Элси Чэпмен

Пуля-бабочка

После последней болезни и медленного выздоровления они все скучали и не находили себе места, и Лян в конце концов проиграл пари.

Он закутался в накидку, потом в шарф с капюшоном и тяжелой бахромой на концах, закрыв большую часть лица. Накидка и шарф, украденные на складе забытых вещей отделения, некогда принадлежали девушке и отлично подходили для маскировки.

— Если меня поймают, вы все попадетесь вместе со мной, — сказал он, направляясь к двери. Он надеялся, что его походка не выдает его — он двигался так же грациозно, как старые боевые танки города Шанъюй, которые армия уже не использовала, по веской причине.

Вэй усмехнулся; он сидел, опираясь спиной на подушки на своей койке в противоположном конце комнаты.

— Тебя не поймают, телосложение тебя не может выдать. Слишком уж ты миловидный, мошенник.

Все, кого они знали, были худыми, как жители страны, в которой много десятилетий шла гражданская война и жители которой часто голодали. Однако из-за узких костей Лян выглядел скорее изящным, чем исхудавшим. И то ли случайно, то ли из-за лени он отрастил такие длинные черные волосы, что можно было заплести их в косу, которая падала на его плечо. Его сестра, он знал это, одобрила бы это — она сама носила такую косу.

Тао прищурился, глядя на Ляна со своей кровати, осмотрел его и наконец кивнул, удовлетворившись увиденным.

— Ты, возможно, попадешь в историю, если ухитришься пробраться внутрь, но не забудь вернуться сюда вовремя, к медосмотру.

— Не волнуйся, — ответил Лян. Они все должны были ежедневно два раза дистанционно связываться с лабораторией через медицинские мониторы в их комнате, утром и вечером. В промежутке пациентам полагалось лежать на своих постелях и ничего не делать.

— Будем надеяться, что никто не зайдет и не устроит неожиданного визуального осмотра, — сказал Чэнь с верхней койки, перебирая свои таблетки.

Вэй фыркнул, прикрываясь книгой, которую читал на нижней койке.

— Лаборатория слишком занята реальными пациентами, которыми занимается теперь вместо нас, ведь наши симптомы вряд ли так уж опасны.

— Это правда, — согласился Тао. — А если кто-то и появится, Лян, тебе просто придется как раз оказаться в туалете из-за плохой еды.

Лян открыл дверь их комнаты.

— В это нетрудно поверить, учитывая то, что я все еще физически не восстановился, правильно?

— И еще мы хотим получить сувениры, — выражение лица Чэня было насмешливым, но в голосе звучал вызов. — Чтобы доказать, что ты там действительно был.

Лян вышел в коридор отделения для выздоравливающих.

— Ладно, я сегодня вечером вернусь — со свежей пулей для каждого из вас.


Возле городского оружейного завода он догнал группу девушек, идущих к входу. Дежурный охранник скользнул взглядом по Ляну — накидка и шарф, длинная коса, медицинская маска, закрывающая рот, — не заметил ничего неожиданного и жестом пригласил войти в металлические ворота.

Этот момент должен был оказать на него сильное влияние, должен был потрясти его. В конце концов, прежде ни один парень никогда не входил в помещение оружейного завода.

Парней берегли для действий на открытой местности, на улицах, на полях, на речных берегах. Они должны были охранять длинную ограду из колючей проволоки, отмечающую внешние границы воюющего города, пределы той территории, которую он отказывался уступить соседям. Командиры армии Шанъюй давно уже решили, что парней, с их большими руками и крепким телосложением, лучше всего использовать для того, чтобы стрелять из оружия, а не производить его. «Самые сильные яды, — говорили они, — становятся только сильнее от правильного применения». Командиры решили, что девушкам, — у которых пальцы более тонкие и гибкие, а тела лучше подходят для работы у медленно движущихся конвейеров оружейного завода, — будет поручена скучная работа производства оружия до тех пор, пока им тоже не придется стать солдатами города Шанъюй.

Но когда Лян стоял там и впитывал столько впечатлений от оружейного завода, сколько мог, и так быстро, как мог: длинные извивы рабочих столов, клетки черных стальных полок, стеллажи и шипящие трубы; висящие громкоговорители, из которых неслось жужжание непонятных инструкций; воздух, пахнущий бесконечным трудом, пропитанными смазкой вращающимися деталями, грязным полом, совершенно плоским, утоптанным сотнями ног рабочих, — он осознал, что ощущает разочарование.

Это было сердце войска Шанъюй, где впервые начал биться пульс всех его вооружений, — разве это место не должно вызывать больше... гордости? Подавлять, внушать благоговение, даже быть величественным? Вместо всего этого в стенах завода чувствовалась некая усталость, это место устало от собственного назначения, от долга, перешедшего в усталость, потому что оно предчувствовало маячащие впереди годы войны. Лян гадал, поверят ли ему Вэй, и Тао, и Чэнь, когда он вернется и расскажет им об этом сегодня вечером.

«Командиры все время твердят нам, что мы так близки к окончанию войны, — думал он, остро сознавая, что его собственный отец — один из этих командиров, — что это почти конец, — но чей конец?»

Как раз в тот момент, когда он пытался подавить кашель, чья-то рука вдруг схватила его за локоть и повела вперед через комнату.

— Пойдем со мной, — со смешком произнес девичий голос ему в ухо, — раз уж ты все равно просто стоишь тут. Это значит, ты новенькая, и я спасаю тебя, не то тебя поставят либо к плавильным печам, либо к изложницам, где все обжигают пальцы. Металл для пуль обжигает как лед, если ты сможешь в это поверить.

Лян оказался возле одного из рабочих столов. Он смотрел, как девочка-подросток — черные волосы на голове уложены в густой блестящий виток, золотистая кожа в веснушках, рот без маски, накрашенный ярко-красной помадой — показывает ему, как укладывать зажигательные бомбы размером с плоды личи в пачки, которые потом отправят на пункт маркировки. Ее руки в перчатках-митенках сновали ловко, как птичьи крылышки, и так уверенно, что собственные пальцы показались юноше очень неуклюжими. Они казались бы ему неуклюжими, даже если бы его суставы не были еще слегка воспалены после недавней болезни. Ее голос звучал мелодично, плавно и терпеливо. В уголках сильно раскосых глаз собирались морщинки, когда она бросала взгляд на его лицо, и ему становилось еще труднее сосредоточиться, а нервы у него и так были на пределе.

— Фокус! — не раз орал ему в лицо его командир, и его слюна туманом повисала между их лицами. — Фокус определяет вашу мишень! Отсутствие фокуса делает вас мишенью!

Лян уже понял одно: в тысячу раз приятнее, когда перед тобой стоит эта девушка, а не их командир.

— Меня зовут Чжу, — сказала она ему, пока они работали у стола бок о бок.

— А я — Линь, — солгал он. Он уложил еще несколько бомб, стараясь скрывать негнущиеся пальцы. Лян подавил вспышку раздражения — от него не укрылась ирония того, что его руки восстанавливаются последними, хотя в них он больше всего и нуждается.

— Сколько тебе еще осталось времени здесь? — спросила она. — Мне шестнадцать, так что остался всего год. Потом меня ждет открытая местность, или участок ограды, и меня вооружат теми же пулями, которые, вероятно, я сама отлила для себя вот здесь, на оружейном заводе, — Чжу улыбнулась, и Лян почувствовал где-то в груди барабанный бой, который пытался найти свой собственный ритм.

— Мне тоже шестнадцать, — сказал он. — Значит, то же самое. Еще один год, — на самом деле ему назначат пост, как только армейские врачи сочтут его годным сражаться.

Еще одна улыбка алых губ, и бомба чуть не выпала из его руки.

— Ох, — Чжу быстро подхватила бомбу на краю стола, чтобы та не скатилась вниз, и сунула ее ему в ладонь. Она снова заморгала своими темными глазами, и Лян выругал свой пульс за то, что тот пропустил удар. Годы тренировок, обучения военному делу, и только эти последние месяцы выздоровления остались до того, как ему определят пост — меньше всего ему нужно стремиться получше узнать эту девушку.

— Если тебе так хочется увидеть огонь, — она взяла его за руку и повела прочь от их стола, где осталось еще много бомб, — тогда я была не права, что не пустила тебя туда.


Лян вернулся в отделение для выздоравливающих. Его коса распустилась и падала спутанными прядями, он кутался в украденную накидку и шарф от вечернего ветра ранней весны.

Окружающую его ночную тьму освещали далекие вспышки выстрелов. Воздух был наполнен зловонным дымом.

В его мыслях была Чжу.

В его кармане — смерть.

Их пальцы покраснели от ожогов, как она и предупреждала, но они все же наловили серебряных пуль, когда те вылетали из своих изложниц, уже пахнущие медью и кровью.

— Новейшее изобретение оружейников, — сообщила она ему. — Кокон, маскировка. Выпущенная пуля глубоко проникает в тело солдата, а затем раскрывается в виде бабочки. Представь себе, Линь, — металлические крылышки рубят на мелкие части сердце, или артерию, или легкое, а потом их обломки, вращаясь, вылетают из тела, — голос Чжу упал до шепота. — Это будет красиво и в то же время совершенно ужасно! — ее слова звучали просто, они не выражали ни чувств, ни мнений, ни осуждения — война не оставляла места для всего этого.

— Почему бабочка? — спросил он.

— Наверное, потому что бабочка считается символом свободы, — пуля в пальцах Чжу сверкала, когда она медленно вертела ее в мигающем свете завода. — И символом любви. Юной любви.

Лицо Ляна залилось краской, когда она подняла взгляд, и их глаза встретились.

— Конечно, так и есть.

Ее лицо погрустнело, как будто ей хотелось услышать другой ответ. Она пожала плечами, и на мгновение он увидел, как она будет выглядеть, когда состарится. Когда увянет от времени жизненных невзгод.

— Наверное, поэтому мы выбрали такое название, — сказала она. — Ведь какое значение имеют свобода и любовь, когда речь идет о войне, о нас, солдатах? Совсем никакого.

Когда он вошел в их палату в отделении для выздоравливающих, его друзья сели на своих постелях, отбросив в сторону книги, письма и карты, выкрикивая вопросы, требуя подробностей.

— Компьютеры?

— Роботы?

— Машины, такие проворные, что мы никак не можем проиграть эту войну, как нам все время твердят?

Лян вспомнил покрытые маслом поверхности, жаркое зловоние пламени. Он вспомнил о мрачном и неумолимом вращении тысяч механизмов и зубцов, огрубевшие от работы пальцы рук.

— Не совсем, — он выудил пули из кармана и бросил по одной своим друзьям. — Но, как обещано, сувениры — и доказательство.

Чэнь присвистнул, поднеся свою пулю к лампе и любуясь ее новеньким, почти жидким блеском.

— А девушки? — спросил он с ухмылкой.

Он уже был помолвлен с девушкой из Кецяо на юго-западе, семья которой владела большими участками сельских угодий в этом районе. Этот союз входил в планы командиров из Шанъюй, чтобы снова наладить импорт мяса. Но Чэню еще предстояло с ней познакомиться, он понятия не имел, как она выглядит, или какая она: соблюдение этой договоренности было его долгом перед семьей, и только.

Лян рассмеялся.

— Они там были.

— И что?

«И там была только одна девушка, о которой стоит говорить», — подумал он, падая на свою койку и внезапно перестав обращать внимание на свои больные суставы и свой маскировочный наряд, все еще висящий на нем.

— Я собираюсь вернуться туда.

Вэй поднял бровь, а Тао рассмеялся.

— Значит, еще на один день? — Чэнь бросил свою пулю в пустую чашку для лекарства, все еще стоящую рядом с его подушкой.

Лян кивнул головой.


Но еще один день превратился в два, потом в три дня. Потом в неделю.

Новые болезни пришли в город, их названия странно звучали, они накатывались на Шанъюй неумолимыми волнами и оседали в нем как ядовитая соль, выпаренная из таинственного, опасного моря: «синяя лихорадка», «онемение горла», «К3Л3». До отделения выздоравливающих доходили известия об учебных классах, где не умолкал кашель, подобный сильному ветру; об аптеках, где теперь продавали наполовину пустые баночки и пузырьки; о врачах, которые начали принимать в качестве платы только еду; о росте числа ограбленных ферм, лишившихся урожая и скота. Еще одна правда об их враждующем мире заключалась в том, что какую бы угрозу ни представляли друг для друга воюющие города, у всех были общие враги — болезни и голод, мучительно медленное производство лекарств и постоянная нехватка целебной, питательной еды. «Нас губит наша собственная плоть, наша собственная почва, — жаловались чиновники Шанъюй, — но мы все равно будем сражаться и за то, и за другое».

В семье Ляна жизнь текла как всегда. После того, как у его матери развилась постоянная лихорадка, его младшую сестру отдали в семью на севере; это был бартер: два месяца она трудилась у них на кухне в обмен на крошечную корзинку лекарства. Мать выздоровела за несколько дней и вернулась на свой пост полевого медика. Его отец согласился на временное перемирие с Юйчэн на западе: за год мира на этом отрезке границы старший брат Ляна должен был жениться на дочери одного из командиров Юйчэна. Их дети, если они появятся, пригодятся в качестве предмета будущего обмена.

В их палате Вэй выздоровел первым, потом Тао, а потом Чэнь. Один за другим они выписались, с интервалом в несколько дней, пока не остался один Лян. Новые больные с таким диагнозом не поступали — он и его друзья заболели в самом конце эпидемии, — и он остался без новых товарищей по палате, хотя остальные палаты в отделении были по-прежнему переполнены. Прощайте, чтение вслух отрывков из книг, карточные игры по правилам, которых никто не соблюдал, и беседы, продолжавшиеся еще долго после выключения света, беседы обо всем и ни о чем; здравствуйте, пушки, бомбы и все остальное, из чего состоит их солдатская жизнь.

Боль в суставах Ляна почти прошла, и ему надо было принимать меньше лекарств. Его кашель уже не был постоянным, а превратился в отдельные приступы, и он перестал носить медицинскую маску. Он научился плотнее заплетать волосы в косу. Одежда, украденная со склада потерянных вещей, испачкалась, поэтому он сходил туда за новой. Он продолжал обманывать стражников оружейного завода и камеры наблюдения и старался держаться подальше от всех девушек, кроме Чжу. Отсутствие подруг помогало ему сохранять тайну. И обеспечивало безопасность.

К тому времени, когда он осознал, что сама Чжу представляет опасность, прошло несколько недель, и было уже поздно. Ее не удивляла застенчивость новенькой, она решила, что такой уж у нее характер. Она хватала его за руку и проводила через все рабочие зоны оружейного завода, пока он не стал ориентироваться в них так же хорошо, как она. Она показала ему самые спокойные места во всем здании, где она любила обедать подальше от огней, жара и металла, — крохотные участки пространства, скрытые от глаз стражников и от камер. И пока они делили солдатский паек из грубого хлеба, жесткого мяса, или риса, в котором иногда попадались камни, о которые можно сломать зуб, если вовремя их не заметишь, — она постепенно рассказывала ему, кем была раньше.

— У меня есть сестра, она самая красивая в семье, и самая милая. Зато я получала лучшие оценки, пока мы учились в школе. Мама говорит, что у меня вспыльчивый характер. Я обычно просила подарить мне на день рождения мандарины, пока, наконец, не поняла, что прошу невозможного.

Лян тоже рассказывал о себе, насколько это возможно.

— У меня есть сестра и брат. Мои родители оба действуют на полях сражений. Позиции вдоль ограды самые опасные, но я думаю, я бы не слишком возражала — по крайней мере, перед тобой открывается вид дальше города. С тех пор, как я была маленькой, я не пробовала хурму, лонган и карамболу[1].

В конце концов, казалось, они обсудили почти все: слухи о том, что в Шэнчжоу на юге тайно укупоривают в бутылки возбудителей болезней, чтобы в будущем использовать их в качестве оружия; что давно уже непрочное перемирие Шанъюй с Юйао на востоке вот-вот рухнет; как до того, как они умрут, каждый из них хочет увидеть звезду, не окутанную дымом пушечного выстрела, съесть пригоршню настоящего сахара, и по-настоящему крепко уснуть. Пока их пальцы не переставая двигались, выполняя работу под закопченным потолком оружейного завода — над бесконечно извивающимися конвейерами, рядом с топками, отбрасывающими пляшущие тени на их руки, — она прикасалась к нему, случайно, потом доверчиво, заставляя его кровь петь от ее близости.

Она завладела им, как лихорадка.

В конце каждого рабочего дня Лян возвращался обратно в отделение для выздоравливающих, и голова его была полна ее мыслей, ее идей и аромата, а его язык ощущал ее вкус, когда он воображал звук ее голоса, чтобы он не покинул его.

Вот так это и произошло. В процессе заливки, отливки, формовки тысяч пуль-бабочек, в те дни, когда их руки работали вместе и рядом, он влюбился в нее. А она и не подозревала, что девушка, которую, по ее словам, она любила как свою лучшую подругу, на самом деле была парнем.

И его начало снедать одновременно и желание все ей рассказать, и боязнь увидеть ее реакцию, и страх, что его разоблачит кто-нибудь другой на заводе. Потому что только одна вещь соперничала с уважением к старшим членам семьи — уважение к армии Шанъюй: попытка одурачить высшее командование каралась смертью.

За обман город повесил бы Ляна на высоком заборе из колючей проволоки и созвал уличных ворон на пир, чтобы граждане увидели и запомнили, что они в первую очередь солдаты, а в последнюю очередь — люди.

И все же...

Лян желал Чжу так сильно, что у него болело сердце, и это стало его игрой в мучение самого себя: он ронял намеки, говорил полуправду, хотел, чтобы она догадалась, кто он, и чтобы разоблачение больше не зависело от него. Стал ли он от этого трусом, ведь его учили смотреть в глаза врагу и улыбаться во время стрельбы?

Он нарисовал для нее пару уток-мандаринок. Его вечно обожженный палец неуклюже чертил линии на толстом слое серебряной пыли, скопившейся на поверхностях плавильной печи, на маленьких, похожих на снежные сугробах, образовавшихся на краях котлов и изложниц.

— Посмотри, это мы, — сказал он, закончив рисунок. Утки были китайским символом любви до гроба между мужчиной и женщиной, когда смерть одного означала неминуемую смерть другого.

— Только мы не пара в этом смысле, — улыбнулась Чжу, укладывая только что остывшие пули в пачки и отправляя их вниз по желобу для рассылки. — Но найди символ вечной дружбы, и тогда я нарисую его для тебя, Линь.

Лян сжал в ладони свежий металл, обжигая руку, но почти не почувствовал боли.

— А если я однажды проснусь парнем? — его голос стал более хриплым, чем следовало, и он откашлялся и заговорил громче. — Может, на меня кто-то наложит чары? Или если я влюблюсь? — «Как насчет этого, Чжу? Ты могла бы меня тогда полюбить?»

Она зашипела, так как тоже обожгла руку пулей. На глазах у нее выступили слезы, а раскаленный металл упал на землю.

— Парни или девушки, друзья или любовники, — прошептала Чжу, рассматривая свою ладонь, — это не имеет значения. Не забывай, что мы всего лишь солдаты здесь, в Шанъюй, а солдатам никогда не дано прийти в себя. Если их заколдовали, чары не должны разрушаться. Мы — только драконы, стерегущие ворота, нам приказали продолжать изрыгать огонь те, кто нас заколдовал.

Не успев ни о чем подумать, Лян взял ее руку и медленно прижался губами к ожогу. Она застыла, перестала дышать, и он почувствовал, как в ее мозгу проносятся вопросы: «Линь? Поцелуй? Что?», но не успел он заставить себя отпустить ее и отступить назад, как она внезапно обхватила его руку пальцами и крепко сжала.

— Обещай мне, Линь, — попросила она, — что где бы мы в конце концов ни оказались, мы останемся в живых на время, которого хватит, чтобы снова найти друг друга, и всегда будем подругами.

Он кивнул. Больше ему ничего не оставалось делать. У него сжалось горло, а кожа горела в том месте, где их руки соприкасались.

— Хорошо, — Чжу отпустила его руку с едва заметной улыбкой, от которой вокруг ее глаз не появилось ни одной морщинки. Ее глаза остались пустыми и слишком темными. И они оба опять принялись за работу.

Ляну казалось, что они странным образом заколдовали друг друга, и эти чары крепли с каждой пулей, вытряхнутой из изложницы, подхваченной и уложенной в патрон. Что они просили каждую серебряную бабочку, которую заключали в сияющий кокон, уснуть навеки, оставить им больше времени, и умоляли смерть подождать.


Затем Лян перестал кашлять. Его матери пришлось позвонить ему по старому домашнему интеркому, чтобы разбудить, так как он проспал входящее сообщение на своем медицинском мониторе. Как армейский врач, мать тоже получила эту новость из лаборатории одновременно с ним: он полностью выздоровел, и ему назначен пост на юге города, где он будет охранять участок земли, оголившийся после смерти недавно убитого солдата. Потом ему сообщат другие подробности, а пока он должен готовиться покинуть отделение для выздоравливающих.

В его ушах гремел гром, а сердце билось неровно, пока он ждал Чжу возле оружейного завода в тот вечер. Он чувствовал себя беззащитным — и даже не совсем здоровым, — так как холодный ветер конца лета продувал его старую футболку и джинсы, которые он только недавно начал снова носить; он не надевал ни то, ни другое за стенами палаты все те месяцы, пока выздоравливал и лежал в постели. Лян уже вернул всю украденную одежду, она снова лежала среди потерянных и никем не найденных вещей. Только его длинные, заплетенные в косу волосы еще сохранились — он планировал остричь их позже вечером. И все же он надеялся, что этого хватит, чтобы дать ему возможность открыть свою тайну раньше, чем его самого разоблачат.

Лян очень боялся разговора с Чжу, но хотел его больше всего.

Она вышла с завода, узел ее волос казался высокой короной из тьмы, она подняла свои ловкие руки, похожие на крылья птицы, чтобы заслонить рот, так как кашляла от пыли, потом опустила их и разгладила блузку на груди.

Он встретил ее на пути вверх по склону холма.

— Чжу!

Его сердце казалось ему осторожной птицей в полете.

Сквозь сумрак позднего вечера он смотрел, как она окинула взглядом его незнакомую одежду, не сочетающуюся с косой, как среагировала на неожиданно низкий голос. Ее взгляд стал растерянным.

— Линь?

Он сделал глубокий вдох и шагнул ближе. Чжу покраснела, ее дыхание стало слегка хриплым, и он медленно убрал волосы со своего лица.

— Меня зовут не Линь; мое настоящее имя — Лян.

— Нет, ты... — она заколебалась, ее ловкие руки сжались в кулаки и поспешно спрятались в карманах брюк. Под румянцем ее кожа показалась ему бледной, словно обнажившаяся кость. — Кто ты? Где была сегодня Линь? Она — девушка, а ты... ты...

— Я — это я, — повторил Лян тихо. Он удивлялся, что она не слышит стук его сердца — такой громкий, что от него должен изгибаться воздух вокруг них, словно от взрыва фугаса, вырезая темные круги в земле.

— Прости меня, я лгал. Я был болен и жил в палате для выздоравливающих. Я тайно пробрался на оружейный завод, переодетый девушкой... это было пари...

— Что? — Чжу покачала головой, в ее глазах еще виднелась растерянность, но уже нарастал гнев. — Пари?

— Я хотел рассказать тебе, но... Чжу, я уже не болен. А это значит, что мне придется уйти. Мне назначили пост, и...

— Все это было игрой... Ты... почему, Линь? — он слышал ее дыхание, оно было прерывистым. — Лян!

— Я собирался прийти только на один день, но потом встретил тебя, и... мне пришлось вернуться. Еще раз. И еще. Чжу, я люблю тебя. Я...

Она повернулась и убежала.

И Лян не мог ее винить.


Его мать перезвонила позже в тот вечер и сообщила остальные подробности, твердым тоном. Слушая, как она читает вслух по интеркому новые условия договора, он обводил невидящим взглядом почти пустую палату, чемодан рядом со своей кроватью, уже уложенный и готовый к отъезду.

Лян не думал, что это возможно: что его сердце, и так уже полное боли из-за Чжу, может болеть еще сильнее.

«Почему ты должен был стать тем погибшим на юге солдатом, Чэнь? И оставить девушку, которая была тебе обещана?»

— Лян, ты еще там? — внезапно голос его матери стал очень усталым, потеряв твердость. — Это неожиданно, я понимаю, ведь церемония запланирована на следующую неделю. Но этот союз будет выгоден обеим семьям, и нужно совершить обряд быстро.

— Конечно, — он также знал, что у него нет выбора, при любых обстоятельствах. Ради его семьи и ради Шанъюй он обязан не дрогнуть, сохранить лояльность. — Я выезжаю рано утром.

Стук в дверь раздался, как только он положил трубку. Когда он открыл дверь, то увидел Чжу, стоящую в коридоре. Он потерял дар речи, и все его мысли куда-то улетучились.

— Просто, чтобы ты знал — я тоже тебя люблю! — выпалила она. Ее полуночные глаза горели лихорадочным блеском, она рассмеялась, подойдя ближе. Она потрогала его только что остриженные волосы, обнажившийся затылок, обвила его руками. — Парень ты или девушка, Линь или Лян, я люблю именно тебя, понял? И мне это нравится.

Ее поцелуй пронзил его, заставил растаять. Лян молча умолял время остановиться, прижимаясь к ее рту губами.

Но время нельзя остановить, потому что война бы не остановилась. А он был солдатом.

Он медленно отстранился.

— Чжу, мы не можем.

Краска залила ее щеки.

— Все еще игра, Лян?

— Меня продали, — тихо произнес он, — меня женят на невесте друга, только что убитого на поле боя. Мой отец — командир, который контролировал первый брачный договор, и он договорился, что я женюсь вместо друга.

Чжу отступила назад, в коридор. У Ляна сжалось сердце.

— Нет, — шепнула она. — Разорви договор!

Они оба знали, что это невозможно, — в конце концов, именно для этого они были рождены. Солдаты — прежде всего.

— Я люблю тебя, Чжу, — его голос шуршал, как шелуха. — Всегда буду любить, что бы ни случилось.

Она начала отодвигаться, и ему захотелось рывком вернуть ее обратно, он хотел получить то, чего получить не мог.

— Лян, я... — ее раскрасневшиеся щеки были мокрыми, когда она повернулась и бросилась бежать. — Прощай!

Только когда прошло очень много мгновений после ее ухода, он смог опять пошевелиться.


В конце той же недели, в утро его свадьбы, — когда Юйао объявил конец перемирия с Шанъюй и пообещал немедленно начать вторжение, когда Лян поправлял перед зеркалом галстук из выцветшего шелка, когда-то принадлежавший его отцу, и старался не думать и ничего не чувствовать, — у его двери оставили письмо.

Чжу мертва.

Новая инфекция. Эта болезнь начиналась лихорадкой и заканчивалась тем, что плоть от прикосновения рассыпалась в пепел.

Болезнь убила ее так же быстро, как клинок.

Ее лучший друг должен знать, писали ее родители, передавая предсмертные слова дочери, чтобы ему не пришлось гадать. Она оставила ему записку, писали они, и Лян дрожащими руками вскрыл приложенное письмо и впитывал ее слова глазами, полными боли.

«Я люблю тебя, Лян.

Мы найдем друг друга снова, когда война закончится.

Бабочки не подчиняются гравитации, и, может быть, они способны так же не подчиниться смерти».

Мир закачался, когда образ Чжу, какой он видел ее в последний раз, — бледной под румянцем, со слишком блестящими глазами, — промелькнул перед ним. Письмо полетело на пол, а Лян, пошатываясь, выбрался из дома и пошел по дороге, в глубину давно опустошенного города. Его сердце превратилось в труху и разлетелось в щепки; его мысли сплелись в узел горя.

Он не слышал громыхания несущихся боевых танков («Стройные, серебристые, намного быстрее, чем старые!» — так воскликнул его командир в восторге, увидев их в первый раз) — они сотрясали землю под старыми туфлями его отца, которые Лян начистил изо всех сил; он не слышал резкого треска выстрелов, надвигавшихся с востока, уже почти у самой границы Шанъюй; он не понимал, что его слезы вызваны еще и дымом, который заполнил воздух и закрыл вид на горы. Люди бежали по тротуарам, и медицинские маски на их лицах стали темно-серыми от сажи в воздухе. Город пропах чем-то кислым, болезненным, гибельным.

Лян мимоходом подумал, не заболел ли он тоже. Возможно, их с Чжу прощальный поцелуй нес в себе нечто большее, чем любовь, отчаяние и желание того, что не могло осуществиться. Может быть, это объясняет, почему у него так болит в груди, будто он задыхается от лихорадки? Почему у него болят глаза, когда он осматривает улицы и не видит ничего, кроме нее?

«Чжу, я люблю тебя! Пожалуйста, скажи мне, что это просто обман!»

Он добрался до старого храма — разрушенного войной, с наполовину снесенной крышей, с простреленными навылет стенами и окнами, — и пробрался внутрь. Руками, снова ставшими неуклюжими, — ее руки были проворными, как птички — он поворачивал мертвецов на полу, которые ждали последнего огня упокоения, чтобы увидеть их лица. Члены похоронной команды вскоре явятся, чтобы зажечь спички и прочесть последние молитвы.

Когда Лян нашел ее, его тихий крик зазвенел в воздухе, как уродливая пародия на свадебные колокола, ради которых он надел свой поношенный костюм и старый шелковый галстук. Он медленно и осторожно заполз в кольцо из ее давно окоченевших рук.

Губы Чжу рассыпались в пепел под его губами. Хлопья проникли в горло Ляна, засыпали его сердце, и оно перестало биться, и тоже превратилось в пепел.

Снаружи группка детей бежала домой, чтобы спрятаться от нападения Юйао. Они остановились на бегу, когда струйка дыма начала подниматься над разверстой крышей храма. Дети благоговейно молчали, глядя, как две струйки дыма поднимаются все выше и переплетаются, они показывали руками вверх.

Пара серебристых бабочек, образованных двумя струйками пепла, танцуя, взлетала вверх, в небо.


-----

[1] Тропические фрукты, растущие в Азии.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг