Ина Голдин

Держитесь подальше от...

Инспектор-стажер Легуэн прибыл в Пенн-ан-Марв промозглой весной. Был март, месяц ветров и забастовок. Стажер высадился из реннского поезда и едва успел на автобус. Последний автобус, в семь тридцать пять вечера. Пенн-ан-Марв назывался городом — там имелись мэрия и полицейский участок. Все городское на этом кончалось. Угрюмая бретонская деревушка, одним краем уходящая в лес и похороненная в оставшемся от зимы снегу.

К тому времени о Корригане в Пенн-ан-Марв говорить уже перестали.


Не то чтобы он был в участке лишним. И так людей не хватает, не говоря уж о забастовках. Но сперва, конечно, все морщились — новенький. Комиссар Легерек страдал затянувшимся гриппом. Он сам два года назад был здесь новой метлой, но об этом уже не помнили.

— Бретань, — кашлял Легерек. — Три месяца у нас холодно, а все остальное время — замерзаем к черту.

Покашлял и сдал новоприбывшего на руки помощника. Белобрысый инспектор Пеленн, сам стажера старше года на три, картинно вздохнул, потянулся, ноги на стол положил. Пометил территорию.

— Здесь тебе не Париж, — говорил инспектор Пеленн. — Дел-то у нас тут — сорока утащила фамильную брошку. Кража года. За что они тебя сюда сослали, хотел бы я знать.

За что его сослали, стажер не сказал, а глаза заблестели.

— А как же Корриган?

— Такой раз в сто лет случается, — сказал Пеленн. — Думаешь, на твою долю еще один перепадет? Шиш...

Убийца — Корриган, как прозвали его журналисты, — на целый год выдернул Пенн-ан-Марв из привычного спокойного безвестия. Четыре человека было убито за год, причем таким способом, что хоть рассказывай американским туристам. Всех четверых нашли повешенными в лесу. И все жертвы оказались приезжими.

Корриганом он стал, потому что по одному убитому пришлось на каждую веху кельтского календаря.


Они сидели с инспектором Пеленном и отмечали первое дежурство стажера. Пеленн вытащил откуда-то бутылку шушенна. Его оказалось нетрудно разговорить. О чем еще рассказывать холодными весенними вечерами. Выговор у инспектора был местный, вместо слов во рту будто галька.

— Никто вначале ума не мог приложить. Думали, кто-то посторонний прокрадывается по лесу. Ходили, лес прочесывали — ничего. Да его не слишком-то и прочешешь. Действовал этот маньяк чисто, ни одной улики ребята не подобрали. Сук, веревка — вот и все. И только после последнего убийства смогли отыскать доказательство. У той студентки — которую последней повесили — был браслетик. Плетенный из ниток. Знаешь, как у хиппи.

— Фенечка, — кивнул стажер. Он не был уверен, что шушенн позволен на работе. Но здесь не Париж.

— И нашли этот браслетик в кармане пальто у Мишеля Бризу. Порванный. У того жена пожаловалась соседке — мол, дома не ночевал. А сказать той соседке — все равно что передать по «Радио Брейз». Мы проверили, когда его дома не было, — и аккурат вышло все четыре убийства. Съездили за ордером, пришли с обыском. Он пропал. Пока суть да дело, отыскали его ближе к утру. На такой же самой веревке болтался, с той только разницей, что никто его не душил. И признание в кармане.

После третьего стакана шушенна инспектор покрепче уцепился за стол и сказал:

— И все так хорошо сходилось. И повесился сам, и признание в кармане, и браслетик...

Стажер раскрыл глаза. Сам он потягивал пока первый стакан.

— Раз ты теперь из нашей кухни, Легуэн, я тебе скажу. Поймали-то не того.

— Как — не того?

— А вот так... Душил этот парень удавкой. Сперва душил, потом вешал — такой метод. И та девчонка — Бишоп, как ее там — боролась с ним, пока он ее душил. И частички его кожи, которые у нее под ногтями остались, мы отправили на анализ ДНК. Пока пакет дошел до города, пока там сделали анализ, пока он вернулся — судья уж приготовился дело закрывать.

Пеленн вылил остатки шушенна в стакан Легуэна, бросил пустую бутылку в мусорную корзину и захоронил ее под смятыми листами бумаги.

— А ДНК оказалась не та. Только мало кто об этом знает. Мы сперва замалчивали, думали — он расслабится и покажется. Но все прекратилось. Ни одного убийства с тех пор.

— И что?

— И ничего. Официально дело все еще открыто.


Дни шли один за другим, неповоротливые и промозглые. Комиссар Легерек вернулся на работу, обчихал все бюро, заразил секретаршу, снова взял больничный.

Легуэн дежурил по три ночи подряд. Как любого стажера, его отправили копаться в архивах. В прочной тишине ему было не по себе. Церковь недалеко уныло вызванивала каждые полчаса.

Какие-то старики доложили: молодежь буянит. Поехали с Пеленном на вызов, послушали «Ю-Ту», гремевший из окна. Постучались, велели сделать потише.

Позвонил ребенок, весь в слезах: кошка не может слезть с дерева, а пожарных надо вызывать аж из административного центра. Отправились с Пеленном снимать кошку. Первым на дерево полез стажер, на полпути разорвал рукав, сполз.

— Неумеха, — покачал головой инспектор, вскарабкался сам. Киска расцарапала ему лицо.

До серьезных преступлений — вроде кражи брошки сорокой — в Пенн-ан-Марв не доходило.


В конце марта пошел снег.


Из супермаркета на Большом перекрестке поступил сигнал: кто-то ворует с полок. Тамошние охранники глядели-глядели, да ничего не выглядели. Легуэн с Пеленном отправились наблюдать. К вечеру поймали вора. Весь магазин глазел, как они забирали несчастную старушку. Старушка клялась и божилась, что у нее склероз и она забыла заплатить.

— Мадемуазель Магали, — вздохнул Пеленн в коридоре. — Та еще лисица — в ее-то возрасте. Объясни ты мне, зачем ей теперь духи? Да еще дешевые... Но не будешь же сажать бабулю, в самом деле.

Легуэну доверили миссию — доставить старушку домой. Передвигалась бабуля в ее годы плохо.

Мадемуазель Магали было семьдесят пять лет. Она позвала Легуэна пить чай с бисквитами ненамногим младше ее. Но снаружи мела буря. Стажер обрадовался горячему чаю.

— Они меня здесь не слушают, молодой человек, — жаловалась мадемуазель Магали. — Они думают, я выжила из ума. Но я вам вот что скажу: не надо в этот лес соваться, коли нет в том особой нужды. Человек тем лесом не владеет. Там такое водится, что и говорить страшно. — Старушка перекрестилась. — В мое время, конечно, было не обойтись — топить-то надо. Так и то за опушку не заходили. Я вам скажу — то, что в том лесу, не от Бога и не от дьявола. Оно все старше и Бога, и дьявола, прости меня, Господи. В ночь на Сен-Жан, знаете, в траве чертовы огоньки пляшут, манят кладом? Упаси вас Бог за этими огоньками пойти... Рассказывали — человек уйдет за хворостом и не вернется, — говорила старушка, разливая кипяток по довоенным фарфоровым кружкам. — С немцами-то слышали историю?

Стажер наставил уши.

— Я девчонкой была во время оккупации. — Мадемуазель Магали устроилась поудобнее. — Как американцы высадились, боши начали отступать, и через нашу деревню немало их прошло. Уж не знаю, почему нас не перестреляли, не сожгли... Не было времени уже, наверное. Вы бы их видели — торопились, тащили с собой, что успели награбить. Аукнулось им потом это награбленное... Останавливались на ночь на квартире, а утром — дальше... И вот те четверо, что жили у матери Мадлен — Мадлен-то, знаете, у которой дом у самого леса, рядом с лесопилкой, дочь у нее уехала в Париж, да там и...

Легуэн перетерпел обстоятельное повествование о похождениях дочери Мадлен. Наконец старушка спохватилась:

— Так вот, те четыре немца отправились под вечер в лес, я так думаю, макизаров искать. А у нас маки-то никогда и не было. Вечер прошел, утро — нету их и нету. Ну особо никто не искал. Лейтенант велел обшарить лес, да времени у них уже не оставалось, так и уехали...


Стажер возвращался от старушки вечером. Было темно, и снег, за день укрывший дома, некстати напомнил саван. Церковь разразилась тоскливым длинным звоном — так звонят, когда в деревне кто-то умер. Темная стена леса вдали выглядела угрожающе. Легуэн ускорил шаг.


Из приемника, настроенного на «Радио Бро», неслось что-то тягучее и тоскливое. Легуэн взял в автомате стакан капучино. Разложил на столе папки, вытащенные из пыльной картонной коробки. Четыре мертвеца смотрели на него с фотографий.

Брендан Фонберг, пятьдесят один год, археолог-американец из Парижского университета. Приехал откапывать кельтские кости — вернее, готовить почву для команды студентов, которая должна была их откапывать. Утром первого ноября его нашли повешенным на дереве недалеко от места раскопок.

Примечание в досье, от руки, зелеными чернилами: «Самхайн?»

Янн Галлек, двадцать шесть лет, аспирант из Страсбурга, дальний родственник Марго Галлек, проживающей в Пенн-ан-Марв, улица Генерала де Голля, семь. Приехал повидаться с родственницей. Повешен на дереве в ночь на второе февраля. «Имболк» — подписано зеленым.

Жорж Брюно, сорок один год, директор столичного предприятия, приезжал поговорить с мэрией Пенн-ан-Марв о покупке пять лет назад закрытой лесопилки. Первого мая — в Белтайн — найден качающимся на ветке дуба.

Лора Бишоп, двадцать пять лет, из Корка, студентка по обмену, путешествовала дикарем по Бретани, собирала легенды. Путешествие закончилось первого августа в здешнем лесу. На сосне.


— Получается — ничего общего, кроме веревки на шее, — поделился он на следующий день с Пеленном. Они играли в бильярд в прокуренном баре напротив участка. Пеленн усмехнулся:

— Вот ведь penn kaled, как зубами в это дело вцепился. Думаешь, приехал со стороны — сразу так все и раскрыл? Хорошо бы... Ты считаешь, мы два года назад все не обсосали? Не передумали? Тут весь участок на ноги подняли, из Кемпера людей присылали, едва из Интерпола не заявились.

Инспектор положил кий, сел на краешек стола, закурил.

— Комиссара нашего — прежнего — из-за этого дела уволили. После четвертого убийства. И меня могли бы уволить, стажер. Потому что я заслужил.

Он затянулся, не глядя на Легуэна.

— В августе, когда мы его цикл поняли, неделю кряду караулили лес. Все вроде бы проверили, за каждой тропинкой следили. Забыли, как ночью спать. А он повесил эту девчонку... прямо у меня под носом.

Он развернулся:

— А потом такие вот парижане приезжают и думают, что все расследуют в одиночку.


По радио судам объявили штормовое предупреждение.

— Знаешь, как переводится Пенн-ан-Марв, сынок? — сказал Легуэну хозяин кафе, наливая сидр. — Голова мертвеца. Мертвецов нам здесь хватило, а?

Зал нестройно загоготал. Сидевшая у стойки парочка — студенты, явно нездешние, с толстыми рюкзаками — потребовали рассказать. Хозяин просить себя не заставил, кафе присоединилось. Легуэн слушал тоже — вполуха, поедая сосиску.

— Мамочки, — сказала девчушка.

— Я Корриган! — Парень набросил ей на шею ремень от рюкзака и стал понарошку душить.

— Ай! Отпусти! — Девчушка вцепилась в его руки.

— Осторожнее, — обиделся «душитель», — ты меня поцарапала!

— И много здесь таких бывает? — спросил Легуэн у хозяина, заплатив по счету.

— Только такие и бывают, — улыбнулся тот. — Так-то к нам кто будет ездить? А эти — подождите, ближе к лету их налетит. У кого диплом по кельтской культуре, кто диалекты изучает, кто просто из любопытства.

Стажер думал о Лоре Бишоп. Вот до чего может довести любопытство.


За обедом — они бегали есть в пыльный бар напротив участка — Легуэн спросил инспектора:

— А почему туристы?

Тот затушил сигарету.

— Потому, собственно, и заподозрили старого Бризу. Он приезжих ненавидел. В молодости, кстати, состоял в сепаратистах, правда, ничего серьезного на него не нашли. По крайней мере, это хоть с чем-то вязалось. У нас туристов не убивают. У нас их и так мало.


В конце концов выдался ясный день. Во дворе колледжа Святой Анны играли отпущенные на волю дети. Яркие курточки, светлые головы. «Раз, два, три — солнце!» — кричал ведущий, и застигнутые «солнцем» «ночные создания» замирали в вычурных позах.

— Неужто вы от нечего делать интересуетесь нашей историей? — спросил Жан Матье, сорокалетний преподаватель.

— Можно сказать и так, — пожал плечами Легуэн.

— Много здешних погибло в Сопротивлении. Но не у нас. Люди отсюда, те, кто не хотел терпеть, уходили в группы ближе к Кэмперу, кто-то даже в Ванн подался... Кюре вот только — знаете нашего кюре? Весь город был в курсе: если отец Гийом уезжает соборовать покойника — значит, или боша застреленного рядом найдут, или поезд под откос полетит. Ходят слухи, он и парашютистов встречал. Но в этой части леса никто не приземлялся.

— Мне мадемуазель Магали говорила, что четыре немца в лесу пропали. Разве они не макизарам попались?

— Старая Магали? Вы ее слушайте больше. Она уж сама не помнит, про какую войну рассказывает. Я довольно долго изучал городскую историю. Просмотрел все документы в мэрии. Нигде ничего о пропавших немцах не написано.

— Раз, два, голова, — считались дети. — Три, четыре, отрубили.

— Хотя, конечно, во время отступления... Все торопились, было им не до записей. Но я бы все равно не слишком доверял россказням Магали.

— Вы сами не отсюда?

— Я родился в Париже, — сказал историк. — Увлекся кельтскими языками, поступил в Ренн, на регионоведение. А потом... — Он махнул рукой, будто дальше все было понятно.

— Я тоже из Парижа, — сообщил стажер. — А те легенды, которые здесь существуют, — насчет леса?

— Господин инспектор, — серьезно сказал Матье. — Это же Бретань. Здесь некоторые даже по-французски не говорят. В это трудно поверить, я понимаю, но местных людей можно сравнить с затерянными в Африке племенами. И рудименты языческих верований здесь очень хорошо сохранились. Они верят чему угодно. А этот лес когда-то назывался Бросельянд. Так что вам тут всего порассказывают — если вы задержитесь, конечно. Но, ради Христа, инспектор, — вы же университет кончали!

Старомодный звонок задребезжал на всю деревню, заставив Легуэна вздрогнуть и прикрыть уши.


Кюре был высохшим и хрупким, с прочной верой в глазах. Легуэн не знал человека, которому больше подошло бы выражение «божий одуванчик». У кюре слетела цепь на велосипеде. Старый был велосипед; тот же самый, наверное, на котором во время войны священник ездил «соборовать покойников».

— Вот вы, молодой человек, — строго сказал он, когда Легуэн справился с цепью. — Вы здесь уже третью неделю, а на мессе я вас так ни разу и не видел.

— На... мессе? А. Я это... — попытался оправдаться Легуэн. — Того...

— Куда девалась вера? — вздохнул отец Гийом. Он повел пострадавший велосипед вдоль узенького тротуара. Легуэн пошел рядом. Они миновали ресторанчик домашней кухни, откуда тянуло блинами с каштановым сиропом.

— Господин кюре, а правду рассказывают про ваше боевое прошлое?

Отец Гийом нахмурился.

— Я не очень-то люблю о нем вспоминать, молодой человек.

— Но ведь вы, получается, герой, — сказал стажер.

— Герой! — Старичок поглядел на Легуэна с раздражением. — Думаете, наш Господь этого от меня хотел? Бог — это мир. Вряд ли он ждал от одного из своих слуг, чтобы тот бегал по лесам со сворой молодых бандитов. Кто, кстати, рассказал вам об этом? Жан Матье, я думаю?

Стажер пожал плечами.

— Он хороший человек, — сказал кюре, — и прекрасный учитель. Но он не понимает — есть прошлое, которое лучше не раскапывать. Он не чувствует себя у нас своим, вот в чем дело. Я себя спрашиваю, что его к нам привело из Парижа.

«Уж не в мой ли огород камешек», — подумал Легуэн. Сказал:

— Кроме вас, было некому.

— В том-то и дело, — покачал головой кюре. — Мы сражались в одиночку. И самое отвратительное, — старческое лицо сморщилось, — сражались против своих же. Это страшно, молодой человек, — видеть, как твой сосед или знакомый надевает их форму и отправляется зверствовать.

— Я слышал про ребят из ФЛБ, которые сотрудничали с бошами, — кивнул стажер. — А что, и здесь такие были?

— Были, — хмуро ответил кюре. — Взять хотя бы Брюно. Или Жоэля Бризу...

— Бризу? — уцепился Легуэн. — Отец того, которого... который повесился? Сын-то, я слышал, тоже был националистом?

Кюре остановился. Велосипед звякнул.

— Сын мой, — сказал старичок, пристально глядя на Легуэна. — Я понимаю, что любопытство у вас профессиональное. Но зачем вам это?

— Простите за нескромность, отец мой. Те четыре немца в лесу — вы о них что-нибудь знаете?

— Я слышал, что те немцы пропали, но меня там в то время не было, и я понятия не имею, что с ними стало. Господь с вами!

Священник оседлал велосипед и поехал к церкви, не обернувшись.


Задумчивый стажер вернулся в участок. Поработал над рапортом. Отправился в архивы и снова вытащил дело первого убитого. Поглядел повнимательнее на страничку с личной информацией. Брендан Фонберг.

— Фонберг, — проговорил стажер вслух. — Фон-берг...

Все так же задумчиво Легуэн отправил копию по допотопному факсу. Секретарша подняла брови.

— Рапорт, — пояснил стажер.


Он зашел к мадемуазель Магали — на сей раз со своими бисквитами.

— Все их здесь ненавидели, — сказала старушка. — Да кто что мог сказать?

— А куда они потом делись? — невинно спросил стажер, помешивая кофе хрупкой ложечкой. — Когда пришли наши?

— Когда нас освободили, Брюно сбежал. Говорят, к немцам. Да кто его знает. А Бризу в Реннскую тюрьму посадили. Там он и умер. А сын-то его, Мишель, — знаете? Ну да, знаете, конечно. Вы ж полицейский...


Лес Легуэну не нравился. Профессионально, так, как не понравился бы человек с бегающими глазками, которому на первый взгляд нечего скрывать. Лес обманывал; он начинался приятным светлым подлеском и обступал визитера со всех сторон, обхватывал темными стволами, зловеще-густыми кронами раньше, чем тот успевал заметить. Стажер тем не менее старался идти неторопливо. В руках он нес лопату. За деревьями, по обе стороны от тропинки, что-то шуршало. Хрустело. Шагало и следило. Даже при свете дня лес не казался безопасным.

Место, где когда-то проводили раскопки, почти полностью заросло, и если бы он не вглядывался пристально в траву, то, скорее всего, прошел бы мимо. Всмотревшись, однако, можно было приметить небольшую вмятину в почве и траву, росшую мельче, чем на остальной поляне, с большими залысинами.

Легуэн вытащил из кармана ксерокопию страницы, где описывалось место убийства. Археолога повесили здесь близко, лишь ненамного углубившись в чащу, стеной начинавшуюся прямо от лужайки. Легуэн постоял, глядя на вмятину. Поплутал среди деревьев, отыскал дуб, по описанию совпадавший с «деревом преступления». Посмотрел на него внимательно, будто ожидал увидеть свисающую с сука веревку или кровь на коре.

— Гензель и Гретель пошли за хворостом, — вслух сказал стажер. — Злая мачеха велела их отцу завести детей поглубже в чащу и там оставить...

Он поднял глаза вверх, к изрезанному ветвями кусочку неба. Потом принялся копать, с трудом разбивая мерзлую землю. Глупая затея, без сомнения...

Лопата наткнулась на что-то твердое. Это мог быть, к примеру, камень. Легуэн нагнулся и вытащил череп с забитыми землей глазницами. Он осторожно смел землю с части человеческого скелета. Одежда на костях почти вся истлела. Но остатки вышитого серебром орла со свастикой еще держались на полусгнившей кокарде.

Гензель и Гретель так и не вернулись домой.

Стажер распрямился, положил лопату, вытер со лба пот.

— Ищете вещественное доказательство?

Легуэна тряхнуло. Он развернулся, схватившись за казенное оружие. Рядом стоял учитель истории.

— Дерево не то, — сообщил он, — археолога повесили вон там, — он указал в другую сторону, — а девушку — еще дальше, если я не ошибаюсь. Весь город ходил смотреть. Могли бы спросить.

— А вы, — сказал стажер, когда сердце успокоилось, — вы здесь гуляете?

— Я живу тут недалеко. Мой дом рядом с лесопилкой. Увидел, как вы сюда идете...

— И решили пойти за мной? Вы за всеми приезжими так следите?

— Это намек или просто вопрос?

— Вопрос... пока.

— Я просто хотел вас предупредить. И не думаю, что я первый. От этого леса лучше держаться подальше.

— Это почему же?

Матье пожал плечами:

— Я человек нездешний. Вы лучше у кюре спросите. Спросите, почему он не велит прихожанам заходить дальше опушки.

Он попытался обойти Легуэна и взглянуть на яму. Легуэн не дал.

— Что-то интересное?

Стажер вздохнул и вытащил трехцветное удостоверение.

— Здесь проводится полицейское расследование. Вы не уполномочены. Идите лучше домой.

— Вы бы все-таки были поосторожнее, господин инспектор. Убийца-то все еще на свободе. И он не любит приезжих.


Участок перевозбудился. С одной стороны, кости, с другой — пришли из профсоюза сказать, что бастовать будут в конце апреля точно и, скорее всего, не меньше недели.

— Завтра приедут раскапывать, — сообщил Пеленн, поговорив со специальной командой из Бреста. — Ничего себе находочка, а, стажер?

— Интересно было бы знать, кто они и кто их закопал, — задумчиво проговорил Легуэн.

Пеленн посмеялся:

— Это уже не по нашей юрисдикции. Ими комендатура должна была заниматься. Сейчас бы этих гансов опознать.

— Кто знал, что Корригана не поймали? — с места в карьер спросил стажер.

Пеленн поморгал.

— Здесь-то? Мы старались, чтобы не просочилось. Ну я знал, ну напарник мой, комиссар... Патологоанатом. И жена комиссара, вестимо. А сообщить мадам Легерек — это все равно что...

— Передать по «Радио Брейз», — закончил за него Легуэн. — Ясно. — И рассказал Пеленну про учителя истории.

— Тип еще тот, — кивнул инспектор. — Ну да мы его проверяли. Алиби — не придраться. Да ты посмотри сам, раз уж копаешься в архивах.


Ночью лес был гораздо хуже. Стажеру Легуэну не хотелось туда идти. Вообще. И тем более к тому месту, где не своим сном заснули четверо немецких солдат.

Яму оцепили, обвили желтой полицейской лентой, будто подарок экспертам. Сам мэр сказал, чтобы ничего не трогали руками, а комиссар повторил. Поставили полицейского агента — отгонять любопытных. Но тех было немного. Люди, по местной традиции, держались подальше.

Свет прыгал по стволам, по веткам, высвечивая чужой неприютный мир. Агент должен был стоять и курить возле захоронения. Но его там не оказалось. Парень мог отлучиться по естественной надобности. Вот только тишина вокруг вовсе не казалась Легуэну естественной.

— Агент?

Стажер осторожно посветил во тьму, вверх, боясь увидеть свисающее с ветки тело. Не увидел — от сердца чуть отлегло. Он опустил фонарь, вглядываясь теперь в землю. Тело агента лежало ничком у самых желтых лент, одна рука свешивалась в яму.

Рядом хрустнула ветка.

Легуэн вытащил казенный пистолет, с третьего только раза расстегнув кобуру — пальцы тряслись.

— Ни с места! Полиция!

Крутанулся вокруг. Кинулся между деревьев, туда, где слышал хруст. Никого. Никого, только чаща со всех сторон, плотная, давящая. Лес, в котором он — чужак. Незнакомый лес, куда и свои-то не ходят.

Стало страшно.

Озираясь, вцепившись в пистолет, он опустился на землю рядом с трупом. Тот, слава богу, трупом не был — когда стажер развернул его к себе лицом, агент замычал и открыл глаза.

— По голове, гады, — сказал он обиженно. — Сзади...


— Кто-то что-то искал, — резюмировал стажер, стоя на коленях и глядя в яму. Кто-то подумал о том же, что и Легуэн. Только подумал раньше. Не постеснялся потревожить мертвых — земля была разрыта и раскидана, кости разбросаны там и тут.

Пострадавший, топтавшийся за спиной Легуэна с его фонарем и револьвером, очухался достаточно, чтобы спросить:

— А вы-то чего тут делаете, инспектор?

Он не ответил. Он обшаривал фонарем землю меж деревьями. Прошлогодняя трава, хвоя, ломаные ветки. Какой здесь может остаться след?

Дуракам и новичкам, говорят, везет.

— Глядите, Берлю, — подозвал Легуэн. Тот подошел, держась за голову. На комочке мятого снега под деревом отпечаталась гладкая округлая подошва.

— Он был в кроссовках. Без экспертов видно.

— А толку-то, — пессимистично сказал агент. — Полгорода в кроссовках ходит. Удобные.

Наутро его вызвали на ковер. Ковер был старый и потертый, кабинет шефа — мрачный и облезлый. Пахло старыми бумагами и кофемолкой. Легуэн рассматривал открытки на стене — виды Ниццы и испанского берега.

— Вчера пришел факс. — Комиссар Легерек все еще говорил хрипло и в нос. — Факс из Парижа. Вот этот вот.

Легуэн глянул на бумагу — и снова на испанский берег.

— Ты что, решил заняться дорасследованием?

Стажер рассматривал неестественно синее море на открытке.

— Ты не думаешь, что сначала следовало спросить у меня?

— Следовало, патрон, — сказал стажер.

— Это первый вопрос. Второй — что ты ночью делал в лесу? Строжайший же был приказ — до приезда экспертов не ходить и не трогать!

— Извините, патрон.

— Тебя, значит, в лес понесло. А агента Берлю по голове ударили. А если я сложу два и два?

— Я не знаю, кто ударил агента.

— Вот как, — устало сказал комиссар. — И не догадываешься?

Легуэн помотал головой. Комиссар видел — догадывается. Молоденький, щуплый, в этой жиденькой кожаной куртке. Но не тушуется, глядит прямо. Себе на уме. Прямо как комиссар Легерек в его годы. Он тогда гонял по морю контрабандистов и тоже верил в мировую справедливость.

— Если я еще раз услышу, — проговорил он, — или увижу, что ты хоть пальцем шевельнул несанкционированно, — у тебя будет другое место для стажировки. Не знаю, правда, можно ли найти похуже.

Легуэн знал, что можно. Парижский пригород Сен-Дени, к примеру. Он кивнул и и поднялся.

— А факс? — сказал ему вслед комиссар Легерек.


В факсе слегка размазанным черным по белому было сказано: Брендан Фонберг, сын Келли Фонберга, изначально — Курта фон Берга, беженца из Германии. Принадлежность Курта к немецкой армии доказана не была, но американские федералы им одно время сильно интересовались.


— Письменного предупреждения не вкатал, и хорошо, — авторитетно сказал инспектор Пеленн.

Легуэн продемонстрировал ему факс. Тот долго щурился, потом до него дошло.

— И ты думаешь, это, — он кивнул за окно, в сторону леса и команды экспертов, — связано?

Легуэн пожал плечами.

— По-твоему, этот археолог приезжал искать друзей отца? Вот чего нам не хватало, — Пеленн облокотился на подоконник и закурил, — это очумевшего пенсионера-мстителя из Сопротивления.

Оба замолчали.

— Кюре не смог бы этого сделать, — сказал наконец Легуэн. — Он цепь-то на велосипеде натянуть не может, а уж человека поднять на дерево...

В двери ввалились сделавшие свое дело эксперты. Громкие, говорливые, раскованные — люди большого города, где никто не слушает тишину. Легуэн вдруг почувствовал себя в сабо. За ними в участок затолкались два репортера местной газеты (комиссар мрачно предрекал, что уже завтра притащатся из «Уэст-Франс», и хорошо, если не из «Монда»).

— Значит, так, пока точно ничего сказать не можем, — отрапортовал главный, — но жмурика, скорее всего, три. По крайней мере, столько мы насчитали черепов. И, похоже, они были застрелены. У двоих во лбу дыры. Экспертиза покажет, но я не знаю, чем, кроме пули, такие дыры делаются.

Все пошли смотреть на упакованные кости. У фургона, на котором их должны были отвезти в Брест, стоял кюре. Его позвали, чтобы обеспечить хоть какое-то Божье присутствие.

Отец Гийом вертел в руках крест.

— Я вот думаю — зачем? — проговорил он очень тихо. — Оставить свою страну, отправиться неизвестно куда, убивать — зачем? Чтобы закончить вот так?

Зрелище было то еще. Не все кости остались целыми, и скелеты уже не напоминали человеческие, а напоминали собачью еду.

Три скелета. Четверо пропавших и три скелета. «А если я сложу два и два?» — вспомнил он комиссара. Четыре получается, если сложить три и один...

Он попросил экспертов, чтобы результаты опознания — если будут — прислали, как только получат.

Кюре попрощался, сел на велосипед и укатил прочь. Легуэн долго смотрел ему вслед. Ну да, разумеется. Сан саном, а на велосипеде гораздо удобнее ездить в кроссовках.


— Взгляни-ка, стажер, — сказал ему Пеленн на следующий день. — Я нашел это в библиотеке мэрии.

Бумага, желтая, в пятнах сырости и старости, была исписана ровным почерком военного. Легуэн по-немецки не читал, но кто-то скрепкой прицепил к ней перевод. Рапорт гауптмана девятнадцатой армии Штаге о пропаже близ пункта Пенн-ан-Марв четырех членов личного состава.

Среди которых числился лейтенант Курт фон Берг.

— Там у них есть пачка немецких документов, — объяснил инспектор. — Тех, которые маки перехватили. Но больше я ничего не нашел — все перетряс. Это, конечно, ничего не доказывает.

Из прозрачных глаз Пеленна исчезало равнодушие.

— В мэрии, говоришь, — сказал стажер.


В субботу вечером в баре было набито битком и прокурено насквозь — «Ренн» принимал «ПСЖ». Легуэн еще с улицы услышал дружное «А-ах-х...». Нырнул внутрь.

— Забили?

— Пронесло, штанга...

Стажер взял сидра. Увидел в углу преподавателя истории. Жан Матье сидел в одиночестве и болел. За «ПСЖ».

— Не боитесь? — спросил Легуэн, устраиваясь рядом на батарее.

— Я тихонько. Тут уж я ничего сделать не могу, это моя команда с детства.

Экранный судья просвистел на перерыв.

— Да, несчастная находка, конечно, — сказал учитель. — Знаете, иногда здесь еще попадаются неразорвавшиеся бомбы. Да этот бедный Берлю. Надо же — получить по голове фонарем!

— Любопытно, — заинтересовался стажер. Агент Берлю стал на полдня национальным героем, потирая голову в баре над кружкой темного и рассказывая о произошедшем всем, кто желал слушать. Но он сам не знал, чем его ударили. Врач сообщил, что рана его — слава богу — не настолько глубока, чтоб можно было определить, чем ее нанесли. Он лично склонялся, например, к рукоятке пистолета.

— Так вы говорите, это был фонарь, господин Матье?

— Я? Говорю? Я просто предположил, — испугался Матье. Ощутимо испугался.

Стажер глянул на его ноги. Черные, начищенные туфли. Преподавательские.

— Так вы, значит, ничего не знаете об этих немцах?

— Я ведь вам уже говорил, инспектор.

— Странно. Даже пересмотрев все документы? Мне архивистка в мэрии сказала, что вы особенно интересовались той пачкой немецких документов — знаете, которые остались у макизаров?

— Сожалею. — Учитель глядел на экран, но взгляд его не следил за игроками, застыл. — Ничем не могу вам помочь.

Нападающий «Ренна» обвел двух парижан и запустил мяч в «девятку». Бар взорвался ором. Жан Матье понурил голову.


Пришел конец апреля, и полиция забастовала. Даже комиссар Легерек, который не любил профсоюзы и не бастовал из принципа, сдался и отправился отдыхать. Инспектору Пеленну полагалось входить в аварийную команду, но он укатил в Ренн на семинар по борьбе с терроризмом.

Легуэн остался один в пустом участке с молчащей мини-АТС. Не то чтобы он сильно возражал. Сидел над своим блокнотом и слушал дуэт мухи и кофейного автомата.

— Странно получается, — сказал он мухе. — Как ты свяжешь кельтские шабаши и убитых бошей?

Муха потерла лапки. Это было за пределами ее компетенции.

Через какое-то время Легуэн опять заговорил:

— Мне кажется, мы с самого начала ставили вопрос неправильно.

Кофейный автомат замолчал и прислушался.

— Вопрос не в том, почему маньяк охотился за приезжими. А в том, какого лешего забыли четыре туриста в ночном лесу.

Бельтайн, Ламмас, Самхайн... Четыре человека, приехавших с разными целями, оказываются рядом с захоронением в четырех точках цикла.

Что можно делать на шабаше? Плясать, прыгать через костер? Колдовать на костях? Что там говорила старая Магали — в ночь на Сен-Жан чертовы огоньки манят кладом...

Стоп.

Стажер осторожно поставил чашку с кофе на стол.

Немцы тащили с собой трофеи. Экспроприированное золото, фамильные драгоценности, отобранные у расстрелянных... Курт фон Берг и его три приятеля отправились в лес, где не было маки, а вернулся оттуда только один. И его сын много лет спустя приехал на место захоронения... Приехал вести раскопки, но о телах не обмолвился.

Легуэн позвонил другу в Париж. Поблагодарил за факс, пообещал бутылку шушенна — вот только вернется.

— И как ты там держишься? — Голос шел из другого мира.

— Ты и представить себе не можешь, как здесь интересно, — искренне сказал Легуэн. — Тут такое дело... — Он коротко объяснил ситуацию. — Так вот, тот археолог — его прислали из Парижа-8. У него в бумагах все как-то смутно. Ты не мог бы связаться с университетом и спросить, что он тут собирался раскапывать?

Стажер положил трубку. Подумал. В городе было время обедать.

Он поставил мини-АТС на автоответчик, взял куртку и отправился к Марго Галлек.


Он долго стоял на крыльце дома из обычного здесь серого камня. Неприветливого дома с захлопнутыми ставнями. Надавил еще раз на звонок. В конце концов дверь отворилась.

— Кем вам точно приходился Ян Галлек?

Марго глядела на него недоверчиво. С раздражением.

— Послушайте, я ведь все это уже полиции рассказывала.

— Возможно, мадам Галлек, в этом деле появились новые факты.

— Какие? Какие еще могут быть новые факты?

— Вы не могли бы просто сказать мне, мадам...

— Он приходился мне троюродным братом. По отцу.

— Вы часто виделись?

— Нет. Не часто, — ответила она утомленно. — На праздники.

— Он много раз приезжал сюда?

Женщина возвела глаза к небу. Было ей далеко за тридцать. Волосы не уложены как следует, на домашнем платье на одну расстегнутую пуговицу больше, чем нужно.

— Нет. Он не приезжал... до того случая.

— И почему ему вдруг захотелось вас повидать?

— Навестить кузину в ее день рождения, по-моему, абсолютно нормально. Послушайте, господин инспектор, почему бы вам просто не спросить...

— Пожалуйста, — он потряс трехцветным удостоверением, — ответьте на вопрос, хорошо? Мадам Галлек, вы ведь знаете, что за лжесвидетельство вас могут привлечь?

— Мадемуазель, — отбрила она.

— Подумайте еще раз. Вы абсолютно уверены, что вашего кузена не было здесь до того августа?

Женщина замялась.

— Он не приезжал, скажем, весной?

Марго Галлек смотрела в пол.

— Ладно, ваша взяла, — махнула она рукой. — В апреле. Он приехал сюда в конце апреля. Зачем-то ему это было надо.

— Он не расспрашивал вас о лесе? О немцах? О том, что понадобилось здесь американскому археологу?

— Ян... интересовался, — неохотно ответила Марго Галлек. — Но он очень быстро уехал.

— Так быстро, что никто из местных его не заметил. Почему вы не сказали об этом полиции в первый раз?

— Потому что меня никто не спрашивал.

— Марго! — раздалось сверху. По деревянной лестнице спустился мужчина без рубашки. Волосы его были еще в большем беспорядке, чем у хозяйки дома. — Сколько раз я тебе говорил...

Он осекся, увидев Легуэна.

— Добрый день, господин Матье, — поздоровался тот. — Что, сегодня нет уроков?


В участке на автоответчике ждало сообщение: перезвонить в Париж.

— Ты смеешься надо мной? — раздосадованно спросил его друг. — Мы вам еще два года назад отправляли полный рапорт, по всей форме, вот у меня копия. Ты бы в архивы глянул, что ли?

— Я глядел, — медленно проговорил стажер. — Я внимательно глядел. Ничего там не было.

— Вы бы там, в провинции, смотрели за документами! Чем вы занимаетесь — коров доите? Так я копию факсую? Та еще птица твой археолог.

Легуэн покосился на молчащий кабинет комиссара.

— Факсуй, — сказал он.


Стажер глотнул капучино. Взглянул еще раз на копию отчета.

Археологу Фонбергу было абсолютно нечего делать в Пенн-ан-Марв.

Ничего заслуживающего раскопок в этой области не имелось.

Как оказалось, бумаги от университета Париж-8, которые он предоставил мэрии, оказались поддельными. Студенческой команды не существовало в природе.

Каким-то образом директор его парижской лаборатории узнал о махинации. Директор был честный человек. Или просто не любил янки. Он предупредил парижскую полицию.

Та же, в свою очередь, отправила рапорт в полицейское отделение Пенн-ан-Марв.


На календаре значилось тридцатое апреля.

Поздно было выяснять, куда пропал парижский рапорт.

Поздно было узнавать, собиралась ли на самом деле компания Жоржа Брюно покупать лесопилку.

Оставалось найти карту и отправиться в лес.

У стажера было впечатление, что он знает, где нужно искать карту — или, скорее, координаты — клада лейтенанта фон Берга.

Он очень надеялся, что найдет мэрию открытой.

Но прежде надо было сделать несколько звонков.

— Я ищу сокурсника, — сообщил он секретарше исторического факультета Парижа-8. — Ян Галлек. Мы с ним вместе ходили на курсы профессора Фонберга. Археология. Да, да, я знаю, что профессор Фонберг умер... Печальная история... Нашли? И у вас есть его адрес? А, так он уехал обратно в Страсбур... Да... Я попробую отыскать его там, спасибо...

Все получалось уж слишком легко.

Потом стажер откопал в одном из дальних ящиков старые листы с домашними телефонами полицейских.

Вечером Легуэн заглянул к мадемуазель Магали. Та усадила его за блины, несмотря на возражения. Блин Легуэну в горло не лез, становился в буквальном смысле комом.

— Мадемуазель Магали, — сказал он. — Помните, вы мне говорили, что в ночь на Сен-Жан можно искать клады?

— Не только на Сен-Жан, — неохотно ответила старушка. — В любой шабаш можно, и на Ламмас, и на Самхайн, конечно... — В глазах у нее мелькнуло подозрение. — Вы собрались, что ли? И не вздумайте даже! Вы, может, что и найдете, только известно — сокровища-то эти, они все прокляты!

— Вспомните, пожалуйста, — попросил он, — это очень важно. У вас кто-нибудь еще спрашивал про клады?

— Спрашивали, как же... Из наших-то никто, я ж говорила, меня здесь не слушают. Археолог-то приезжал, помню. Вежливый такой, с акцентом — сразу американский шоколад вспоминается, который с самолетов скидывали, я прямо девчонкой себя почувствовала... Находили, говорит, клады у вас когда? Я ему так и сказала: не находили, и лучше не искать. А потом... девочка та, упокой Господи ее душу. Ну она не только кладами интересовалась, ей все легенды наши подавай... И кюре расспрашивала, и Матье, историка нашего.

— Вот как, — сказал Легуэн.

— А друг-то ваш, беленький, ко мне ее отправил. Поймал меня, грешную, с зубной пастой. Вот вам, говорит, мадемуазель Магали, общественные работы... И ведь говорила я ей близко к лесу не подходить...


Легуэн нашел нужную бумагу в библиотеке мэрии. В той самой пачке. Слава богу, библиотекарша в школе учила немецкий.

Маленькая желтая оборотка меньше всего походила на карту острова сокровищ. Стажер передвигался по лесу почти на ощупь — привык. Пятно света от фонарика скользило по траве и мелким кустикам. Дойдя до уже знакомой поляны, стажер остановился. Выключил фонарь. Облаков не было, и луна пробивалась даже сквозь перепутанные ветки. Первая в году майская ночь пахла ясно и пряно, и стажер втянул носом воздух, на секунду забыв, зачем пришел. Потом вздохнул и стал углубляться в чащу по вытоптанной за несколько дней тропке. Мадемуазель Магали не обманывала — в траве вспыхивали и угасали шальные огоньки.

Гнилушки, сказал себе Легуэн.

Ему стало немного не по себе. Огоньки — чем бы они ни были — обвивали, как гирляндой, место, где совсем недавно лежали немцы.

Легуэн включил фонарь и направил на бумажку с координатами. Удерживая и карту, и фонарик в одной руке, он щурился, чтобы разглядеть французские слова, которые библиотекарша карандашом надписала над строчками.

Кто-то приближался за его спиной, осторожно хрустя ветками.

— Пришел все-таки, — сказали сзади.

— Пришел, — ответил стажер, мягким движением положив свободную руку на кобуру.

— А я-то думал, зачем это все. Про немцев расспрашивал, про Корригана... Оказывается, тебе просто было нужно золото. Как и всем остальным.

Легуэн развернулся. Инспектор Пеленн стоял, прислонившись к дереву.

— Может, поговорим об этом? — предложил стажер.

Пеленн приблизился на несколько шагов:

— А Жан Матье...

— Он не придет, — сказал Легуэн.

— Не надо было мне покрывать тебя перед комиссаром, — вздохнул Пеленн. — Ох... черт! По-моему, стажер, мы не одни...

— Что?

Инспектор застывшим взглядом уставился Легуэну за плечо. Туда, где тот только что видел огоньки. Лицо исказилось.

— О боже, — выговорил он. — О господи...

Легуэн повернулся. Всмотрелся. Моргнул.

— Где...

В этот момент сзади на него накинули удавку и начали душить.

У инспектора Пеленна были сильные, тренированные руки, и очень скоро в глазах у Легуэна потемнело и все дыхание кончилось. «И ведь действительно, — подумал он, пока его собственные руки елозили в воздухе, пытаясь хоть за что-то уцепиться, — ничего не сделаешь...»

Он не сразу понял, что произошло. На периферии его меркнущего сознания раздался выстрел; кто-то закричал; и вдруг стягивающая его горло смерть ослабла. Отпустила. Ушла — до следующего раза. Нахватав ртом достаточно воздуха, он потряс головой, попытался осмотреться. Инспектор Пеленн извивался на земле, схватившись за плечо. Лунный свет, попавший на тропку, освещал стоявшую на ней фигуру в рясе. Скорее всего, виновато было его помутившееся сознание. Потому что на миг стажер увидел — четко, даже сквозь круги перед глазами — молодого макизара с упрямым прищуренным взглядом и трофейным револьвером, снятым с убитого боша.

Потом в мире снова включили звук.

— Больно! Ч-черт, мать вашу! Больно!

— Держите его, парни! — Голос комиссара Легерека. — Легуэн! Легуэн, ты жив?

— Х-х-х-х... Х-хр-р...

— Это полицейская операция, отец Гийом, вы-то что здесь делаете, ради Христа?

— Не поминайте всуе, сын мой.

— Ноэль Пеленн, я арестовываю вас по обвинению в убийстве пятерых человек и покушение на представителя власти при исполнении им служебных обязанностей.

— Черт, — простонал Пеленн. — Комиссар... Я же должен был знать... Вы никогда не бастуете...


— Ну вы не слишком торопились, патрон, — сказал Легуэн.

— Это тебя научит, — буркнул комиссар Легерек, доставая из тайника бутылку виски. Когда-то он изъял у контрабандистов. Последний трофей. Они сидели в его кабинете — Легуэн, комиссар, вызванный по тревоге патологоанатом и отец Гийом. Ночь тихо переходила в утро, но спать никому не хотелось. Пеленна отвезли в больницу.

— Хотел бы я знать, откуда вы там взялись, господин кюре.

— Господин кюре пытался загладить свою вину, я полагаю, — сказал Легуэн.

— Вину? — не понял комиссар.

— Вы же все знали, правда, отец мой?

— Я был связан тайной исповеди, — мрачно проговорил кюре.

— Знали? И молчали?

— Есть законы человеческие, — сказал отец Гийом, глядя в сторону. — А есть божеские.

Комиссар замолчал, неверяще качая головой. Наконец спросил:

— Может, объяснишь, стажер?

— Все, патрон?

— Все.

— Это в основном предположения. Тем более, инспек... Пеленн скоро придет в себя и сам все расскажет.

Комиссар пододвинул к нему доверху наполненный стакан.

Стажер сделал большой глоток. Говорил он хрипло, кашляя едва не через слово.

— Когда пришли союзники, лейтенант фон Берг и его три друга решили спрятать свои трофеи здесь в лесу. Рассчитывали, наверное, что потом вернутся. Зарыли все, что у них было, под деревом. Заметили координаты. Но в последний момент лейтенанту показалось, что трех друзей будет много. Тем более — в такое неспокойное время. Он застрелил всех троих — вряд ли они этого ожидали. Алан Брюно был тогда полицаем. Скорее всего, он проследил за немцами и все видел. Если бы лейтенант его заметил, одним коллаборационистом на свете стало бы меньше... Короче говоря — война кончается, фон Берг садится на корабль в Америку и не знает, вернется ли он когда-нибудь за сокровищем. В Америке он довольно быстро умирает, но оставляет сыну в наследство карту клада... Сын о карте помнит... Помнит всю жизнь. — Стажер глотнул. — Становится археологом, приезжает в Париж, потом подделывает свои бумаги и едет за сокровищами. Вот только насчет подделки узнают. И докладывают сюда. Пеленн принимает сообщение — и не торопится почему-то разоблачить Фонберга. Ему интересно, что тот ищет. Скорее всего, в лес они пошли вместе. А там Пеленн отобрал у Фонберга карту — и убил. И может, на этом бы все и кончилось.

Стажер использовал драматическую паузу, чтобы промочить горло.

— Только в карте что-то было не так. Потому что клада Пелен не нашел. И тут появился Галлек. Он ходил на лекции к профессору Фонбергу. Возможно, когда-то они выпили вместе. В Париже так бывает. Так или иначе, Галлек знал, что с проектом Фонберга что-то нечисто. Он приехал за ним. Жил у своей кузины — никто в городе не знал, что он в городе. Потом Фонберга нашли убитым — он уехал. И вернулся все-таки, якобы к кузине на день рождения. И здесь Пеленн совершил ошибку. Он думал, что Галлек в курсе, хотя тот всего лишь интересовался. Пеленн поймал его в лесу. Не знаю, хотел ли он его убивать, но так вышло.

— А цикл-то здесь при чем? — угрюмо спросил комиссар.

— А не было никакого цикла.

Легуэн замолчал, выдохшись, по горлу будто теркой проскребли. Но под взглядом шефа он выпил еще виски и продолжал:

— Фонберг пошел копать в ночь Всех Святых. Может быть, это вышло случайно. Может быть, нет. Немцы — люди суеверные. По крайней мере, он говорил с мадемуазель Магали. У Марго Галлек день рождения пришелся на первое февраля. И когда понадобилось третье убийство, преступник уже знал, что делать. Жоржу Брюно, я так думаю, отец рассказал, что видел тогда в лесу. Когда он появился, Пеленн просто сопоставил два имени. Сложил два и два, как вы, патрон, говорите. Дальше — я не знаю, это только предположение...

— Ты рассказывай, стажер. Пеленн, если что, тебя поправит.

— Я так думаю, он встретил Брюно. Сказал, что знает, кем был его отец, и знает про клад. Предложил сотрудничество. Брюно с трудом мог отказаться — уже двух человек убили, и вряд ли он хотел, чтобы в городе стало известно, чей он сын. И Пеленн повел его в лес — уже специально в ночь на Сен-Жан.

— И они нашли.

— Нет. Не нашли, — тихо сказал отец Гийом.

— Но к тому времени Корриганом уже интересовалась всякая разная полиция. И Пеленн, вместо того чтобы затаиться, убил четвертого человека — так, чтобы цикл завершился. Мне сказали, что бродячих студентов здесь летом бывает много. Убийце даже не надо было самому заманивать ее в лес. Он просто отправил ее к мадемуазель Магали, зная, что та нарассказывает ей историй про лес и про шабаши. Конечно, цифры к тому времени уже просчитали, лес в ночь на второе августа окружили, стерегли убийцу. Но Пеленн-то эту ловушку вместе со всеми готовил. Ему просто было обойти кордон... И все вышло, как он рассчитывал. Кроме одного. Его застал Мишель Бризу. Скорее всего, он что-то знал про убийство Брюно. Он-то был в курсе, что эта фамилия означает — сам сын полицая. Может быть, он и о других убийствах что-то знал — в конце концов, не ночевал дома все четыре раза.

Дальше я не могу сказать наверняка. Может, Бризу пытался его шантажировать. Может, он просто подал Пеленну идею — убийцу-то нужно было найти, потому что уже Интерпол начал интересоваться. Пеленн подбросил ему браслетик, сорванный у студентки, а сам отвел его в лес. Под дулом пистолета заставил написать признание. Вот только с ДНК он ничего сделать не смог, ему оставалось только смотреть, как материал отправляют на анализ...

— А Жан Матье? — спросил священник.

— Он, хитрый лис, услышал от кузена Марго Галлек, что археолог проводит какие-то некатолические раскопки, и заинтересовался. Тот, разумеется, ничего бы ему не сказал, но Матье расследовал со своей стороны... Даже сунулся в лес — в ту ночь, когда Берлю по голове стукнули. Увидел, как того ударили. И перетрусил — понял, что все серьезно. Вчера я его предупредил, чтобы не выходил из дома, — так его, по-моему, уже и предупреждать не надо было. Доложил мне, что сидит за всеми замками.

— А как... Как ты узнал, что это Пеленн?

— Я наверняка не знал до самого конца. — Стажер вздохнул. Потянулся за бутылкой. За окнами светало. — Когда я только приехал, он рассказывал мне про Корригана. И про то, что настоящего убийцу не поймали. Меня это тогда слегка покоробило. Это же местная тайна, такое не говорят стажеру, который только что прибыл... Думаю, он знал, что я сам до этого докопаюсь, если начну искать, и сразу решил подстраховать тылы. И потом, относительно этого ДНК... Вопрос-то был не в том, почему у девушки под ногтями нашлись кусочки кожи преступника. А почему у трех остальных жертв их не оказалось. Девушка была мельче и ниже всех остальных, если она сумела его оцарапать, то остальные могли точно. Получается, преступник не только работал в перчатках, но и вычищал жертвам ногти. А кому это может прийти в голову?

— Полицейскому, — кивнул кюре.

— Или тому, кто читает слишком много детективов, — сказал комиссар Легерек.

— Или... Я тогда так и подумал.

— В последний раз он этого не сделал, потому что его спугнули, — кивнул комиссар. — Причем не наши, как оказывается, спугнули, а Мишель Бризу.

— И потом, я читал досье с рапортом. Вроде бы очень грамотный отчет, но... Очень много написано о профиле убийцы, о кельтских традициях, о ритуалах... Но почему-то не было элементарной информации об убитых, которая в таких делах первой собирается: не проверено было, например, кто отец Фонберга, не сказано, что Брюно, по сути, местный, что Галлек ходил на курсы Фонберга и приезжал сюда весной, в то же время, что и профессор... Хотя все эти сведения можно получить по одному телефонному звонку. Как будто тот, кто составлял рапорт, не хотел копать вглубь.

— Это еще ничего не доказывает, — покачал головой инспектор.

— Верно. Но кляуза на археолога, которая так и не дошла до участка... Я звонил бывшему здешнему комиссару, он клянется, что слыхом о ней не слышал. И потом... Когда я раскопал эту яму, Пеленн сказал, что, мол, выяснять, кто их убил, должна была комендатура и теперь бы опознать этих гансов. Так и сказал — гансов, еще до того, как кости увидел. А я ведь никому не говорил, что нашел немецкую кокарду... Откуда ему было знать?

— Да уж, — покачал головой комиссар Легерек. — Агента Берлю тоже он по голове ударил?

Легуэн вдруг заметил, что кюре исчез.

— Нет, — сказал он, — не думаю.

— А как ты нашел карту?

— Мне Матье подсказал. Сам того не желая. Он заявлял, что ничего о пропавших немцах не знает, а сам рылся в их документах. Почему он не хотел об этом говорить? Выход напрашивался один — он видел в этих бумагах что-то еще и хотел это скрыть. Когда Пеленн принес мне эту бумагу — рапорт Штаге, — он говорил, что больше в мэрии делать нечего, что он все перетряс. Думаю, он хотел меня предупредить.

— Хорошая идея, правда, скрыть этот листок среди тех документов, — задумчиво проговорил комиссар. — У себя он бы прятать не стал — сам ведь полицейский, обыски проводил, знал, как это делается. А там никто не стал бы искать — тем более оборотку.

— Кроме Жана Матье, — кивнул Легуэн. — Я, кстати, едва его не подставил. Но к тому времени, думаю, Пеленн уже слишком сильно интересовался мной... Поставьте себя на его место — он же не знал, откуда я приехал. Может быть, мой перевод был такой же липой, как раскопки и лесопилка. Может быть, я что-то знал про клад. А уж когда я наткнулся на немцев...

— А на главный вопрос ты не ответил, Легуэн, — сказал комиссар. — С сокровищами-то что? Кто их отыскал? Или в карте фон Берга ошибка?

— В карте ошибки нет, — улыбнулся стажер. — Просто лес коварнее, чем мы думаем. Вот взгляните. — Он разложил на столе два листка бумаги, разгладил. — Это — описание дерева, под которым фон Берг зарыл клад и своих товарищей. А это — то, на котором повесили археолога. Видите?

— Без шушенна не разберешься, — пробурчал комиссар.

— Я-то искал второе дерево и ошибся — нашел первое. У Пеленна и остальных, видимо, получилось наоборот.

— Тогда — где клад? — Взгляд комиссара Легерека стал колючим и подозрительным.

— Не смотрите так на меня, патрон. Я думаю, — стажер вспомнил об отпечатке кроссовки, — я думаю, нам не стоит удивляться, если у нашей церкви скоро появится, скажем, орган... Или ребят из церковного хора отправят на каникулы в Калифорнию. Или Армия спасения получит от отца Гийома большое пожертвование.

— Вот как, — сказал комиссар. — Вот как. Ну что ж... Скажи мне тогда вот что — почему я, старый морской пес, не додумался, а до такого щенка, как ты, дошло?

— Потому, что вы не слушаете мадемуазель Магали, — хмыкнул Легуэн. — Комиссар... Можно, я пойду спать?

— Стажер, — окликнул его комиссар, когда тот уже был у двери. Легуэн обернулся.

— Я работал раньше в береговой охране, — сказал шеф. — Всегда любил море... Однажды мы напали на перевозчиков наркотиков. Стали стрелять. Я прикончил одного. А он оказался русским. Каким-то чином. У нас были неприятности с посольством. И меня сослали... сюда.

— В пригороде Сен-Дени, — сказал стажер, — подрались две банды. Мы пытались разнять. У меня только стажировка начиналась. А у этого парня был пистолет. И я... отреагировал. Будь он белым, сказали бы, наверное, что оборона. Но он был араб. Семья подала в суд — убийство, мол, на почве расизма. Вот меня и отправили... с глаз долой.

Какое-то время они смотрели друг на друга.

Потом Легуэн повернулся и вышел.

Снаружи было свежо и почти светло, висел густой туман. Здесь такой называют brumenn du, вспомнил стажер.

В конце концов, по отцу он был бретонцем.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг