе все эти оттенки встречаются на каждом шагу, но я еще ни разу в жизни не видела их на человечьем лице. И волосы ее — не волосы, а лисий мех, хоть и куда мягче, и украшены драгоценностями. И нос ее длинен и остр, и пальцы сужены к концу, словно пальцы музыканта. Интересно, что она делает здесь? Возможно, продает нам что-нибудь: Омама любит прибирать к рукам все самое лучшее и редкое.

Блеснув своими странными глазами, иностранка подняла взгляд на поэта Омамы.

— Поскольку страдания — не недуг, — продолжала она, — для избавления от них на свете нет единого средства. Средство для каждого свое.

Дядя Зеленый Чай любезно улыбнулся.

— Как, например, от зубной боли помогает ивовая кора и настой опия?

— Идиот, — вполголоса буркнула Омама.

— Именно так, достопочтенный сэр, — как ни в чем не бывало ответила иностранка. — Но не станете же вы лечить теми же снадобьями родовые муки!

— А как же муки любви? — дерзко спросил поэт.

— Проще простого, — ответила она, непостижимым образом ухитряясь взирать на него сквозь ресницы, несмотря на свой высокий рост. — Услышать «да» от того, кого любишь — вот средство от этих мук.

По-нашему она говорила медленно, то и дело задумываясь, но голос ее звучал чисто, нежно, словно музыка. Поэт слегка покраснел. Унизанные кольцами пальцы Омамы сомкнулись на его запястье, как когти.

— Еще чаю? — изысканно-вежливо сказала она, но голос ее захрипел, заскрежетал в горле. Если когда-то он и был прекрасен, те времена давно прошли.

Но иностранка надежно держала поэта в плену. Он подался вперед, склонился к ней через руку Омамы так, что стол вот-вот опрокинет.

— А где же дорога к этому «да»? — выдохнул он. — Как ее отыскать?

— Где же еще, как не в музыке? — с наигранной скромностью улыбнулась она, бросив взгляд на меня, молча сидящую за гучжэном. — Музыка, досточтимый господин поэт, раскрывает сердца и души много вернее слов, не так ли?

Поэт ахнул: на этот раз бабкины когти впились в его запястье всерьез. Великая Радость едва не захихикал — пришлось незаметно пнуть его под невысоким столиком, на котором лежали наши гучжэны. Бабка в нашу сторону даже не взглянула, однако он заиграл — сам по себе, без приказаний, и мне пришлось подхватить мелодию, чтобы все выглядело, будто так и задумано. Опять этот «Весенний сев»! Ладно, пусть: такой веселый, живой мотив наверняка поднимет настроение даже самым недовольным из гостей... и, смею надеяться, хозяйке, разгневанной пуще всех остальных.

Однако случилось страшное. Играли мы слишком быстро, в финал просто-таки галопом ворвались, но поэт так и рассыпался в похвалах нашему мастерству. Особо нахваливал мое очарование и грацию. И знать не знал, что сам себе копает яму, да еще какую: больше его в этот дом не пригласят. Омама не любит похвал никому и ничему на свете, кроме собственной персоны, да еще иногда своих коллекций — ведь это она их собрала.

А странная гостья, хоть и была в нашем доме новенькой, прекрасно поняла это.

— Ну, это что! — пренебрежительно сказала она. — За этаким редким да роскошным инструментом любая девица окажется очаровательной и грациозной на вид — особенно если одета в столь великолепные одежды. Такая ткань и колоду дубовую в красавицу превратит. Уж я-то знаю: я изъездила эти острова вдоль и поперек, но подобной ткани не видела нигде.

Ткань для моих одежд была соткана бабушкой-ткачихой, но ведь Омама в этом не призналась бы ни за что.

— Конечно же, не видели, — сказала она, знаком велев служанке подать гостье еще сладостей. — Наши ткачихи — лучшие, искуснейшие на свете. В их труде воплощен дух нашей земли. Узоры продиктованы традицией, передающейся из поколения в поколение многие сотни лет. А я держу в доме только самое лучшее, вот и выбрала для одежд Светлого Феникса этот образчик. Сложением она не ахти, но правильный выбор цвета может творить чудеса. Встань, дитя мое, и повернись.

Мне сделалось так жарко, что дух перехватило. Не знаю — может, от гнева, или от смущения, или от чего еще. Может, простудилась. Заставила я себя медленно подняться на ноги. Стою посреди столов, возвышаюсь над всеми.

— Только полюбуйтесь на это дитя! — закудахтала Омама. — Неповоротлива, как корова. Взглянуть — и не подумаешь, будто она из моей семьи, не так ли? Конечно, в наши-то времена девиц учили держаться на людях. Грацию моей походки отмечали все вокруг. Поэт Буйная Туча сказал: когда я иду по саду, кажется, будто цветок пиона, сорванный ветром со стебля, летит над дорожкой.

— Вы позволите? — промурлыкала иностранка, протягивая руку к моему халату.

Когда она коснулась ткани, в груди моей что-то отозвалось, дрогнуло, будто струна.

— Говорят, в ваши ткани меж нитей вплетено волшебство. Волшебство, которое не продается за деньги.

— Что до этого, — хмыкнула Омама, — об этом мне не известно ничего. Но, чтобы превратить эту корову неуклюжую в лебедя, волшебства и впрямь потребуется немало! Довольно, девочка, сядь. Так вы интересуетесь тканями, почтенная гостья? Я собрала непревзойденную коллекцию. Рядом с нею то, во что одета Феникс, просто мусор.

— Ткани? — уклончиво протянула иностранка, поигрывая рубином в ухе. — О, нет. Мое ремесло — рукописи, резьба, на островах у меня множество клиентов самых утонченных вкусов. Зачем им ткани?

— Варвары, — пробормотала Омама себе под нос, да так, что ее услышали все до одного.

Махнула она рукой нам с братом, будто выгоняя кур со двора, мы поклонились, завернули инструменты в особую ткань и двинулись к дверям.

Прежде, чем мы успели удалиться, иностранка сказала:

— Любой хрусталь, выбранный вами, высокочтимая госпожа, естественно, окажется лучшим!

Мне стоило бы благодарить зеленоглазую гостью за то, что та унимает раздражение Омамы, но отчего-то на сердце сделалось тоскливо. Неужели она вправду считает, что я не заслуживаю похвалы?

На следующее утро Омама прислала за мной.

Сидит она на диване, в окружении прекрасных вещей — драгоценных резных фигурок из камня и дерева, тонких муравленых ваз, финифтяных сосудов и вышитых занавесей, служанки суетятся вокруг, заканчивая подводить ей брови и укладывать волосы... Казалось, она сама превращается в произведение искусства.

Сесть она меня не пригласила, и я осталась стоять.

— Вот что я решила, девочка, — сказала она. — Ты слишком много времени проводишь одна либо с братом. Отныне каждое утро будешь приходить ко мне. Будешь читать мне вслух и совершенствоваться в искусстве вышивания — пока что ты владеешь им из рук вон плохо. Если нет гостей, будешь со мной и обедать, а после обеда, когда я подремлю, наблюдать, как я веду дела. Пора тебе узнать, как семья зарабатывает деньги: ведь ты ни аза не смыслишь в торговле, в выдаче займов — то есть, ничего не знаешь о власти. Не знаешь жизни. Пора начинать познавать мир.

У меня голова пошла кругом, рот сам собою раскрылся, но я не проронила ни звука — и, наверное, к лучшему. Пока что ее планы не оставляли мне времени ни для учебы, ни для музыкальных упражнений — разве что в те часы, когда она спит. А что до ведения дел...

— Закрой рот, девочка, ты похожа на фаршированную форель. А теперь скажи: благодарю вас, Омама. Не каждой девочке выпадает в жизни такая возможность.

— Благодарю вас, Омама, — повторила я, точно попугай, а сердце от страха так и бьется! — Но как же отец? Конечно же, он мог бы поучить меня вести дела.

— А-а...

Взглянув в зеркало, бабка нахмурилась и покачала головой.

— Да не фиолетовую накладку, идиотка! — крикнула она державшей его служанке.

Служанка покраснела, но Омама и не заметила этого, будто способностью чувствовать во всем мире обладала только она одна.

— Твой отец сейчас очень занят, — ответила она мне. — Теперь у него очень ответственная должность, и он не может растрачивать время на тебя.

— Но отец учил меня всю жизнь!

Это с моей стороны было слишком. С Омамой не спорят.

— Чему учил? — взорвалась она, шипя и плюясь, будто огонь в печи. — Непочтительности? Или безделью? Или даром тратить время на бессмысленные пустяки, на мотов и вульгарных ремесленников вроде подзаборной семейки твоей мамаши? Посмотри на себя! Страшна, как грех, как вчерашняя плесень! Стоишь тут, разинув рот, будто рыба на берегу! Полюбуйтесь-ка на нее! — велела она служанкам. — Дети должны быть благословением, но мои, вроде этой — сущее проклятие! Конечно, чего еще ждать от рожденной на помойке! Купеческие дочери ему, видите ли, не по нраву пришлись, непременно надо было пойти против моей воли и жениться на девке из сточной канавы, а что из сточной канавы можно добыть, кроме отбросов?

— Вы даром тратите время, — донеслось от дверей.

Да, это он — мелодичный голос высокой иностранки, собирающей древности. Как она попала сюда? Ведь за ней не посылали!

— Простите, я, кажется, рановато? Мне так хотелось увидеть хрустальную черепаху. Но вместо этого я нахожу вас, рассерженную неблагодарной родней.

Омама язвительно рассмеялась.

— И тратящую время даром?

— Боюсь, да.

Гостья проникла в комнату, будто отголосок далекой песни. На этот раз она была одета по-нашему — в серый с зеленой искоркой халат, переливавшийся на каждом шагу, подпоясанный кушаком, расшитым узором из морских раковин. Ее пышные волосы были собраны в скромный узел и заколоты двумя длинными шпильками, также украшенными раковинами. Казалось, с ней влетел в комнату свежий прохладный бриз: я обнаружила, что снова могу дышать — пусть даже поношения в мой адрес продолжились.

— Дети рождаются для того, чтоб разбивать сердца родителей. Я и сама была точно такой же. Передать им свою мудрость — все равно, что камень насморком заразить.

Омама рассмеялась. Все в комнате перевели дух.

— Вот тут вы совершенно правы. Камень — в точности то, что у нее вместо мозгов.

— А чего вы еще ожидали? Девицы в юности — сущее проклятье, — пожав плечами, сказала иностранная гостья. Прозвучало это так, точно сама она — древняя старуха, не моложе Омамы, хотя до бабкиных лет ей было очень далеко. — К счастью, госпожа Светлый Феникс весьма красива, а это может уравновесить многие недостатки.

Вот тебе на! Сперва говорит, что я — сущее проклятье, а после начинает расхваливать. От удовольствия по коже побежали мурашки, несмотря на ужас перед тем, что ждало впереди. Захотелось крикнуть ей: «Стой! Молчи! Ты вот-вот разозлишь ее снова!» Пальцы едва заметно задрожали. Когда Омама начинает плеваться в меня ядом, остается одно: ждать, пока она не угомонится. Я научилась сдерживать слезы, что она ни скажи, но порой это так трудно...

— Женщины в нашем роду всегда росли красавицами, — самодовольно заявила Омама, поджав подведенные кармазинной помадой губы, точно проглотила что-то исключительно вкусное. — Жаль только, ноги у нее...

Омама полагала, что большие ступни приличествуют только крестьянкам. Правда, мои вовсе не так уж велики, однако я была рада, что сегодня надела самые красивые туфельки, расшитые цветами пиона.

— Сядь, девочка, не выставляй их всем нам напоказ.

Я опустилась на подушки напротив.

— Значит, достопочтенная гостья, вам прямо-таки не терпится взглянуть на мою черепаху? Амарант, — велела она служанке, — принеси хрустальную черепаху, да смотри, не вырони ее из своих медвежьих лап.

Еще одна служанка преклонила колени и разлила по тонким, почти прозрачным фарфоровым чашкам чай. Как только гостья собралась сделать глоток, бабка гневно выплеснула свой чай прямо на шелковые подушки.

— Вот дура набитая! — рявкнула она на бедную девушку. — Остатков ума лишилась? Подумать только — подает жасминовый чай до полудня!

Я подняла глаза, сочувственно взглянула на служанку, но та и не посмотрела в мою сторону.

— Откровенно говоря, — вздохнула Омама, — они глупеют с каждым годом. Даже не знаю, отчего они не могут справиться с таким простым делом, как следует.

Но наша гостья и глазом не повела — попросту промокнула разлитый чай носовым платком.

— Султану Уру подают жасминовый чай к завтраку, — заметила она, поигрывая рубином в ухе.

Уж не смеется ли она над нами? Нет, Омама так не думала и одобрительно закивала:

— Я слышала, он лишен вкуса во всем, кроме слоновой кости. Надеюсь, вы ничего из Уру не привезли?

— Разве что одну-две вещицы, — невозмутимо ответила торговка. — Думаю, до ваших стандартов им далеко, но, если желаете, могу показать.

Я чувствовала себя мячиком в игре двух тигриц. Что выкинет эта странная женщина в следующую минуту? Нравлюсь я ей, или нет? И отчего меня это заботит? Конечно же, она просто старается добиться бабкина расположения. Она ведь торговка, а Омама богата. Может, рыжеволосая иностранка хочет что-то продать ей. Может, надеется купить хрустальную черепаху и думает, будто лесть сделает бабку сговорчивее. Интересно, заметила ли Омама рубин, поблескивающий в ухе гостьи? Камень сам по себе невелик, но цветом безупречен. Может, эта странная женщина затем и крутит его в руках так часто, чтоб спрятать от Омамы — а то вдруг та позавидует?

В комнату вошла Амарант с хрустальной черепахой на шелковой подушке. Гостья бросила на нее вожделеющий взгляд.

— Вы позволите?

Взяв черепаху в руки, она принялась рассматривать ее на свет.

— Великолепно. Без единого изъяна, как вы и говорили. Одно из фамильных сокровищ?

Блестящий от лака коготь Омамы потянулся к черепахе и легонько стукнул ее по панцирю.

— Ее сработал настоящий художник. Обратите внимание на изгиб — почти правильный купол.

— М-м... да. И работа, я бы сказала, очень древняя.

— Еще какая древняя, достопочтенная гостья. Вам она нравится?

— Как она может не нравиться? Позвольте-ка еще раз...

Вновь поднеся черепаху к глазам, она погладила хрусталь тонким, сужающимся к концу пальцем. Ногти ее были острижены коротко, как у мальчишки.

— Говорят, черепаха живет тысячу лет и с каждым годом набирается мудрости. Владеть такой вещью... Несомненно, ее владелец должен быть счастлив, да и проживет много более отпущенного срока. Как же вам с ней повезло!

— Вовсе нет, — порывисто возразила Омама. — Спору нет, вещь прекрасна, но для меня она — истинное проклятье.

Торговка с заинтересованным видом подалась вперед. Может, эта торговля за черепаху и есть то самое «ведение дел», которому я должна учиться?

— Да, истинное проклятье. Муж подарил мне ее совсем незадолго до смерти.

— Как это прискорбно. Такая прекрасная вещь — и служит напоминанием о столь великом горе...

Омама горделиво выпрямилась и расправила плечи.

— В самом деле, прискорбно. Но я и горе — давние друзья.

— Какое мужество, — восхитилась гостья. — Подумать только: жить с такими воспоминаниями!..

Омама положила черепаху на колени и погладила ее, как котенка.

— Порой я подумываю избавиться от нее. Вы правы: цену за нее дадут немалую. Уверена, она стоит вдесятеро против того, что за нее было заплачено. Но тут же думаю: нет, эта вещь должна остаться в семье.

— И, вероятно, перейти к вашей прекрасной внучке?

— Возможно, — хмыкнула Омама. — Если я останусь ею довольна.

— По крайней мере, вы положили много сил на то, чтоб сделать из нее изрядного музыканта.

— Хотите, госпожа Феникс сыграет вам еще раз? — Бабка хлопнула в ладоши. — Лютик! Подать сюда инструмент госпожи Феникс!

Ни одна из служанок даже не шелохнулась.

— Я сказала: Лютик!

Самая юная из служанок с трепетом склонилась перед ней.

— Лютик вы уволили в прошлом году, госпожа. А я — Золотарник.

— Я знаю, кто ты есть! Память меня еще не подводит.

Золотарник принесла гучжэн и хотела было развернуть его, но этого я не позволяю никому. Гучжэн был завернут в ткань, подаренную мне бабушкой-ткачихой, когда умерла мать и мне пришлось оставить ее дом. В древнюю ткань, предшественницу тех узоров, которыми славятся бабушка и ее сестры. Плетение ее тонко, но, если вглядеться, видны в нем и тучи, и журавли, и пики гор.

— Твое будущее — не в ткацком ремесле наподобие этого, — сказала мне на прощанье мать матери, — но пусть эта ткань сбережет твой любимый инструмент.

И эта ткань берегла мой гучжэн, а еще до сих пор хранила в глубине складок запахи дома, в котором я родилась и выросла.

Я заиграла «Девичьи капризы» со всеми ее вариациями. Если уйти, погрузиться поглубже в музыку, можно забыть о том, что происходит вокруг — даже о двух тигрицах, играющих мною, как мячиком, пусть мне и ясно, что их игры добром не кончатся. Если эта иностранка жестока, то не преминет причинить мне боль. А если добра, за нее это сделает бабка. Не стоит об этом думать. Уж лучше думать о музыке.

Зная мелодию назубок, я украдкой поглядывала вокруг сквозь ресницы. Омама хмуро глядела в чайную чашку. Гостья развалилась на подушках, расслабилась от удовольствия, откинула рыжую голову назад, отчего ее длинная шея вытянулась, словно нежная мелодия. Однако слушала она внимательно, если судить по морщинке между бровей.

— О, это действительно стоит дальней дороги! — вздохнула она и впервые обратилась прямо ко мне: — Скажи, как такой юной девочке удалось научиться так прекрасно играть?

— Это же просто пустяк.

— Нет, не пустяк. Подобное искусство — отнюдь не пустяк. Твое мастерство нельзя не оценить по достоинству. Как называется эта песня?

— «Девичьи капризы».

— Что ж, это многое объясняет. Надежды, мечты и желания юной девицы, лед и пламень, сила и беспомощность, и все это — в одном и том же сердце... ведь это и есть «капризы», не так ли?

— Да, — выдохнула я.

— В душе ты переживаешь все это сама, и будишь воспоминания об этом в моей душе. Искусство для того и нужно, чтоб пробуждать нашу память, верно?

— Моей памяти музыка не нужна, — сказала Омама с холодным смешком. — Моя память и так безупречна.

— О, что вы, госпожа, все мы порой забываем то об одном, то о другом. Годы бегут чередой, накладываются друг на друга, и каждый приносит с собой столько воспоминаний, что поди уследи. Нетрудно и забыть кое о чем, разве нет?

— Моя память безупречна, — еще раз проскрежетала Омама. — Разве вы не знаете сказки о Бессмертной Черепахе с Благословенных Островов? Если поймаешь ее, сто лет бурной молодости тебе обеспечены.

Тут ее пальцы в самом деле сомкнулись вокруг черепахи, будто прутья клетки, унизанные драгоценностями.

— И вправду, — любезно согласилась гостья, — резьба так тонка, словно это — одна из Бессмертных, обратившаяся в хрусталь. Вы согласны со мной, госпожа Феникс?

Прежде чем я успела ответить, Омама презрительно фыркнула.

— Я вас умоляю! Светлый Феникс слепа и глуха к искусству — к красоте любого рода!

— Но как же девочка может жить здесь, в самом средоточии красоты, и не чувствовать ее?

«Я чувствую! — захотелось сказать мне. — Я понимаю красоту, я только ей и живу! Не слушайте ее!»

— Понятия не имею, но вот, поди ж ты. Она годна лишь на то, чтобы слоняться по дому да на струнах бренчать. Совсем не знает жизни. Учу-учу ее практичности, но толку...

— О, нет, — сказала иностранка, изящно покачивая головой. — Ей никогда не стать практичной. Она не такова, как мы. Мечтательница, творец — вот кто она такая. Способна радовать взор и слух — да, но не более.

Рука сама собой взлетела к груди, как будто затем, чтоб удержать рвущееся наружу сердце. Как писал поэт, «жестокие слова из уст друзей способны резать стекла, как алмазы; блестящие, они терзают душу». Но ведь эта женщина мне не друг — отчего же ее слова так больно ранят?

— А что до Черепахи с Благословенных Островов, — продолжала она. — Многие — люди практичные, знающие жизнь, вроде нас с вами — только посмеиваются над подобными сказками. И даже над поверьями, будто ваши ткачихи вплетают в ткань волшебство. Они говорят, что только невежды имеют привычку принимать художников, поэтов и музыкантов за волшебников, за чудотворцев, непостижимых уму обычных людей. Посмеивалась над всем этим и я... до одного случая. Конечно же, я слышала о Бессмертной Черепахе, кто же о ней не слышал. Слышала... а однажды увидела своими глазами.

Острые глазки Омамы так и вспыхнули.

— Увидели? Как же это? Где?

— Я много лет плавала по морям. Некоторые говорят, будто даже в моих глазах навсегда застыло отражение морских волн. Но подобные путешествия не всегда заканчиваются удачей. Однажды, давным-давно, я угодила в шторм такой силы, что мой корабль отправился на дно. Борясь с волнами, я добралась до острова. И там, в жемчужном зареве рассвета, изнывающая от жажды, страдающая от ран, открыла глаза и увидела такое... — Она устремила взгляд вдаль, словно вновь видя перед собой открывшееся зрелище, и повертела рубин в ухе. — Берег, а на берегу — черепахи. Казалось, их вокруг сотни. Ползали они очень неторопливо. Стоишь, смотришь на черепаху и думаешь, будто она остается на месте, и только заметив следы в песке, понимаешь: на самом-то деле она движется.

— Отчего же они были так медлительны? От старости?

— Вовсе нет. Скорее, из мудрости. Долгое время я наблюдала за ними. Они позволили мне остаться в живых, как будто были наделены не только мудростью, но и состраданием.

Бабка задумчиво закивала.

— Мудрость нетороплива, так?

Гостья с притворной скромностью опустила веки.

— Может, даже более, чем старость.

Омама резко взглянула на нее.

— Сколько вам лет, вы сказали?

— Об этом я не говорила ни слова.

— И где же находится этот ваш остров?

— Никто не знает.

— Но вас ведь спасли.

— Меня подобрали в море. Отчаявшись дождаться помощи, я построила плот и отдалась на милость волн. И многие недели, а то и месяцы, дрейфовала в море, питаясь одним только... черепашьим мясом.

— Сколько?

— Может, десять, а может, двадцать...

— Нет. Сколько вы за него хотите?

Я не поверила собственным ушам. Омама желает купить волшебное черепашье мясо? Да так неудержимо, что даже забыла о своем обычном лукавстве? Как будто, увидев прямо перед собой средство от старости, не желает терять ни минуты... Ну и ну!

Гостья достала из сумочки салфетку и развернула ее. Внутри оказалось что-то вроде кусочка кожи.

— Подобным вещам нет цены, — сказала она. — Но вам, любезная хозяйка, я отдам это даром. За прекрасную музыку вашей милой внучки. Мне так радостно видеть ее нежное юное лицо, а ее искусство вернуло мне молодость вернее всякого волшебства.

Я затаила дух. Что может за этим последовать, даже вообразить было жутко. Но Омама только едко улыбнулась.

— Я очень рада, что музыка доставила вам удовольствие.

— О да, и немалое.

— Дорогая, — ядовито сказала Омама, повернувшись ко мне, — наша достопочтенная гостья невероятно щедра на похвалы. Совсем не по твоим ничтожным достоинствам. В благодарность за это мы просто обязаны поднести ей столь же щедрый подарок.

— Это совсем ни к чему, — возразила гостья.

Но я-то видела, я-то чувствовала: внутренне она подобралась, точно кошка на охоте, а взгляд ее намертво прикован к сверкающей хрусталем черепахе на шелковой подушке. Ах ты, пройдоха! Понятно, до меня ей и дела нет.

Со всей возможной грацией опустившись на колени, я потянулась за хрустальной черепахой, но окрик Омамы остановил меня, словно удар бича.

— Нет, дорогая! Подарок должен быть сделан от всего сердца, иначе грош ему цена.

В этот-то миг мы обе и поняли, к чему она клонит. На лице иностранки отразилось едва ли не комическое изумление и замешательство. Выходит, не слишком-то хорошо она умеет скрывать чувства. А вот я своих чувств не выдала — только говорить не могла, опасаясь, как бы голос не дрогнул. Да, Омама видела меня насквозь. Я поклонилась иностранке так низко, что мои волосы коснулись подушки у ее ног. «Вот что выходит, когда пытаешься перехитрить бабку, — хотелось мне сказать ей. — Вот чем кончаются все попытки обвести Омаму вокруг пальца. Тебе, прекрасная иноземка с глазами, зелеными, как трава, и волосами, рыжими, как лисий хвост, со сладким голосом и ранящими, точно бритвы, словами, в жизни с ней не сравниться. А уж мне — тем более».

— Ну же, дитя мое, — липким, тягучим, как мед, голоском протянула Омама. — Гостья была к тебе так щедра. Ты должна научиться отвечать щедростью на щедрость.

Не в силах совладать с легкой дрожью в пальцах, я подняла гучжэн и протянула его иностранке. Та приняла инструмент — неловко, неуверенно, будто человек, впервые берущий на руки младенца и опасающийся его уронить.

— Но такой прекрасный инструмент нужно во что-то завернуть, — с запинкой пробормотала она, пытаясь обернуть гучжэн концом кушака, что, конечно же, выглядело просто смешно.

Только после этого я заметила, что наматываю на ладонь ткань бабушки, а горы и журавли словно гоняются друг за дружкой среди облаков. По знаку Омамы я медленно размотала ее и осторожно завернула в нее гучжэн. Омама удовлетворенно кивнула, а я поклонилась и направилась к дверям, отыскивая путь вслепую, по памяти, потому что глаза застилали слезы.

— Может быть, тысячу лет я и не проживу, — донеслись до меня слова бабки, — но мудрости на то, чтоб оценить сокровище, мне хватает. Еще чаю, достопочтенная гостья? Ну и ну! Да это черепашье мясо на вкус — что твоя башмачная кожа!

Я сидела в своей комнате — молча, даже не шевелясь. Ничего не ела, ничего не пила. Вот бы здесь, не сходя с места, и умереть! Час от часу, крупица за крупицей, меня принуждали расставаться с самой собой, и это будет продолжаться, пока от меня не останется только печальная дама в роскошных одеждах посреди огромной кучи вышитых туфелек, под которыми не так заметны слишком большие ступни. Если повезет выдадут меня замуж за какого-нибудь видного сановника, если нет — так и останусь при Омаме до самой ее смерти. «Или пока не убью ее», — шепнул голосок в глубине души. Но это, конечно, вздор. Да, я мечтала о славе, но не о славе убийцы, а желая попасть в книги, никак не имела в виду реестров жутких трагедий и нечестивых поступков. Мне хотелось совсем другого.

О том, что я чувствовала, сложено много стихов со множеством образов: тут и слезы, пятнающие шелк, и горечь утраты, и душевная пустота, которой ничем не заполнить. Но во всех этих образах имеется особая привлекательность, своеобразная красота. А я ничего подобного не ощущала. Ничего, кроме безмерной усталости да смертной тоски. Странная торговка наверняка уже отбыла восвояси, не прислав ни прощального подарка, ни хоть записки с благодарностью.

В мое окно заглянула луна — тихонько, словно вор. Только какой же вор оставил бы у меня на коленях слиток серебра?

И вдруг на этот серебряный слиток упал камешек. Маленький шероховатый кусочек щебня. А за ним — еще один. Подняв взгляд, я увидела за окном изящную руку с коротко, по-мальчишески, остриженными ногтями.

— Тс-с-с! — шепнула странная гостья. — Выйди ко мне.

Я последовала на голос, в залитый луной сад.

— Ну, вот и ты, — сказала иностранка. Лицо ее белело в темноте, волосы в свете луны — цвета запекшейся крови. — Узнать, какое из окон твое, стоило мне целого состояния. Что ж, прекрасно. Я хотела сказать тебе спасибо.

— Меня благодарить ни к чему.

Гостья подступила ближе, и я не стала отворачиваться. Причинить мне еще большую боль она не могла. Она уже забрала себе то, что я любила больше всего на свете.

— Сначала погляди, какой будет моя благодарность. Ты проявила невероятную щедрость.

— Не по собственной воле.

Смотрит на меня гостья сверху вниз; взгляд ее долог и жесток. И я подняла взгляд, гляжу в ее глаза, зеленые, как речная трава.

— Твоя бабка, знаешь ли, дура. Ей не по силам лишить тебя твоего искусства, как этой дурацкой черепахе не по силам уберечь ее от смерти.

— Но ты же сама хотела заполучить эту «дурацкую черепаху»!

— Вот как ты подумала? Нет. Я хотела заполучить кое-что другое.

— Что?

— Поцелуй меня — и узнаешь.

Я запрокинула голову. От ее дыхания повеяло сладким ароматом миндаля. А когда она поцеловала меня... Нет, это ничуть не напоминало музыку. Ее поцелуй был похож лишь на себя самого. Казалось, в этот миг у меня появилась новая часть тела, о которой я прежде даже не подозревала, сделав доступным совершенно новый вид искусства, только и ждущий, когда я им овладею.

— Вот так, — промурлыкала гостья. — Я забрала себе самое ценное в ее доме, а она об этом даже не знает! А для тебя, милая девочка, у меня кое-что есть.

Я ожидала какого-нибудь медальона или колечка, но она отвернулась к скамье за спиной и подняла с нее что-то большое. В свете луны блеснули струны моего гучжэна.

— Держи.

Я прижала гучжэн к груди — крепко, точно собственную душу.

— Ткань, — сказала я. — Он был завернут в ткань.

— Ах, ткань, — протянула она. — Боюсь, ее я должна оставить себе.

Я изумленно уставилась на нее.

— Ну же, Светлый Феникс, пораскинь мозгами. Ради чего я, по-твоему, пустилась на все эти хлопоты?

Однако я все равно ничего не могла понять.

— Ты же знаешь эту старую каргу. Ей всегда и всего не хватает! Еще бы: ничто на свете не может насытить ее ничтожную жадную душу. Стоило бы мне чего-нибудь захотеть, она ни за что бы не продала этой вещи: как только я ее захочу, ей в тот же миг расхочется с ней расставаться. Добыть то, за чем я явилась, можно было только одним путем — устроить так, чтобы она поднесла мне это в подарок.

— Так ты приехала за тканью моей второй бабушки?

— Выходит, ты вправду не знаешь, что это? Такие ткани хранятся в семьях, переходя от поколения к поколению, и почти никогда не покидают этого острова. Вот это, дитя мое, настоящая диковина — прекрасная, древняя и, может быть, даже волшебная, если знать, как с ней обращаться. Я, к сожалению, не знаю. Но на свете есть те, кто знает, или думает, будто знает. Они отдадут за подобную ткань многое, если будут уверены, что она передана мне по доброй воле и сохранила свое волшебство.

— Но ткань принадлежала мне, а не ей. Не ей бы ее и дарить.

Вынув мою ткань из широкого рукава халата, гостья расправила ее, накинула на плечи, закуталась в краски и запахи прошлого, и я словно бы увидела ее глазами себя — совсем юную девчонку: черные волосы блестят, как эбеновое дерево, горячие от поцелуя губы влажны и чуть приоткрыты, а между ними поблескивает жемчуг зубов, и даже глаза блестят алмазами от навернувшихся слез.

— Ты подаришь мне эту ткань? — спросила она.

— Нет.

— Так, может, продашь?

Я вспомнила о том, что уже получила от нее в дар, и меня с головой накрыла мучительная тяга к ней — к ее поцелуям, к ее свободе...

— Возьми меня с собой, — прошептала я. — Пожалуйста.

— Нет. Рано. Ты еще слишком мала для такой свободы.

— Такова цена.

Но она сбросила с плеч тонкую ткань и принялась сворачивать ее. Сейчас она уйдет и оставит меня ни с чем...

— Постой, — сказала я. — Подожди. Тогда мне нужны три желания. Исполни их, и ткань твоя.

— Говори.

— Во-первых, назови свое имя.

— Джессика. А полностью — Джессика Кампион.

— Что оно означает?

— На моем языке? Честно говоря, ничего. Кампион[2] — это какой-то цветок, но рожденные в нашей стране сохраняют родовое имя отца. Я, как и ты, дочь знатного рода. Но оставила дом и родных, чтобы заняться тем, что мне по нраву.

— Это первое.

— А второе?

Я покраснела, но все же сказала:

— Прядь твоих волос.

В волосах заключены сила и дух человека. Однако она вынула из пояса крохотные серебристые ножнички, срезала с темени длинную прядь и обмотала ею мои пальцы, а я крепко сжала кулак.

— И третье?..

— А третье — обещание. Дай слово вернуться.

— Откуда тебе знать, сдержу ли я его? — с легкой насмешкой сказала она.

— Ты оставишь мне в залог кое-что ценное.

Она улыбнулась так, что крохотные морщинки в уголках ее глаз пустились в пляс. Сколько же ей лет? Наверное, лет на десять больше, чем мне, только лицо закалилось под солнцем и морскими ветрами...

— Залог любви? — фыркнула она.

— Нет, Джессика Кампион. — Произносить ее имя оказалось приятно: от этого я чувствовала власть над ней. — Не забывай: я ведь дочь купеческого рода. Я возьму в залог нечто реальное — вещь, которой ты дорожишь настолько, что непременно вернешься за ней. Как насчет драгоценного камня из твоего уха?

Гостья вскинула руку вверх.

— Ах, это? Он стоит немногого — ничтожную долю цены твоего гучжэна, не говоря об этой ткани...

— Вот потому, Джессика Кампион, я и беру его в залог.

— Вот как? — холодно, с легким недовольством хмыкнула она.

Но к этому я привыкла и отступаться не собиралась.

— Ты то и дело трогаешь его, — сказала я, — всякий раз, как крепко о чем-то задумаешься. И, сдается мне, не пожелаешь расставаться с ним надолго.

Озаренное луной лицо гостьи расплылось в улыбке.

— Вот негодница! — сказала она. — Я вижу, ты быстро учишься. Ладно, возьми. Но будь с ним осторожна — это один из наших фамильных рубинов. Я не посмею вернуться домой без него.

Выходит, и у нее есть своя Омама?

Я протянула к ней руку — ту, с прядью ее волос на пальцах — и коснулась ее щеки. Какая теплая... Она склонила голову, ткнулась носом в мое лицо, коснулась губами губ... Поцелуев было так много, что я потеряла им счет.

— Вот твое обещание и скреплено, — сказала я, наконец-то переведя дух. — Смотри, не мешкай с возвращением.

— Ты и оглянуться не успеешь.

Я сложила ткань, сунула сверток в ее рукав, и она тенью выскользнула из сада, унося с собой мое прошлое. Но это меня не печалило. Взамен я получила будущее.


-----

[1] Гучжэн – традиционный китайский струнный щипковый музыкальный инструмент, родственный цитре. – Примеч. ред.

[2] Кампион (англ. campion) – смолевка, род цветочных растений семейства гвоздичные.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг