Игорь Вардунас

Бесы

— Тринадцать.

— Чего?!

— Что слышала.

— Прошлый раз было восемь...

— И другое кое-что было.

— Пошел ты, гандон.

— Ну и вали, откуда приползла, сука.

— Ладно. Ладно, хорош. Вот.

— Умница дочка.

Чвякнула липучка набедренного подсумка и в стиснутую затертой кожей перчатки ладонь ссыпалась горсть драгоценных патронов. Как знала, что заначка сгодится.

— Подавись.

— Уй-уй, какие мы. А может...

Лицо не знакомо. Видимо новенький. Не выдержала, схватила за слипшуюся от жира бороденку, двинула сначала в морду лбом, потом в пах коленом... Хрустнуло. Зазвенела по бетону рассыпавшаяся «валюта». Всхлип, мат, перегар...

Перегар... Эхо того, что мы однажды пили, под названием «жизнь».

— Грххх... Ах ты ж ссука!

Прилетело прикладом. Рухнула...

Спазм...

Сапогом по ребрам.

Тишина...

Никого.

Хорошо.

Так бы всегда.

Навсегда.


Никто точно не знал, откуда она приходила.

Но каждый раз именно с той стороны. Из того района изнасилованного войной, укутанного низкими тучами Питера, где априори ничего не «росло». Не могло быть и выжить. Слепые коробки да пересушенное озеро «Долгое», которое так когда-то любили все местные. Королев, Сикорский. Гордый Комендантский аэродром...

Когда-то давно.

Тогда. В другой жизни. Тысячу лет назад... А, нет.

Всего двадцать.

А она все приходила. Не часто. То раз в пару недель, то два за три месяца. На что жила, чем питалась, — была загадка на фиолетовой ветке питерского метро, когда-то бывшей оранжевой, а теперь еще и конечной. Все знали, что на «Коменде», окраина же, на тот момент вообще располагалось последнее депо. Ан вот нет. Приходила же. Значит, кто-то был. Одной выжить просто невозможно.

Пошлину ставила исправно. Иногда, когда не хватало, стиснув зубы и обхватив за шею, сопела, вжатая в стену тоннеля с одним из дежурных, кому на жеребьевке повезло с проволокой покороче. Но в целом ни проблем, ни забот. Девка правильная. Ладная. Молчаливая. Платит-таскает. Таскает-платит.

Кто? Куда да откуда? Не все ли равно.

Но в этот раз мародерившая шалава реально перегнула палку.

Струя ледяной вонючей воды хлестко ударила по лицу, как лопатой, заставив надсадно закашляться. По ребрам словно саданули пилой.

— Спящая красавица, — насмешливо поинтересовался голос, постепенно обретавший знакомое звучание. — Добро пожаловать в дерьмовый мир обратно.

— Где я?

— В гостях. Только ведешь себя невежливо.

Ферзь, ну конечно. Следовало догадаться.

С невероятным усилием Ксюше удалось подняться на четвереньки. В висках тут же застучало, к горлу подкатила тошнота. Мокрая девушка судорожно закашлялась. Заржали. Несколько. Когда немного отпустило, она осторожно оторвала руки от пола и выпрямилась, сидя на коленях и еще не решаясь встать с разящего мочой пола технического сортира. Неверными движениями быстро ощупала плотно обтягивающий тело термокомбинезон. Вроде не насиловали. Хоть в этот раз. Рюкзак, оружие и пояс с подсумками, конечно, исчезли. Запястья шнуром перевязаны.

— Трусы на месте, — словно прочитав ее мысли фыркнул знакомый голос, и Ксюша наконец посмотрела на Ферзя, кулачками убрав с лица налипшие волосы.

— Заткнись, — хрипло огрызнулась она.

— Велкам, — отсалютовав зажатой меж пальцев незакуренной самокруткой, ответил облокотившийся о спинку развернутого задом-наперед стула Ферзь.

И почему он всегда напоминал ей Гармаша?! Был в прошлом такой актер. Хоть ей тогда и стукнуло всего-то шесть, а вот волевое, словно высеченное из гранита лицо незнакомого человека она почему-то запомнила. Ох как ей это качество потом пригодилось. Папа любил с ним один фильм, «Охота на пиранью», и все катал и катал его на компьютере... Или это была не ее жизнь? Ах, как бы хотелось.

И еще эти глаза из-под густых бровей. Всегда исподлобья. Умные, волевые, жестокие. Страшные. Только с ним когда-то она поняла, что такое настоящий мужик. А ведь в отцы годился. Когда-то она его любила, льнула. Теперь ненавидела лютой, всеобжигающей ненавистью, от которой ехала крыша и сводило скулы. Или... Никаких или. Правду говорили, что от любви до ненависти один шаг. Хоть и правда сейчас понятие относительное.

— Чего хотел.

— Я чего хотел? — искренне удивился мужик и переглянулся с двумя мордоворотами (один был тот самый с бородкой, нос у него налился лиловым и был похож на картошку — хорошо вмазала), в руках у одного из которых было пустое ведро. — Это ты чего моих пацанов обижаешь?

— А нехрен пошлину задирать.

— Я?

— У того вон спроси.

— Сколько.

— Тринадцать.

Ферзь повертел самокрутку в руках, неторопливо закурил, выдохнул. Не оборачиваясь спросил.

— Это правда?

— Ферзь, я... Николай Борисович, — замямлил рыжебородый и тут же рухнул от звонкого удара ведром по лицу.

— На пять лишних зажидилась?

— Мои вещи, — Ксюша постепенно приходила в себя.

— Эти-то, — девушка посмотрела в сторону, куда ткнул самокруткой Ферзь, и увидела в углу у двери сваленные в кучу рюкзак с химзой и пояс. «Пернача» с автоматом, естественно, не было. — Да вот же они, а что?

— Отдай.

— Э-э-э, брат, — досмолив, Ферзь нагнулся и неторопливо затушил бычок о лоб вырубленного бородатого. — Ты сначала мне скажи, куда лыжи навострила.

— Транзитом, в Торговый город, — не сводя взгляда с распростертого тела, тихо ответила Ксюша.

— Ах в Город. Вон оно как. А че не на Фрунзенскую, или Ворота, м? И кому же ты это все несла, а? — поднявшись, Ферзь брезгливо вывернул рюкзак — на пол посыпались какие-то игрушки, тряпье, полуистлевшие книги. Стыдливые трупики былых вещей.

— На продажу, — отвернувшись пробормотала Ксюша.

— Что?

— На продажу! — девушка вскинулась, смотря прямо в глаза.

— А я думал, «Атмосферу» уже вычистили давно, — швырнув пустой рюкзак в девушку, Ферзь полоснул ее путы ножом и вернулся на стул. — Или по ларькам побиралась? Шавуха-то жива еще? Ой, прости, о еде завел. Эк тебе жрать-то захотелось, мать, что ты уже говном для отребья фарцуешь. Репутация не страдает? Нет чтоб себя предложить...

— Слушай, ты, — вскочила Ксюша и застыла, смотря в черный зев вороненого ствола.

— Очень внимательно, — щелкнула собачка предохранителя. — На колени обратно. Вот так.

— Отпусти.

— Рад бы...

— Но?

— Пустить бы тебя сейчас через всех моих мужиков, а я посмотрю, что скажешь, м? Тушла небось охота. Охота ведь, а? Жрать-то. Ням-ням. То-то. А у меня ведь есть, много. Но и поработать, мать, придется. Смотрю вон все еще ладненькая, и попка как пирожок.

— Ненавижу.

— Знаю, — вздохнул Ферзь. — Но за свое поведение нужно платить.

— Чего ты хочешь?

— Да думка тут одна есть, — в руках Ферзя возникла банка военной тушенки, которую он ловко вскрыл ножом, ударив по рукояти ладонью, и по сортиру, перебивая застарелую мочу, разлился восхитительный запах говядины.

Ксюша с предательским стыдом ощутила, как рот стремительно наполняет слюна.

— Только не скули, — снизошел Ферзь и кинул еду ей под ноги. — Приятного.

Поборов остатки самообладания, девушка подхватила банку и, сунув в нее порезавшиеся о края пальцы, стала запихивать душистое мясо в рот, даже не замечая, что ест его с собственной кровью.

— Отодрать бы тебя и в хвост, и в гриву, — мужчина смотрел, как она ест практически не глотая. — Как тогда, помнишь? И декорации те же. Ностальгия. Да настроение хорошее, зараза. Ты хоть жуй, мать. Растягивай. А то ведь действительно отрабатывать заставлю.

— Говори.

— Что еда с человеком делает, — нравоучительно покачал головой Ферзь. — Вот будешь слушаться, получишь и второе и компот.

Пустая банка откатилась по полу, а Ксюша утерла рот тыльной стороной ладони, размазывая по нему кровь. Жадно облизала пальцы.

— Ну прям Джокер, — усмехнулся мужик и кинул девушке разящую маслом тряпку. — Вытрись и не усердствуй, еще возбужусь. Короче. Кое-кто из Кировцев, имя тебе ни к чему, тут внезапно, неи с горы ни с села, в Боженьку нашего уверовал. И было ему в пьяном угаре видение, мол церквы разграблены, землюшка русская кровушкой умытая стонет. И явилась ему Богородица, де иди, забери икону мою с кладбища Серафимовского, да намолись на нее, будет де тебе Благословение Божье. Прикинь? Ну не мудак, а. Хотя бандосы — они все такие.

— Сам кто.

— Тю-тю-тю. На поворотах-то осторожнее, мать. Эта штука и выстрелить может.

— Дальше.

— А дальше все просто. Заходишь. Берешь. Выходишь. М? Алгорифма ясна?

Осталось просто кивнуть.


* * *


Питер.

Старый вымокший бомж.

Вязкие тучи. Низкие, настолько, что кажется, будто касаются слепых многоэтажек. Неподвижные, застывшие, словно кто-то нажал на «паузу». Из этого уравнения выкинули время. Наверное. Навсегда.

Шлеп-шлеп, обегая лужи, в которых дрожала луна.

Плачущее небо под ногами.

Раньше он пах осенью. Теперь резиной и поношенным фильтром. Отстукивающим в висках буханьем собственного дыхания. Пульс трупа.

Нас больше нет.

Вперед.

Не сбавлять.

Еще. Еще.

Бегом.

Быстрее.

Успею.

Храни Изначальный Сталкер.

Серафимовское. То самое. Отцы, деды, прошлое. Замаринованная жизнь, навсегда скатившаяся в вечность. И войти в нее теперь непросто так можно. М? Совсем.

Хлорка. О, хлорка. Много хлорки. До ебеной матери... А без нее на кладбище не пройти. Отбить запах крови. Человека. Самого себя.

Химия заменила жизнь.

Учуят.

И сбежать не получится.

Вперед.

До церквушки всего ничего.

Дойти бы.

Успела, вломилась, пропахав носом по полу, похороненная под летящей дверной стружкой.

Икона.

Да вот же она.

Ну привет, матушка.

Взять, быстрее. Да чего ждать-то...

Под потолком заскребло. Застучало копытцами, спускаясь, большое, тяжелое, страшное. В пистолете еще оставалось. Раз, два... Ну хоть на третий... Но удар жала все-таки пропустила, закричала, снова повалилась кулем, перемазанная ядом и собственной кровью.

Тварь побилась и затихла.

Ксюша схватила икону. Прижала. Сокровище. Достала. Нашла.

Не увидела покачивающиеся под сводами коконы. Не заметила и движения в стороне.

Баюкая Богородицу в слабеющих руках, закрыла глаза, пока ее быстро-быстро оплетали белесые тягучие нити.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг