Иреносен Окоджи

Саудади минус один (С-1=)

После того, как их оставили на пунктах высадки, мальчики из Партии № 2 учебного подразделения правительства США «Лагерь «Омега» еще какое-то время чувствовали гул моторов вертолетов в своих синих диафрагмах. Всех их, тринадцатилетних, высадили в последнем цикле. Шесть мальчиков, одного за другим, оставили в забытых городах Среднего Запада Америки — на мосту, в подземном переходе или в заброшенном здании, которое ночью использовалось в качестве мрачного убежища, где городские горгульи терпеливо высматривали что-нибудь стоящее среди грязных матрасов, разгромленных автомобилей и перевернутых прогнивших холодильников.

У каждого мальчика из Партии № 2 была праща. Чтобы не тратить время зря, руками они выполняли привычные движения.

Сегодня утром в этом безымянном городе Эльмира отправилась встречать своего нового сына. В небе витал призрак удушья, проявляющийся в виде тумана. Она знала, что ее приступ не за горами, но не могла предсказать, когда именно это произойдет. Ей это никогда не удавалось. Покинув ранчо, она успокаивала нервы, засунув дрожащие мозолистые руки в карманы. Она потирала пальцами голубые бусины, которые собрала на кукурузном поле, где сыновья душили своих матерей. Они были словно маленькие, невыразительные планетки, набирающие обороты в своем хлопчатобумажном плену.

Местом встречи был прогнивший и густо покрытый мхом на концах мост через реку. По пути Эльмира проходила мимо заброшенной бензозаправочной станции, где, не дожидаясь наступления вечера, появились койоты. Они собирались в группы, словно маленькая зараженная передвижная колония. Некоторые жадно облизывали насадки длинных высохших бензонасосов, другие рыскали по прилавку, прыгали туда-сюда, зажимая в зубах измазанные грязью доллары, третьи по очереди взбирались на морозильники, казалось, все еще сохранявшие гул давно исчезнувших двигателей. Койоты прочесывали местность, ощущая этот гул в грудных клетках, как будто у них открывалось второе сердцебиение.

Эльмира как раз проходила мимо белой церкви, как вдруг толстая деревянная дверь распахнулась от порыва ветра. Она подняла глаза. На крыше сидела голограмма, курившая косяк и державшая в руке завывающую коровью пасть. Она прошла мимо школы, где давным-давно не было детей, и поддавшись искушению, толкнула ржавые черные ворота, чтобы почувствовать их вес. Как будто это простое действие могло вызвать старые пейзажи из прутьев решетки: мальчик, разрывающий страницы тетради в форме вороны, которая не стала его ахиллесовой пятой; девушка, чей завтрак состоял из маленьких кусочков мела, в желудке превращающихся в пыль; ряболицый, пахнущий никотином учитель математики, который с лукавой усмешкой учил детей венгерскому языку, а те передразнивали его бормотание за обеденными столами: «Hibas! Termeszetellenes, Nincs Isten!» Немного постояв, Эльмира оставила ворота с их ржавыми воспоминаниями.

Она прибыла на мост раньше, чем ожидала, зная, что поторопилась, желая избежать воспоминаний, препятствующих пониманию всегда обманчивых пространств.

Ее новый сын стоял на мосту, поигрывая пращой. Медленно сворачивающийся туман как будто показывал ему, что он родился у нее в тринадцать лет, придя с небес. Эльмира не могла не задумываться о том, как бы он чувствовал себя в ее руках; сколько травм он мог бы получить за все то время, когда они могли быть вместе; могла ли она записывать их ночью, если бы они тайно появлялись в форме видений за несколько дней до того, как полностью заживут. Она не могла заставить свое сердце биться медленнее, во рту, словно новая форма дыхания, медленно собирался туман. Эльмира резко вытащила руку из кармана своей длинной черной хлопковой юбки, и несколько бусин раскатились по земле. Она села на корточки, в ужасе от мысли, что потеряла их перед своим сыном.

Таким было их знакомство: она ползала по земле, собирая бусины, а голубоглазый, рыжий, выглядящий очень серьезным мальчик медленно поднимал левую руку, на которой было клеймо с символами «П2».

Эльмира спрашивала себя, как долго он простоял на холоде с пращей в левой руке, постоянно ударявшейся о его бедро с одинаковой скоростью и под одним и тем же углом. На нем была темная, нелепая одежда с чужого плеча. Она поняла это по обвисшей темно-синей рубашке и слегка мешковатым военным штанам. На левом рукаве она заметила эмблему «Омеги» в виде маленького танка. Мысленно сделала заметку проверить, отправило ли правительство 3 000 долларов на ее счет на содержание мальчика. Эльмира хотела сказать, что у нее есть другая одежда, хранящаяся в сарае, которая, по ее мнению, ему бы подошла лучше. Одежда, которую она собирала для части своих видений, специально для них, и складывала ее под тюками сена, приготовленными на случай, если она захочет скормить их своему воображаемому фыркающему быку, падающему с крыши. Раздвоенному, голодному существу, ощущаемому после того, как оно внезапно проносилось мимо.

Когда она подошла, мальчик ловко остановил пращу таким движением, которое словно бы нарочно отрабатывают на перекрестках для исхудалых женщин, подобных ей, и с такими же намерениями. Мужчина с обветренным лицом и жирными руками толкал тачку, наполненную картофелем и деталями от двигателя. Скрипучая тачка была приятным отвлечением.

Эльмира ощутила, как все ее чувства обостряются, и тут же возникли видения. Мост, стал каменной дорожкой, растянувшейся под изменчивым небом, которое выжимало из себя эти мельтешащие образы. Наказание и частичные разрушения смягчались темным дождем. Мальчик сунул пращу в левый карман. Из него свисал не влезший туда ремешок. Она волновалась, что ее бусинки снова выпадут, последовав примеру ремешка. Как будто это нелепое выпадение стало бы ее ранним наследством для него. На лбу мальчика собрались морщинки. Теперь она почти находилась в его физическом пространстве, воображая, что вещи оказались в ловушке его глаз: струйка дыма, необходимая, чтобы добраться до небольшого огня, последняя строка гимна.

— Как ты будешь меня называть? — спросил мальчик.

— А какое имя тебе нравится? — Эльмиру удивило звучание ее голоса. Он был тонким и словно бы потрескался под весом ожиданий, накопившихся с раннего утра.

— Мне нравится Гудини, — совершенно серьезно ответил он. — Оно подходит для такого мальчика, как я.

В его глазах что-то блеснуло — не грусть, а нечто такое, что выдает человека, смирившегося со своей судьбой. На лбу Эльмиры появились капли холодного пота. Река под ними мерцала сходящимися углами наступающих дней, образами предметов, пойманных в сети и боровшихся с блуждающими приливами. Эльмира подумала о той ночи, когда она вошла в реку полностью одетой, сжимая две головы койотов и пытаясь выдавить им глаза при полной луне. Оказалось, что это невозможно, они кричали. Она оставила их в воде, пустив по течению, — возможно они достанутся кому-то менее удачливому, чем она. После она вывесила влажную одежду в сарае, чтоб просохла, и, сев за кухонный стол, ела свежую свеклу до тех пор, пока не поняла, что ее язык изменил цвет.

— Гудини — неплохой вариант, — наконец ответила она, любуясь лазурью его глаз. — Что насчет других мальчиков из Партии № 2? Ты их знал?

Он кивнул, внимательно наблюдая за ней, как будто поймал ее за каким-то отвратительным занятием.

— Мы вместе делали пращи. Выполняли задачи по проверке объема памяти. Их тоже отправили.

«Их тоже отправили». Эльмира улыбнулась. Было забавно услышать такую фразу от молодого парня. Она пробовала свеклу и слезы койота и представляла, как мальчики из Партии № 2 падали между пробелами этих слов, приземляясь в пустых зданиях и заброшенных фабриках, и с солидным, взрослым спокойствием в голосе разговаривали со странными, высохшими женщинами, которых они временно будут называть матерью.

Проверив его голову на предмет пятен или чего-то, что могло бы ее насторожить, Эльмира провела пальцами по его зубам, слегка потерла выщербленные коренные с обеих сторон, как будто они могли ей что-то рассказать.

Он послушно высунул язык для осмотра. Она с облегчением убедилась в отсутствии синего штампа — свидетельство того, что ребенок пережил слишком много циклов. Эльмира лично видела, как «проштампованный» ребенок может не приспособиться к новой среде: мертвые глаза, нежелание следовать инструкциям, регресс в обучении. Однажды она заметила поврежденного ребенка на одной из проселочных дорог города; бедняга то и дело ударял в заброшенную дверь "Бьюика«[1] левой рукой, но кричал от боли раз в две минуты. Запоздалая реакция. Она спрашивала себя, сколько запоздалых реакций у него было, как часто они возникали, была ли возможность измерить их срок, как будто бы это все изменило. Затем он поднял металлический брусок, ударив по машине с такой скоростью и размахом, которые производили бы впечатление, будь они частью спортивного состязания. Мальчик использовал алгоритм разрушения. Лобовое стекло разбилось. Он не остановился. Это было другое время. Тогда она еще не могла контролировать часть своих видений и боль заканчивающегося цикла.

Огненно-рыжий мальчик, стоявший перед ней и спокойно наблюдавший за ее движениями, не был тем мальчиком. Он — мальчик из Партии № 2, которого она отметила как прогрессирующего, имеющего успехи в обучении и развитии способностей. Меньшая вероятность внезапного выхода из строя. Она представляла себе, как у него сбивается управление чувствами перехода из прошлого цикла в нынешний, из-за того проклятого разбитого ветрового стекла.

— Прошлой зимой три мои коровы умерли от какого-то неизвестного вещества в речной воде, которую они пили. Я думаю, на ранчо опять та же история, — сказала она, потирая свои бусины.

В его глазах пробежала тень.

— У меня такой же сон о собаке, преследующей желток. Собака всегда побеждает.

Он безучастно смотрел на нее. Повторение, алгоритм, который отвлекал панику. Кое-как придя в себя, она перестала потирать бусины. Мальчик выглядел серьезным, даже меланхоличным, но Эльмира терпеть не могла веселых, шумных детей. Слишком много энергии, чрезмерный оптимизм в ожидании разрыва линии. Его ночные сны о собаках и желтках и ее дневные видения означали, что у них было что-то общее. Только она пока не знала, что именно.


* * *


В свой первый вечер на ранчо Гудини обнаружил, что это дом для мертворожденных, возвращенных к жизни с помощью технологий, в возрасте не старше одного года. Это были мертворожденные Эльмиры. Она позволила ставить над ними эксперименты в рамках правительственной программы «Луэллин», предусматривающей работу с возвращенными к жизни мертвыми младенцами или модификацию живых с помощью механических частей — причудливое сочетание природы и научной инженерии. Это было довольно-таки мрачным способом спасти ранчо, выручая небольшие суммы денег за маленьких уродцев, которые были не совсем людьми. Остатки этих экспериментов хранились в дальнем конце сарая: четыре больших медных бака, сломанный операционный стол, ржавые медицинские инструменты в больших банках и несколько темно-зеленых югославских противогазов, валяющихся под ногами, словно незваные гости. Диафрагмы мертворожденных были ярко-синими. Из их гениталий тянулись толстые черные провода, похожие на искусственные пуповины. Их частично поврежденные головы содержали небольшие прямоугольные серебряные чипы. Дистанционно управляемые рты вяло открывались и закрывались, обнажая миниатюрные черные челюсти. Но языков в этой черноте не было. Когда Гудини попытался их поднять, они закричали, их напичканные платами маленькие, вогнутые грудные клетки заходили вверх-вниз, как мехи. Он насчитал девять штук. Девять младенцев, которые технически не должны существовать. Их влекло к Гудини, точно тихим течением. Они ползали по его ногам, протягивая пригоршни земли, словно угощение, и катались по деревянному полу его комнаты. Это было скромное помещение с одним скрипучим матрасом и лампочкой на комоде рядом с рисованными набросками Ноева ковчега, принадлежавшими Эльмире — видение внутри видения, каждой твари по паре.

Гудини положил троих младенцев спать в сарае, взгромоздив их на тюки сена и одежды, которая никогда не придется им впору. Младенцы моргали, жуя электрические пуповины. Остальных шестерых он положил в большой пустой медный бак для воды.

Немного постояв и понаблюдав за их движениями и медленным изгибанием проводов, он начал издавать звуки выстрелов, пугая их. Гудини вспомнил, как Эльмира проболталась, что кормила их пестицидами. Он «стрелял» все громче. Дети начали плакать. Трое упали с тюков сена, приземлившись на спину, и начали ритмично сжимать и разжимать кулаки. Те, кто лежал в баке, забились об стенки головами. Их глаза стали красными как у разъяренного быка. Подойдя к баку, Гудини засунул руку внутрь. Один из детей немедля цапнул его зубами. Осмотрев каждого младенца, он медленно поднял руку и поднес ее к лампочке в поисках травмы, которой не было.

Утро их первого дня, проведенного вместе, было ярким, насыщенным обещаниями и солнечным светом. Ранчо представляло собой замкнутое, ветхое королевство, наполненное живыми мертворожденными. В небе над пустым свинарником проносились силуэты самолетов. После нескольких дней непрерывных дождей земля пахла влагой и грязью.

Первой задачей Гудини было подоить беспокойных коров. Эльмира пошла с ним, держа в руке маленькое металлическое ведро. Ее худое, слегка загорелое лицо обрамляли пышные темные африканские кудри. Над верхней губой — тонкая линия усиков. Изредка появляющаяся улыбка, вызывавшая ямочки на щеках была заразительной. Эльмира прекрасно выглядела и обладала манерой женщины, ум которой занимают гораздо более интересные вещи, чем размышления о собственной красоте.

Когда они добрались до широкого поля, служащего границей двух ранчо, принадлежащих Эльмире и ее соседке, три коровы подняли головы на металлический скрип ведра, как будто знали, что сейчас произойдет. Стоя почти вплотную друг к другу, они отступили назад, загребая задними ногами землю и громко мыча. Глубокий звук эхом разносился по всему пастбищу. Гудини был очарован их пятнистыми черно-белыми шкурами, вздымающимися ноздрями, массивными телами и тяжелым выменем. Заинтригованный блеском в их печальных глазах, он внимательно вглядывался, как будто ища в них отражения дневных снов. Цокнув языком, Эльмира подошла к стоявшей посередине корове и нежно погладила ее круп, шепча что-то по-португальски. Поставив ведро под вымя, она подозвала Гудини. Ухватив сосок, он принялся решительно дергать и дергал до тех пор, пока в ведро не брызнула струйка крови. Он снова потянул: кровь потекла сильнее. Широко раскрыв глаза, корова застонала, и он ощутил в себе тяжесть увиденного в ее зрачках.

Позже Гудини забрал четырех мертворожденных, которые забрались в свинарник и радостно возились в грязи. Двое попытались проскользнуть сквозь щели в заборе и воротах. Он выудил еще двоих из кладовой Эльмиры, их губы были бордовыми от свеклы. Он укрепил ворота — хотя бы на первое время, — связав доски длинным порванным проводом. Его разноцветные вены были отчетливо видны тем, кто проходил мимо. Гудини думал о крови, текущей из коровьих сосцов, стараясь разобраться во фрагментах видений, появляющихся тем или иным днем в их глазах.

Вечером Эльмира усадила его за обветшалый кухонный стол песочного цвета. Под ногами ползали младенцы. На плите свистел чайник.

— Расскажи мне о других мальчиках из Партии № 2, — сказала она, положив ему на плечо одну руку и держа бутылку с пестицидами в другой.


* * *


К концу третьей недели, проведенной Эльмирой и Гудини вместе, на ранчо появилось еще одно видение мародерствующих горгулий. Эльмира сделала набросок три дня назад, заранее рассыпав бусины во всех известных ей укромных местечках. Горгульи промчались по ранчо, оставив за собой кромешный хаос. Гудини потратил полдня, наводя порядок в полной тишине.

В течение следующих нескольких месяцев распорядок их дня, фронт необходимых работ стал будничным, приобрел черты привычки. Каждые две недели мертворожденных требовалось перезаряжать, их провода подключались к аккумуляторным батареям Эльмиры, хранящимся в сарае. На выходных Гудини помогал Эльмире продавать овощи на фермерском рынке. Он убирал сарай после шалостей младенцев, приглядывал за коровами, кормил альпак[2], ухаживал за четырьмя лошадьми, помогал прибираться в доме. Он кормил оставшуюся последней свинью, которую Эльмира еще не заколола. Она отказывалась спать в свинарнике, и по ночам ее часто можно было найти лежащей на кухонном полу и довольно похрюкивающей. Если ее пытались поймать, она ловко проскакивала в открытую кухонную дверь — розовое, коварное существо в поисках очередного места для ночлега.

Иногда Гудини отбивался от койотов, которые кружили по ранчо в надежде найти хоть какую-то еду или отходы. Их глаза были блестящими как огоньки и понимающими. В темноте они перекрикивались со своими спутниками. Эльмира часто запиралась в своей комнате по ночам. Она рисовала или шила одежду на вырост для младенцев и видений, которые не осмеливалась озвучивать вслух. В своем банке памяти Гудини видел изображение ее тела, согнувшегося от усталости. Пока она спала, швейная машина коварно пыталась зашить ей рот, а из коровьей ноги на педали текла кровь.

Однажды ночью Гудини сидел на ступеньках за кухней. В воздухе все еще витал запах ежевичного пирога, а тело ощущало тепло печи. Над головой простиралось огромное и непостижимое небо. Мертворожденные что-то бормотали своим проводам, похожим на пуповины. Он думал о мальчиках из Партии № 2, размышляя об их жизни в роли сыновей и метая камни из пращи в ночь, когда вдруг увидел в некотором отдалении человеческую фигуру. Это был мужчина. Он двигался уверенно и целеустремленно. В каждой руке он что-то нес: орудие убийства?

Небо пронзила серебристая линия, а затем, со страшным грохотом, другая. Казалось, что сами созвездия распадаются на куски, а ранчо тем временем задрожало. В небе с грохотом пролегло еще несколько трещин. Коровы метнулись в сарай. Лошади забежали в хлев. Свинья визжала. Альпаки ринулись во второй хлев. И вот из темноты, пробежав мимо свинарника, сарая и хлевов, перед Гудини, в праще которого закончились камни, появился мужчина.

Вместо камней из пращи полетели головы койотов. Так, словно Ной в ковчег Эльмиры, в их жизнь ворвался Кэлхун. Посмеиваясь, хотя должен был быть напуган, он нес двух мертвых броненосцев. За спиной у него висела сумка, а изо рта извергались молнии.

Эльмира бросилась вниз по коридору на кухню — в одной руке ножницы, а в другой полоски клетчатой красной ткани.

— Что, черт возьми, происходит? — спросила она, раздраженная тем, что ее потревожили и незнакомым ей лицом.

— Уииииии! Смерть пришла. Я Кэлхун, можно просто Кэл. Вот, ищу кровать, которую смогу назвать своей на одну ночь. — Он рассмеялся, как человек, который будто только что слез с американских горок, а не избежал опасности быть убитым молнией.

Гудини, стоящий возле жужжащего морозильника, добавил:

— Он принес броненосцев.

— Я вижу! — ответила Эльмира, все еще немного раздраженная.

— Ты собираешься использовать их против меня? — спросил Кэл, окинув взглядом слегка дрожащие руки Эльмиры, ее густые африканские кудри, вздымающуюся и опадающую грудь и замечая дикий блеск в глазах.

Эльмира положила ножницы на деревянную столешницу.

— Дай ему корневого пива, — сказала она, рассматривая лежавших на столе и слегка запыленных броненосцев с потухшим взглядом.

Гудини открыл морозильник, из которого вырвалось облачко холодного пара, и протянул Кэлу бутылку. Тот открыл крышку зубами и сделал большой жадный глоток. Кэл был довольно красивым мужчиной с темными взъерошенными волосами и столь же темными глазами. Не тощим, но и не коренастым: мужчина среднего телосложения. Эльмира заметила на его запястьях красные шрамы в форме полумесяца, похожие на недодуманные мысли.

Заметив выражение ее лица, Кэл поставил бутылку на стол и сделал шаг назад.

— Я получил их на химическом заводе. На том, что за старым участком отгрузки.

— Я думала, его закрыли, — сказала Эльмира, грубо подталкивая его к столу, будто одну из своих коров.

Он улыбнулся ее неуклюжему хозяйственному рвению.

— Ну, его то открывают, то закрывают. Меня и других парней пригласили там работать. Сейчас он закрыт на несколько циклов, поэтому я подумал — пусть меня немного понесет по ветру.

— Ветер переменчив, — сказала Эльмира, откладывая длинный кусок ткани и вынимая пару красных перчаток из одного из ящиков.

— У меня не было другого выхода. — Кэл положил свой серый вещевой мешок на стол. На его рубашке цвета хаки темнели пятна в районе подмышек. Взяв корневое пиво, он опустился на стул и вытянул ноги, наблюдая, как Эльмира суетится около плиты, как будто всегда так делал.

— Я помогу вам починить ворота крепко-накрепко, — добавил он с видом прожженного торгаша.

Гудини, все так же державший в руке пращу, тоже присел во главе стола и оттянул ремень пращи, механически улыбаясь Кэлу, сидевшему напротив.

— Может, ты не откажешься от куска ежевичного пирога к корневому пиву? — предложила Эльмира, рыскавшая туда-сюда в больших перчатках.

— Не откажусь. — Покрутив шеей, чтобы размять мышцы, Кэл выщелкнул пальцем крышку от корневого пива, которую держал в кармане, и та, пролетев через пращу, попала прямо в Гудини.

Положив пращу на бедро, Гудини заметил, что мертворожденные не вышли поприветствовать Кэла, как его самого, и улыбнулся от этой мысли.

Атмосфера накалилась, хоть он и не понимал почему. Это напоминало день, когда Эльмира встретила его у моста. Но что-то было не так. Ночь была полна возможностей; броненосцы могли подняться со стола и затанцевать в свете молний, а между ними и ножницами, пращой и пьющим пиво незнакомцем трепетала полоса клетчатой ткани.


* * *


Конечно, Кэл остался не на одну ночь. Главные ворота от удара молнии сорвало и отбросило на несколько метров. В крыше сарая оставалось отверстие в форме метеорита. Двери обоих хлевов покрылись трещинами, как будто шальные молнии пытались проникнуть внутрь и спалить все дотла. На следующее утро Кэл, с зажатой в углу рта сигаретой, спокойно осмотрел повреждения.

— Все могло быть хуже, юнец, — прокомментировал он.

Гудини был вынужден ходить за ним по пятам, так как ни он, ни Эльмира совсем не знали этого человека. Он стоял рядом с ним на зыбкой тропинке и смотрел вдаль. Они прислушивались к далеким звукам: трепету крыльев напуганной вороны и стуку копыт лошадей, скачущих на другом ранчо. Появились спавшие на земле горгульи, сквозь темноту в их грудных клетках проглядывали бьющиеся сердца. Гудини почувствовал, что появление человека, способного опережать молнии, каким-то образом нарушило жизнь его и Эльмиры на ранчо. Он исподволь разглядывал шрамы на запястьях Кэла, как будто они могли выдать его тайны.

— Детям вы, похоже, не нравитесь, — сказал Гудини, когда они спускались по тропинке, с крохотной ноткой триумфа в голосе. Под ногами у хозяина положения и аутсайдера поскрипывали камни.

Перед тем, как ответить, Кэл глубоко затянулся сигаретой.

— Ты когда-нибудь видел свинью в свадебном платье, юнец? Это возможно, если человек изрядно выпьет. Просто не спрашивай людей, что они пьют или как свинья оказалась в этом платье.

Кэл починил ворота и крышу сарая и замазал трещины в дверях. Из оставшихся досок он построил для Эльмиры склад для ее швейных принадлежностей. Яркие ткани струились с полок подобно цветным причудливым водопадам. Кэл приготовил им броненосца в темном сливовом соусе и за обедом рассказал, что он — сын странника из Чиппевы. Выслеживание, охота были присущи ему изначально. Он также заявил, что противоречивость человеческой натуры не должна подвергаться ограничениям и что иногда различные сочетания вкусов очень хороши в еде. Гудини смотрел на полуулыбку Эльмиры и ее глаза, не отрывавшиеся от покрытых шрамами рук Кэла, которые, казалось, умели делать многое.

Кэл взял его на охоту на белохвостых оленей, скрывавшихся меж сотен шелестящих деревьев. Их хриплый рев был едва слышен в холодном воздухе. Крик дикого ястреба словно приглашал в бескрайние просторы леса. Вдалеке мерцало озеро. Холодные волны заливали прожженные участки земли и кучи потрескивающих листьев. Кэл и Гудини уселись за деревом, наблюдая, как олень мечется туда-сюда, то и дело останавливаясь, чтобы на краткий миг опустить голову к земле.

Кэл подул на пальцы, сжал и разжал кулак, разминаясь.

— Сиди тихо, юнец, — прошептал он, доставая из-за спины ружье «Ремингтон». — Не спугни нашего парня.

Гудини сунул руку в карман, потирая надорванный ремень пращи. Сегодня утром Эльмира не проверила его, как сделала это на мосту в первый день. На самом деле, она не проверяла его уже несколько дней. Она, казалось, отрешилась от реального мира, запершись в своей комнате и лихорадочно зарисовывая свои видения. Гудини оценил длину ружья, его эффективность, смертельное дуло: это было оружие, созданное для того, чтобы отнимать дыхание у существ, сгрудившихся на заднем плане. Как только олени снова появились в их поле зрения, Кэл поднял ружье, прицелился и спустил крючок.

Грянул выстрел. Олень споткнулся и упал.

— Ха-ха! Пошли. — Кэл вскочил и они подбежали к лежавшему на боку оленю, из шеи которого текла кровь, а в глазах медленно гас свет.

— Не сопротивляйся, мальчик, — сказал Кэл. — У тебя будет еще одна жизнь. — В его голосе промелькнуло нечто похожее на сочувствие. — Давай, помоги мне с ним.

Гудини вытянул руки. Его словно загипнотизировало это зрелище. Он не мог поднять оленя. Вместо этого его руки двигались туда-сюда, выполняя одни и те же механические движения. Он вдруг увидел на шее оленя голову Эльмиры, из губ которой выпадали голубые бусины.

Когда они вернулись на ранчо, дети выползли, чтобы поприветствовать их, возбужденно шевеля кривыми ногами. Кэл как обычно их проигнорировал. Рот оленя был закрыт его рукой с красными шрамами, полученными на химическом заводе.


* * *


В ту ночь, наблюдая сквозь щель в приоткрытых дверях спальни, Гудини увидел Кэла и Эльмиру в постели. Их тела сплелись в одно. Кэл тяжело дышал, привалившись к ее груди, положив руки ей на спину. Гудини вернулся в свою комнату и рухнул на кровать. Глядя на белый потолок, он снова увидел их тела. На этот раз покрытые сливовым соусом. Элементы повторяющихся образов снова столкнулись. Сливовый соус пытался затмить яркие ткани Эльмиры, струящиеся из ее каморок. Эльмира и Кэл были рядом, обнаженные, охотящиеся за вещами, которые они сами и создали. Последнее, что он увидел, прежде чем закрыть глаза, была Эльмира, подвешенная высоко на внешней стене сарая, почти у крыши. В ее животе зияла огромная дыра, которая периодически открывалась и закрывалась. Они с Кэлом взбирались на стену. Он держал свою поврежденную пращу, а у Кэла за спиной висело ружье. Добравшись до Эльмиры, они по очереди погрузили свое оружие в огромную дыру. На заднем плане трещала ее швейная машинка, раз за разом вбивающая иголку в пустоту. Они заползли ей в живот, окунувшись во внутреннюю темноту и пытаясь отыскать свое потерянное оружие. С неба падал молочный дождь, а младенцы стали размером с мальчиков, из их спин торчали похожие на пуповины провода. Последней мыслью Гудини было то, что Эльмира больше в нем не нуждалась.


* * *


К пятому месяцу Эльмирой овладело убеждение, что Гудини проявляет признаки гнева. Но как такое могло случиться? Увы, в этом не было ни малейшего сомнения. Он не помогал ей продавать овощи в течение нескольких недель и не делал ничего из того, что она ему поручала. Ей приходилось кормить бродивших на ранчо бездомных — задача, которую раньше они выполняли вместе. В последнее время Эльмира поняла, почему он называл их койотами, увидев, как они просовывали голодные волчьи лица в щели забора, сотрясая ворота и протягивая черные от грязи руки, изможденные, ссохшиеся. Однажды она обнаружила, что кто-то с противогазом на голове скрывается в хлеву, а Гудини обстреливает его камнями из пращи. Когда противогаз был сброшен, оказалось, что это горгулья.

В теплый июньский день она вошла в комнату Гудини и обнаружила, что там никого нет. На ее набросках Ноева ковчега кто-то начертил на мордах животных кресты и вырезал отверстия в их телах. В кладовке по всему полу была разбросана свекла. От мешковатой взрослой одежды для ее видений, для ее детей, с которыми можно было играть, осталась одна лишь зола. На крыше, заборе и в свинарнике царила разруха — лишь жалкое подобие прежней обстановки.

Он вышел из строя.

Никаких сомнений. Об этом некому было рассказать. Кэл исчез два дня назад. Ночью, как исчезали все бродяги, потому что его кровь мутировала от работы на химическом заводе. Некоторые сжимали твои соски испещренными шрамами руками, стреляли из ружья в свои видения, чтобы принести в твое нутро частичку тепла, с любовью готовили, чтобы создать для тебя иллюзию. Они смастерили тебе вещи, пытаясь смягчить последствия удара, чтобы в один прекрасный день уйти навсегда.

На лестнице Эльмира обнаружила, что шкаф, сделанный Кэлом, покосился и кое-какие его части лежат на полу. Ее ткани исчезли. Швейные принадлежности остались в раковине, серебристые и неправдоподобные в безжалостном свете дня.

На уличной тропинке лежали противогазы, блестевшие зловещим светом, как будто втихую пытались дышать. Горгульи надевали их по очереди. Ее яркие ткани были разбросаны по холмистому полю, сбивая с толку напуганных коров, чье вымя сочилось кровью. Они стонали в агонии, в то время как ткани всех цветов радуги скручивались, смещались и трепетали, изредка застывая в обманчивом покое. Эльмира подняла руки в успокаивающем жесте, чтобы как-то привести в чувство коров. По ее щекам текли слезы. К морде коровы прилипала пятнистая фиолетовая лента, мгновенно смазывая ее, делая ее бесполезной. Эльмирой овладела паника, она поняла, что что-то упустила. Она снова побежала к сараю, изо всех сил толкнула дверь... Они исчезли!

Эльмира обнаружила, что все девять роботов, привязанные к воротам, были уничтожены, их провода оборваны, головы разбиты. Она закричала. Ее детей, ее роботов, от которых зависело состояние ее продуктов и которые обеспечивали безопасность ее ранчо, больше не было. Она лихорадочно распутывала их провода, беспомощно глядя, как они мертво падают на землю. Раздался скрипящий звук распахиваемых ворот, наконец избавившихся от своего веса. Роботы стали алчущими, деформированными видениями. У нее так болела голова, что Эльмира испугалась, что та расколется на две части, — еще один малоприятный подарок во второй половине дня. Она потянулась за их проводами, поникающими в горячем воздухе. К воротам была пришпилена записка от Гудини, гласившая:

«Ушел на поиски желтка из моих дневных видений».


* * *


Гудини шел ровно двадцать минут, как вдруг оказался возле школы. На него нахлынули воспоминания. Он возвращает две банки фиолетовой краски в магазин бытовой техники Эда, потому что Эльмира видела, как тела бездомных исчезали в фиолетовой комнате. Он держит в руках ржавые медицинские инструменты. Собрание садоводов, проводившееся каждые два месяца на бывших газовых заводах. Внезапно появившиеся салоны, построенные для весенней ярмарки, проводимой совместно с другими членами руководящего комитета города. Смеющаяся Эльмира подает напитки из салона собравшимся вокруг людям... В этот момент Гудини взорвался. Это взрыв разрушил школу, церковь, бензоколонку, поражая койотов, живущих подобно уличным королям, и сокрушая соседние фабрики и дома.

Как и предполагалось, от него не осталось ничего.

В маленьких забытых городках Средней Америки, в то время как взрывались еще пять мальчиков из Партии № 2, замерцали вспышки разрушений. За секунды до взрыва внутри них замигала серия идентификационных номеров: X2467A, NZT452, K4734, Y67429, P124XKW. Затем ярым янтарем загорелось «ВЫПОЛНЕНО».

Их матери на этот цикл остались ни с чем. Они стояли на мостах или в подземных переходах, в дверях заброшенных зданий и ранчо, голося о голубоглазых роботах-бомбах, которые раздвоились, как их дети. Женщины торопливо раздевались, боясь того, что принесет следующая ротация детей. Они предпочитали быть оплодотворенными местными горгульями-мутантами.


-----

[1] Американский производитель автомобилей, отделение корпорации General Motors.

[2] Альпака – домашнее парнокопытное животное.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг