Келли Линк

Констебль из Абаля

После того, как мать Озмы убила констебля, Абаль пришлось покидать в спешке. А жаль: дела здесь шли на редкость хорошо. Приглашения на званые вечера то в один, то в другой из лучших домов Абаля Зилла, мать Озмы, получала чуть ли не каждый день. Состоятельные джентльмены восхищались ее красотой, а их женам не терпелось узнать, что сулит им фортуна. Озму, наряженную в блестящее, негнущееся, украшенное черными лентами платье, гладили по головке, угощали сладкими булочками и горячим шоколадом. Амулеты и прочие безделушки, что Озма с матерью носили на лентах, все эти кораблики, черепа, куклы, короны и чаши из фарфора и бронзы, предназначались для того, чтобы привлечь внимание мира ду́хов, однако абальские модницы начали носить их тоже. Месяца за три до того, как Озма с матерью переехали сюда, через Абаль прокатилась чума, и смерть была в моде.

Благодаря матери Озмы, какое-то время все благородные дамы Абаля разгуливали по городу в облаках духов — духов, не видимых никому, кроме Зиллы и Озмы. Зилла заработала кучу денег, вначале торгуя лентами и амулетами, а затем просвещая покупательниц насчет их новых спутников. Конечно же, не все духи были одинаково желанны — совсем как люди: обществом одних пренебрегают, в компанию других рвутся изо всех сил. Но если кому его духи не по нраву — что ж, хорошо, мать Озмы охотно изгонит их и продаст желающим новые амулеты, новых духов. Богатые дамы могли менять духов с той же легкостью, что и наряды, вышедшие из моды.

Миниатюрная Озма выглядела значительно младше своих лет. Голос ее был нежен, ручки да ножки изящны, словно кукольные. Груди она туго перетягивала полосой ткани и против горячего шоколада не возражала, хотя предпочла бы вино. Но от вина она рисковала бы сделаться сонной или неловкой, а ведь тихо, незаметно проникать в спальни, гардеробные и кабинеты, когда твой воротник, корсет, кружева и подол увешаны сотнями амулетов, точно рыбацкими грузилами, и без того нелегко. Правду сказать, удивительно, как ей вообще удавалось двигаться!

Зилла звала дочь Принцессой Обезьян, но сама Озма чувствовала себя, скорее, тягловой скотиной, вьючным мулом, на спину коего мать грузит тайну за тайной, чтоб в нужный момент извлекать их на свет, будто козыри из рукава. Среди амулетов Озмы скрывались отмычки и крохотные ножи-стамески; в запертые столы, сундуки и комоды она заглядывала без всякого волшебства. А если ее случайно увидят, объяснить, что она ищет, было проще простого: понимаете ли, один из ее духов решил немного поиграть в прятки. И любой нечаянный свидетель видел перед собой всего лишь серьезную маленькую девочку в погоне за своим незримым другом.


Нет, Зилла не жадничала. Шантажисткой она была весьма порядочной — не выжимала клиентов досуха, но аккуратно, бережно доила. Можно даже сказать, занималась всем этим из самых добрых чувств. Судите сами: что проку в тайне, которая никому не известна? И вот тут на помощь тем, кто не может позволить себе публичного скандала, всегда готов прийти шантажист. Конечно, за соответствующее вознаграждение. Посему Озма с Зиллой и собирали улики — свидетельства тайных любовных отношений, опрометчивых связей, вытравленных плодов грешной любви, махинаций с наследством, а то и убийств. Работали въедливо, как всякий порядочный биограф, заботливо, как самые близкие наперсницы. Ошметки чужих трагедий, комедий и мелодрам шли в пищу голодным духам, сидевшим на лентах, словно псы на цепи. Время от времени духов нужно подкармливать чем-нибудь вкусненьким, а лишней крови во взрослой женщине да маленькой девочке не так уж много.


А вот в констебле — молодом, весьма симпатичном на вид, состоящем на жалованьи у некоей леди В. — крови было полным-полно. Возможно, Зилла повела себя слишком неосторожно, а может, леди В. оказалась умнее, чем выглядела со стороны.

— Ума в ней явно больше, чем красоты, — злобно буркнула Зилла.

Констебля она заколола, ударив его прямо в горло «чертовой иглой». Кровь хлынула из тонкого полого стержня, точно алая тушь. Все духи Озмы тут же встрепенулись, принялись бешено рваться с лент. «Будто детишки, а я — майский шест», — подумала Озма.

Вначале констебль был юношей — многообещающим, полным жизненных сил, затем стал трупом в луже собственной крови, а после сделался духом — таким маленьким, что Зилла могла бы положить его на ладонь и прихлопнуть другой ладонью, как пустой кулек из-под конфет, будь в нем, конечно, хоть толика осязаемого вещества. В амулет на Зиллиной ленте он вцепился, точно утопающий — в брошенную веревку. Изумление на его лице едва ли не вызывало смех.

«Симпатичный выйдет дух», — подумала Озма, подмигнув констеблю. Однако пока что было не до него: дел предстояла уйма. Избавиться от тела, собрать Зиллины платья, книги и украшения, невероятно хрупкие подвески с духами обернуть ватой и ветошью...

Зилла пребывала в самом мерзком расположении духа. Злобно пнув тело констебля, она принялась расхаживать по комнате и накачиваться вином. Пока Озма трудилась, мать разворачивала карты одну за другой, вглядывалась в них и снова сворачивала в трубку.

— Куда мы на этот раз? — спросила Озма.

— Домой, — ответила Зилла, трубно высморкавшись в очередную карту. Летом ее мучила жуткая аллергия. — Отправимся домой.


На седьмой день пути Нерена, лакея Зиллы, поившего лошадей у ручья, застрелили разбойники. Не высовываясь из кареты, Зилла достала ружье, подпустила разбойников поближе и влепила обоим по пуле в лоб. Стреляла она отменно.

К тому времени, как Озма успокоила лошадей, дух Нерена снесло далеко вниз по ручью, а лент для сбора никчемной дряни вроде пары разбойников при ней все равно не было. Уезжая из города, Зилла велела бросить бо́льшую часть духов и лент. Избыток духов немало затрудняет путешествие: духи пугают лошадей и привлекают нежеланное внимание. Вдобавок, вышить новые ленты да набрать новых духов несложно и на новом месте, а потому Озма оставила себе только трех самых любимых: гневливую старую императрицу, мальчишку, чей дух был убежден, будто на самом деле он — котенок, и абальского констебля. Но и императрица, и мальчуган охоту к разговорам утратили. Ничто не могло их расшевелить. Констебль казался куда выразительнее, ярче... хотя, возможно, причиной этому были только воспоминания об изумлении на его лице да ярко-ярко-красной крови.

— Она — просто чудовище, — сказал констебль Озме, едва ли не с восхищением глядя на Зиллу.

Озма почувствовала укол ревности пополам с особой собственнической гордостью.

— Мать убила целую сотню человек, — подтвердила она. — У нее в книжечке имеется реестрик, туда все имена вписаны. Мы за них свечи в храме ставим.

— А я своего имени не помню, — сознался констебль. — Возможно, я представился вам с матерью перед тем, как она заколола меня?

— Да, что-то вроде Стампа или Энвила, — припомнила Озма. — А может, Коббла...

— Озма, прекрати с духом лясы точить, — буркнула Зилла. — Поди сюда, помоги мне с Нереном.

Озма с Нереном друг к другу любви не питали. Нерену нравилось щипать да шпынять ее, когда Зилла не видела, а то и за перебинтованную грудь ухватить. А еще, бывало, схватит за волосы и тащит кверху, чтоб показать, какой он сильный и как она, Озма, мала и беспомощна.

Вдвоем с матерью они завернули труп Нерена в красную простыню, уложили в развилку меж сучьев ближайшего дерева и привязали к ветвям концами той же простыни. Так полагается хоронить мертвых, если спешишь. Будь на то воля Озмы — бросила бы Нерена на съедение собакам. И даже задержалась бы полюбоваться этаким зрелищем.

— Есть хочется, — пожаловался дух констебля.

Озма угостила его крохотной чашечкой крови пополам с землей, что удалось наскрести на месте гибели Нерена.


После этого путешествие пошло быстрее. Лошади страсть как боялись матери Озмы, хотя Зилла пускала в ход кнут куда реже, чем Нерен.

Сидя в карете, Озма играла с духом констебля в «Что я вижу».

— Не зевай, не моргай, что я вижу, угадай, — сказал констебль.

— Облако, — ответила Озма. — Крестьянина в поле.

Окрестный вид был донельзя однообразен. Бурые бесплодные поля, густая пыль в воздухе... В этом году страну поразила не только чума: на растения тоже напал мор, сгубив на корню все посевы. На небе не было видно ни облачка. А человек в поле был всего-навсего покосившимся пугалом, обвязанным тонкими грязными ленточками — остатками полевого колдовства. Хранителем полей, поставленным там же, куда кто-то приволок белый межевой камень...

— Это не крестьянин, — сказал констебль. — Это девушка. Печальная девушка с темно-русыми волосами. Немного похожа на тебя.

— А она симпатичная? — спросила Озма.

— А ты? — в свою очередь спросил констебль.

Озма откинула волосы со лба.

— Абальские леди называли меня прелестной малышкой, — сказала она. — И говорили, что мои волосы — цвета меда.

— Твоя мать невероятно красива, — заметил констебль.

Зилла, сидя снаружи, на козлах, затянула песню о черных воронах, клюющих чьи-то глаза и пальцы. Она любила печальные песни.

— А я, когда вырасту, стану еще красивее, — ответила Озма. — Зилла сама так говорит.

— Сколько тебе лет? — полюбопытствовал констебль.

— Шестнадцать, — сказала Озма.

Правда, это была всего лишь догадка. Крови у нее начались год назад — к сильному неудовольствию Зиллы.

— Зачем ты бинтуешь грудь? — спросил констебль.

В дороге Озма одевалась мальчишкой, собирала волосы на затылке в простой хвост и грудь все так же перетягивала тканью каждое утро.

— Когда-нибудь, — заговорила она, — Зилла подыщет мне мужа. Богатого старика, владельца крупного имения. Или глупого юнца с хорошим наследством. Но до того, пока я не выросла слишком большой, Зилле выгоднее выдавать меня за ребенка. За маленькую Принцессу Обезьян.

— А вот я уже никогда не стану старше, — печально вздохнул констебль.

— Не зевай, не моргай, что я вижу, угадай, — сказала Озма.

— Облако, — ответил констебль. — И огненное колесо.

Как известно, мертвые не любят называть солнце по имени.

— Маленького мышонка, — возразила Озма. — Он шмыгнул из-под колес кареты.

— Куда мы едем? — спросил констебль. Об этом он спрашивал снова и снова, чуть ли не каждый день.

— Домой, — в который уж раз ответила Озма.

— А где он, ваш дом? — не унимался констебль.

— Не знаю, — пожала плечами Озма.


Отцом Озмы, если верить Зилле, был князь загробного мира, дипломат из далекого Торлала, шпион, человек с кинжалом из переулков Бенина. Нерен так же, как Озма, не отличался ростом, и глаза его были точно такими же жгуче-черными, как у нее, но он-то никак не мог оказаться ее отцом! Будь он ее отцом, она бы вдоль всего ручья прошла с лентой, но дух его выловила!


Привал устроили на лугу, заросшем белыми цветами. Покормив и напоив лошадей, Озма принялась собирать цветы. Может, удастся набрать столько, чтобы устроить Зилле ложе из лепестков? Но, собрав небольшую, не выше колена, кучку, она слишком устала нагибаться за ними. Тем временем Зилла разложила костер и села к огню выпить вина. Ни о Нерене, ни о доме, ни о белых лепестках она не сказала ни слова, но после захода солнца затеяла учить Озму простенькому волшебству: как зажечь огоньки на спинах зеленых жуков, во множестве ползавших у костра; как призывать маленьких чертенят, живущих в камнях, кустах и деревьях.

Немного поговорив с чертенятами из камней на странно знакомом — казалось, еще немного, и Озма поймет, о чем речь — гортанном, лающем языке, Зилла резко метнулась вперед, схватила чертенка за хвост и с хрустом свернула ему шею. Остальные чертенята бросились наутек, и Зилла, оскалив зубы, устремилась в погоню. В ней вдруг появилось что-то волчье. Она неслась по лугу на четвереньках, рыща из стороны в сторону. На глазах Озмы и духов, оставшихся у костра, она изловила еще двух чертенят, выпрямилась и двинулась к костру — раскрасневшаяся, разрумянившаяся, весьма довольная собой, покачивая тушками чертенят у бедра. Заострив три прутика, она принялась жарить их над костром, будто куропаток, и к тому времени, как ужин был готов, успела изрядно выпить. И поделиться вином с Озмой не предложила.

В чертенятах оказалось полным-полно мелких колючих костей. Двух съела Зилла. Неуверенно отщипнув кусочек бедра, Озма от души пожалела, что при ней нет настоящего столового серебра, какое им пришлось бросить в Абале. Сейчас у нее имелся только нож для резки табака. Белесые, спекшиеся от жара глаза чертенка взирали на нее с укоризной. Крепко зажмурившись, Озма отломила ему голову, но ведь крохотные ручки и ножки никуда не делись! Все равно, что есть новорожденного...

— Ешь, Озма, — велела Зилла. — Ешь. Ты нужна мне здоровой и сильной. В следующий раз твой черед призывать ужин.

Поужинав, Зилла улеглась спать в карете. Озма прилегла на земле, опустив голову на кучку белых лепестков, а констебль, императрица и мальчуган-котенок свернулись клубочками в ее волосах.

Зеленые жуки с язычками пламени на спинах сновали по лагерю всю ночь напролет. Похоже, пламя им ничуть не мешало, и выглядели они просто прекрасно. Стоило Озме проснуться среди ночи, и земля вокруг оживала, озаренная крохотными, движущимися зелеными огоньками. Странная это вещь — колдовство. Иногда оно поражало своей красотой, а порой Озме казалось, что колдовство и вправду тяжкий грех, в точности как говорят священники. Да, можно убить, можно обмануть, можно украсть, но если поставишь в храмах достаточно свечей, будешь прощен. Однако женщина, что поедает чертенят, ловит духов и держит их на лентах с амулетами — ведьма, а ведьмам прощения нет. А ведь у Озмы на всем белом свете не было никого, кроме Зиллы, и у Зиллы не было никого, кроме Озмы. Что ж, может, дома все будет иначе.


Чем дальше, тем больше Озме казалось, будто Зилла чего-то ищет, чего-то ждет. Через четыре дня после гибели Нерена лошади заметно отощали. Подножного корма для них по дороге почти не попадалось. Большая часть ручьев пересохла. Карету пришлось бросить, и Зилла пошла дальше пешком (ни одна из лошадей ее бы не повезла). Озма ехала за ней верхом, а на вторую лошадь навьючили карты и сундуки Зиллы. Двигались они на север, и вокруг не было ни городка, ни деревни, где Зилла могла бы заработать денег гаданиями или торговлей амулетами. Одни только брошенные фермы да густые леса, по словам Зиллы, кишмя кишевшие разбойниками, а то и кем похуже.

Вина больше не было. Зилла его прикончила. Пили мутную воду из тех же ручьев, где поили лошадей.

Ночью Озма, кольнув иглой палец, выжала на землю несколько капель крови — для духов. А вот в Абале духов кормили кровью слуг. Конечно, одному духу много крови не нужно, но там, в Абале, духов у них было великое множество. При виде измазанных кровью губ императрицы и мальчугана-котенка, жадно лижущего языком окровавленную землю, Озме сделалось чуточку дурно. К счастью, констебль ел чинно, изящно, словно живой.

По ночам ноги Озмы страшно ныли. Казалось, они растут — растут с бешеной скоростью. Бинтовать грудь она то и дело забывала, но Зилла, похоже, не замечала этого. По ночам она уходила из лагеря, оставляя Озму одну. Порой не возвращалась до самого утра.


— Не зевай, не моргай, что я вижу, угадай, — сказал констебль.

— Лошадиную задницу, — ответила Озма. — Юбки матери, волочащиеся по земле.

— Юную леди, — возразил констебль. — Юную леди, полную крови и жизни.

Озма уставилась на него во все глаза. Мертвые не флиртуют с живыми, однако в глазах констебля поблескивал странный огонек. Императрица беззвучно захохотала.

Зилла, шедшая впереди, замедлила шаг.

— Вон, — сказала она. — Там, впереди. Видишь?

— Мы дома? — оживилась Озма. — Мы наконец-то дома?

Дорога позади была пуста и разбита. Далеко впереди виднелось нечто вроде небольшого городка. Подойдя поближе, они смогли разглядеть дома. Вот только великолепием эти дома не отличались. Ни городской стены, ни золоченых крыш, ни пышных фруктовых садов... Только бурые мертвые поля да скирды гнилой соломы.

— Это Брид, — сообщила Зилла. — И мне здесь кое-что нужно. Поди сюда, Озма, помоги с вьючной лошадью.

Из сундука появилось на свет лучшее платье Озмы — зеленое, с серебряным шитьем. Но, попытавшись его надеть, Озма обнаружила, что платье не сходится на спине, а манжеты из переливчатого шелка не достают до запястий.

— Да, — вздохнула Зилла, — вижу, малышка моя растет.

— Я не нарочно! — воскликнула Озма.

— Конечно, Озма, — с новым вздохом сказала Зилла. — Конечно же, не нарочно. Тут ты ни в чем не виновата. Даже моему волшебству есть предел. Дети со временем становятся старше, несмотря на все волшебство их матерей. Однако юная девушка в чужих краях... тут только и жди беды. А на беды у нас времени нет. Пожалуй, тебе лучше стать мальчишкой. Давай-ка обрежем волосы.

Озма подалась назад. Волосы были предметом ее гордости.

— Иди сюда, Озма, — велела Зилла, вынимая нож. — Они еще отрастут. Лучше, чем были, обещаю.


Озма с лошадьми и духами осталась у въезда в городок. Плакать по волосам ей не позволяла гордость. Прибежали мальчишки, камнями швыряться начали. Озма полоснула их злым взглядом, притопнула ногой. Мальчишки удрали, но вскоре появились снова и снова принялись швыряться камнями. Призвать бы огонь на их спины да поглядеть, как они мечутся, будто жуки! Хотя так думать грешно. А Зилла, наверное, в храме, зажигает свечи, но ведь на то, чтобы спасти их обеих, не хватит свечей во всем мире... «Пускай спасется хотя бы Зилла», — подумала Озма и начала молиться об этом.

— Зачем мы сюда приехали? — спросил констебль.

— Нам кое-что нужно, — пояснила Озма. — До дому оказалось дальше, чем я думала. Зилла вернется с новой каретой, с новым лакеем, с запасом пищи и вина. Наверное, она отправилась к мэру, предсказать ему судьбу. Он ей золота даст. Она придет за нами — с деньгами, с лентами, с духами, и мы пойдем к мэру, и будем есть ростбиф с серебряных тарелок.

— В этом городе полно людей, и в каждом из них полно крови, — заметил констебль. — Отчего мы должны ждать здесь, у окраины?

— Подожди. Зилла скоро вернется, — сказала Озма.

Неприкрытую шею обдувал жаркий ветерок. Обрезки волос, попавшие за шиворот, немилосердно кололи спину. Подняв констебля за ленточку, Озма посадила его в сложенную горстью ладонь.

— А я и сейчас красивая? — спросила она.

— У тебя грязь на лице, — ответил констебль.


Вернулась Зилла только к полудню. Одета она была в скромное серое платье, голову повязала белым платком. С ней пришел незнакомый человек. Не обращая внимания на Озму, он подошел к лошадям, огладил обеих, начал поднимать их ноги и вдумчиво остукивать копыта.

— Пойдем, — сказала Зилла Озме. — Помоги мне с багажом. А лошадей оставь ему.

— Куда мы идем? — спросила Озма. — Местный мэр тебе золота дал?

— Я поступила в услужение, — сказала Зилла. — Ты — мой сын, зовут тебя Эрен. Отец твой умер, сюда мы перебрались из Наблоса. Мы — люди добропорядочные. Я буду стряпать и вести домашнее хозяйство.

— А я думала, мы едем домой, — разочарованно протянула Озма. — Здесь же не наш дом.

— Духов оставь здесь, — велела Зилла. — Приличным людям, вроде нас, не пристало якшаться с духами.

Незнакомец взял лошадей под уздцы и повел прочь. Озма вынула карманный нож и перерезала три оставшиеся ленты. В одной из седельных сумок завалялся воздушный змей — подарок одной из абальских дам. Привязав ленты с императрицей и мальчуганом-котенком к его хвосту, она подбросила змея в воздух. Подхваченный ветром, змей взмыл ввысь, бечевка натянулась, заскользила сквозь пальцы, и оба духа полетели в небеса над крышами Брида.

— Что ты делаешь? — насторожился констебль.

— Тихо, — шикнула на него Озма.

Завязав третью ленту узлом, она сунула констебля в карман, взвалила на плечо седельную сумку и двинулась следом за матерью в город.

Мать шла уверенно, точно прожила в Бриде всю жизнь. Дойдя до храма, обе вошли внутрь, и Зилла купила у служки сотню свечей. Озма принялась помогать матери зажигать их. Священник дремал, растянувшись на молитвенной скамье во весь рост. «Не заметит ли он, как мы грешны? — подумала Озма. — Кому может понадобиться такая уйма свечей? Только самым отъявленным грешницам на земле!»

Но Зилла, стоявшая на коленях перед алтарем, зажигала свечу за свечой и в своем сером платье выглядела просто-таки святой. По храму поплыл густой аромат благовоний. Зилла чихнула, священник всхрапнул, проснулся, вскинул голову. «Ну и тоскливый же городишко», — подумала Озма. — Зачем только Зилле понадобилось убивать этого констебля. Уж лучше бы очаровала!" Лично ей, Озме, жизнь в Абале ничуть не надоела.

Наконец Зилла вывела Озму на городскую площадь, где местные хозяйки черпали воду из колодца, и свернула на узкую улочку. Из сточной канавы тут же пахнуло нечистотами. Вот в лучших домах Абаля имелась современная канализация и водопровод! Краны с водой, горячие ванны! А здесь... Даже об общественных банях — если, конечно, в Бриде имеется этакая роскошь — не может быть и речи, пока ей приходится притворяться мальчишкой.

— Нам сюда, — сказала Зилла, подойдя к дверям двухэтажного каменного дома.

Никакого сравнения с их абальским особняком этот дом, конечно, не выдерживал. На стук Зиллы дверь отворила женщина в чепце горничной.

— Вам же со двора, с черного хода положено! Неужто не знаете? — заворчала женщина, но тут же смилостивилась: — Ладно уж, входите. Скорей, скорей!


За дверью оказался вестибюль с мозаичным полом. Синие и желтые плитки складывались в затейливые завитки, и Озме показалось, что на мозаике изображены драконы, но плитки сильно потрескались, а кое-где вовсе отсутствовали. Сквозь стеклянный купол в потолке внутрь падал солнечный свет. В нишах у стен стояли статуи богов и богинь; казалось, все они ждут, когда им подадут плащи и шляпы, и ждут уже целую вечность. Выглядели они куда безвкуснее, старомоднее, чем в Абале — не так величаво, не так неприступно. А еще дом оказался полон духов. Странно, но от этого тоска по Абалю чуточку поутихла. Хотя бы в этом Брид похож на Абаль...

До богов Озме дела не было. Если она вообще вспоминала о них, то воображала, что они, точно так же, как Зилла — духов, ловят людей на ленты с амулетами. Кому же захочется таскаться на привязи за одним из этих домашних божков с нарисованными глазами и отбитыми пальцами?

— Идем, идем, — поторопила их горничная. — Меня зовут Джемма. Покажу вам вашу комнату, а после обратно вниз, в приемную сведу. Как тебя звать, мальчик?

Зилла незаметно для горничной толкнула Озму локтем.

— Оз... Озен, — ответила Озма. — Озен.

— Иностранное имя, — с нескрываемым осуждением заметила Джемма.

Озма опустила взгляд. Голени Джеммы оказались толстыми-толстыми, задники ее туфель были стоптаны до последней степени, а вокруг развевавшихся на ходу юбок клубились стайки духов. Зилла чихнула.

Распахнув дверь, Джемма повела их наверх по узкой винтовой лестнице. Духи, лениво кружась в воздухе, последовали за ними, но Зилла делала вид, будто ничего не замечает, и Озма следовала ее примеру.

Лестница привела их в небольшой коридор с дверями по обе стороны. Потолок в отведенной им комнате оказался покатым, так что внутри едва хватало места выпрямиться во весь рост. Внутри имелись две узкие кровати, кресло, умывальный таз на маленьком столике и окно, в котором не хватало одного стекла.

— Я вижу, здесь и камин есть, — сказала Зилла, опускаясь в кресло.

— Вставайте, вставайте, — закудахтала Джемма. — Прошу вас, госпожа Зилла, поднимайтесь. Мне вас еще в приемную вести, а потом я должна вернуться на кухню да успеть приготовить ужин. Какая радость, что вы здесь! Нас ведь было всего-то двое — я да отец. Дом весь зарос грязью, да и стряпуха из меня совсем скверная.

— Ступай, — сказала Зилла. — Приемную я отыщу. А потом присоединюсь к тебе на кухне. Посмотрим, что можно приготовить на ужин.

— Хорошо, госпожа Зилла, — ответила Джемма и, быстро кивнув, скрылась за дверью.

Каблуки Джеммы загрохотали по ступеням, точно вниз устремилось целое стадо горничных. Часть духов последовала за ней, но большинство столпились вокруг Зиллы. Та, не поднимаясь с кресла, устало смежила веки.

— Зачем мы здесь? — заговорила Озма. — Что нам здесь может быть нужно? Кем мы здесь будем?

— Добропорядочными гражданами, — не открывая глаз, ответила Зилла. — Почтенными людьми.

Констебль забарахтался, забился в кармане Озмы, будто пойманная рыба.

— Добропорядочными лгуньями, — тихо сказал он. — Почтенными душегубками.


* * *


В умывальном тазу имелась вода, и Зилла с Озмой смогли ополоснуть лица и вымыть руки. Затем Зилла вручила Озме узел ношеной одежды. Озма развернула обновки и разложила на кровати. Мальчишеские... Все это казалось просто ужасным. Мало того, что ей придется притворяться мальчишкой и ходить в мальчишеской одежде — эта одежда куплена здесь, в каком-то жалком Бриде! А вот в Абале и в том городе, где они жили до Абаля, у нее были самые лучшие платья, и перчатки, и накидки, и туфли из мягчайшей кожи! И вообще. Одно дело — переодеться мальчишкой в дороге, где некому восхищаться ею, но теперь... Украдкой вынув констебля из кармана старых штанов, Озма спрятала его в карман рубашки.

— Прекрати дуться, не то священникам продам, — сказала Зилла.

Поднявшись на ноги, она подошла к окну и выглянула на улицу. Озма представила себе Брид там, внизу — серый, унылый, невыносимо скучный.


Мать скрылась в приемной, а Озма осталась ждать ее под дверью. Да, дом просто кишел духами! Может, им с Зиллой удастся завести здесь дело — скажем, продавать изысканнейших духов в тот же Абаль?

— Войди, сынок, — сказала Зилла из-за дверей, и Озма переступила порог.

— Закрой поскорее дверь! — прикрикнул на нее уродливый старикашка, стоявший рядом с Зиллой.

А это еще кто? Может, влюбился в Зиллу и просит ее руки?

Тут что-то захлопало в воздухе, пронеслось над ухом. Да ведь в комнате полно певчих птиц! Теперь Озма услышала их голоса и увидела множество клеток. Клетки были повсюду, куда ни взгляни: стояли на полках и на столах, висели под потолком, все дверцы распахнуты настежь. Птицы волновались, кружили по комнате, скакали по креслам и люстрам. Одно птичье семейство устроило гнездо на каминной полке, другое — в клавикордах. Повсюду — на мебели, на полу, на халате старика — красовались потеки птичьего дерьма.

— Они не слишком-то жалуют твою мать, — сказал старик.

Но Озма прекрасно видела, что это не совсем верно. Птиц переполошили вовсе не они с Зиллой, а следовавшие за ними духи.

— Это леди Роза Фраликс, — сказала Зилла.

Выходит, это не уродливый старик, а уродливая старуха? Озма едва не сделала реверанс, но вовремя опомнилась и поклонилась по-мужски.

— Как тебя зовут, дитя мое? — спросила леди Фраликс.

— Озен, — представилась Озма.

— Значит, Озен, — задумчиво повторила леди Фраликс. — Красивый у тебя мальчик, Зилла.

Зилла оглушительно чихнула.

— С вашего позволения, леди Фраликс, — сказала она, — ужин будет накрыт в малой столовой к восьми. А завтра мы с Озеном и Джеммой начнем приводить дом в порядок. Кстати, не начать ли нам отсюда?

— Если только Озен согласится помочь рассадить моих друзей по клеткам, — ответила леди Фраликс. — Что ж, с утра и приступим, сразу после завтрака. Боюсь, бедняжка Джемма одна бы не справилась. Вот только пару комнат попрошу оставить, как есть.

— Хорошо, госпожа, — без малейшего интереса сказала Зилла.

«Ага!» — подумала Озма.

Несколько птиц, рассевшись на голове и плечах леди Фраликс, принялись дергать ее редкие седые волосы. Неудивительно, что хозяйка почти облысела.

Стряпала Зилла неплохо, хоть и без выдумки. На ужин она приготовила жюльен из морского ежа и филе камбалы, а услышав от Джеммы, что у леди Фраликс скверные зубы, сделала также хлебный пудинг со свежим козьим молоком и медом. Озма помогла ей отнести блюда в столовую — тесную, совсем не такую элегантную, как те столовые в Абале, где дамы в роскошных платьях угощали Озму разными вкусностями со своих тарелок. Нет, эта столовая была ничем не примечательна, довольно убого обставлена, а еще — битком набита духами. Куда ни ступишь — всюду они! Даже в пустых винных бокалах и серебряной супнице посреди стола.

Зилла осталась прислуживать леди Фраликс за столом, а Озма поужинала в кухне, с Джеммой и ее отцом — высоким, плечистым, поедавшим жаркое тарелка за тарелкой и за весь ужин не проронившим ни слова. Джемма, напротив, болтала за двоих, но почти ничего интересного не сказала. По ее словам, замужем леди Фраликс никогда не была, а всю жизнь занималась наукой да собиранием священных реликвий и прочих древностей. В молодости объехала чуть ли не весь мир. Наследников не имеет.

Поужинав, Озма отправилась наверх, укладываться спать. Зиллы еще не было: возможно, она помогала леди Фраликс приготовиться ко сну, а может, рылась в потайных ящиках столов, а всего вероятнее — снова ушла в храм, зажигать свечи. Джемма затопила в их темной комнатушке камин. «Хоть это радует», — с невольной благодарностью подумала Озма. Воспользовавшись ночным горшком, она, как уж сумела, вымылась у огня при помощи умывального таза и губки. Все это она проделала за ширмой, отгородившись ею от констебля, хотя в дороге ничуть его не стеснялась.

Констебль помалкивал, да и Озма была не в настроении болтать. Голову переполняла тысяча вопросов, которые она непременно задала бы Зилле, если б хватило смелости.

Проснувшись среди ночи, Озма услышала странное потрескивание. В камине плясали длинные зеленые языки пламени. Перед камином на корточках сидела Зилла и что-то подбрасывала в огонь. Да это же снасти для ловли духов! Длинные иглы, мотки черных шелковых нитей, и пузырьки, и притирания, и все ее блокноты...

— Спи, Озма. Спи, — не оборачиваясь, велела Зилла.

Озма закрыла глаза.


Зилла разбудила ее поутру. Снаружи, за окном, брезжил тусклый серый рассвет.

— Который час? — спросила Озма.

— Пять утра. Пора вставать, одеваться и умываться, — сказала Зилла. — Нас ждет работа.

Пока Зилла готовила овсянку с изюмом и финиками, Озма отыскала швабру, веник, совок и тряпки.

— Первым делом, — сказала Зилла, — избавимся от этой напасти.

Распахнув парадные двери, она принялась выметать духов из вестибюля на ступени крыльца, а там и на улицу. Изумленные духи клубились в воздухе, кувыркались под взмахами веника.

— Что ты делаешь? — спросила Озма.

— Здесь приличный дом, — отвечала Зилла. — И мы — люди приличные. А эта расплодившаяся пакость просто возмутительна.

— В Абале все лучшие дома были полным-полны духов, — возразила Озма. — Ты же сама эту моду и ввела. Отчего в Бриде все по-другому? Что мы вообще здесь делаем?

— Подметаем, — отрезала Зилла, вручая Озме веник и совок.

Так они прошлись по малой столовой, и по большой столовой, и по обеим гостиным, показавшимся Озме в лучшем случае миленькими. Повсюду стояли, лежали, висели сувениры, привезенные леди Фраликс из путешествий: морские раковины, затейливые пресс-папье, музыкальные шкатулки, подставки для зонтиков, сделанные из ног и лап очень и очень странных зверей. Комнаты кишели духами. В танцевальном зале духи клубились у щиколоток, будто густой пар над кипящим котлом — только, конечно, холодный. Просто руки чесались пустить в ход ленты да амулеты!

— Отчего их здесь так много? — спросила Озма.

Зилла только покачала головой. Когда часы пробили восемь, она остановилась и сказала:

— Ну вот. Для начала хватит. После того, как леди Фраликс оденется и я подам завтрак, поможешь ей переловить птиц в приемной.

Но с ловлей птиц леди Фраликс сама справилась легче легкого. Птицы сами подлетали к ней, садились на подставленный палец, а она угощала их крошками тостов и сажала в клетки. Озма была ей совсем ни к чему. Просто сидела на табурете у фортепьяно и наблюдала. После выметания духов ладони ее покраснели, покрылись волдырями.

— Теперь им нужно переменить воду, — сказала леди Фраликс, водворив в клетку последнюю птицу.

Пришлось Озме бегать из кухни в приемную с крохотными блюдцами воды. Затем она помогла леди Фраликс накрыть клетки плотными бархатными покровами.

— Зачем вам так много птиц? — полюбопытствовала она.

— А зачем тебе дух в кармане? — спросила в ответ леди Фраликс. — Твоя мать знает о нем? Похоже, сама она духов не жалует.

— Откуда вы знаете о моем духе? — удивилась Озма. — Вы тоже умеете видеть духов? Отчего в вашем доме их так много? В Абале мы ловили их для дам, а те украшали ими платья, но только притворялись, будто могут видеть духов. Потому что это было модно.

— Дай-ка взглянуть на твоего, — сказала леди Фраликс.

Озма с заметной неохотой вынула из кармана констебля.

Констебль поклонился леди Фраликс.

— Миледи?

— О, он просто очарователен, — восхитилась леди Фраликс. — Понимаю, отчего ты не пожелала расстаться с ним. Хочешь, я сохраню его для тебя?

— Нет! — воскликнула Озма, поспешно пряча констебля в карман. — Знаете, когда я впервые увидел вас, то подумал, что вы — какой-то безобразный старик.

Леди Фраликс рассмеялась — звонко, сердечно, добродушно.

— А я, впервые увидев тебя, Озен, подумала, что ты — прелестная девушка.


После обеда из риса и курицы, приправленной мятой и миндалем, Зилла дала Озме ведро мыльной воды и охапку чистых тряпок и отвела ее в вестибюль. Для начала Озма вымыла богов. Она надеялась, что боги будут ей благодарны, но все надежды пропали зря. Отмытые, боги приняли точно такой же вид, как Зилла, когда собиралась кого-нибудь облапошить — отстраненный, чарующий, скользкий.

Руки и плечи отчаянно ныли. Дважды Озма едва не окунула в ведро с водой констебля, приняв его за чистую тряпку.

Наконец в вестибюль вновь вышла Зилла. Остановившись перед статуей богини, женщины с волчьей головой, она погладила ее по плечу. Озму тут же охватила жуткая ревность. Небось ее Зилла этакими нежностями не балует!

— С плитками будь осторожнее, — сказала Зилла.

Особо грязной и усталой она не выглядела, хотя вместе с Джеммой всю вторую половину дня отчищала ковры и мебель от птичьего помета.

Леди Фраликс вышла на галерею и оперлась на перила, наблюдая, как Озма отмывает мозаику.

— Твоя мать сказала, что попробует подыскать подходящие плитки взамен расколотых, — сказала она.

Озма молчала.

— Художник был родом с материка под названием Гид, — продолжала леди Фраликс. — Я познакомилась с ним, когда искала легендарный храм в честь бога Аддамана. Паства его оскудела, и Аддаман в припадке гнева утопил всех — и оставшихся верующих, и жрецов, и храм, и вообще все вокруг, наслав на город ливень, не утихавший целых три года. Теперь на том месте озеро. Чего я только не отыскала, плавая в нем! А создателя этой мозаики привезла с собой сюда. И не раз хотела туда вернуться. Существует поверье, будто вода из этого озера исцеляет сердечную тоску. Хм... или, может быть, оспу? У меня где-то должен быть пузырек, если только Джемма не спутала его с моими глазными каплями. Видишь, как важно разборчиво надписывать ярлыки!

Озма молча принялась выжимать грязную тряпку.

— А твоя мать весьма религиозна, — не унималась леди Фраликс. — Сдается мне, она многое знает о богах.

— И очень любит зажигать свечи, — согласилась Озма.

— В память об отце? — спросила леди Фраликс.

Озма вновь промолчала.

— Если твоему духу нужна кровь, — сказала леди Фраликс, — сходи на рынок, в лавку мясника. А твоей матери я скажу, что послала тебя за семенем для птиц.


Заняться в Бриде было решительно нечем. Ни театра, ни оперы, ни шоколадниц... Одни только храмы и ничего, кроме храмов. Зилла посещала их все и каждый день возжигала сотни свечей. Платья, привезенные из Абаля, раздарила. Все свои драгоценности раздала уличным попрошайкам. А Озме даже ничего не объясняла. Не рассказывала ни о доме, ни о том, что задумала, ни о причинах, задерживающих их в Бриде и вынуждающих рядиться в добропорядочную экономку и ее сына. А если и прибегала к волшебству, то лишь к самому безобидному: чтоб тесто поднялось поскорее, или чтобы выяснить, стоит ли в этот день развешивать на дворе стирку.

Еще она изготовляла простенькие зелья для служанок, работавших в домах по соседству. И судьбы предсказывала — но предсказывала только хорошее. А ее «приворотные зелья» чаще всего состояли из меда и сахара, растворенного в вине. Платы за них Зилла не брала. Приходя в гости, соседские служанки рассаживались вокруг кухонного стола и начинали сплетничать. Чего только не рассказывали! Как сам господин мэр Брида выставил себя дураком — а все из-за любви. И о случайных отравлениях. И о тех, чьи матрасы якобы набиты мешками золота. И о младенцах, уроненных упившимися няньками темечком об пол. Но Зилла их, кажется, почти не слушала.

— Леди Фраликс — женщина замечательная, — говорила Джемма. — В молодости она была совсем бесшабашной. Говорила с богами. Ничего на свете не боялась. А однажды приехала в Брид посмотреть здешние храмы и ни с того ни с сего взяла да купила этот дом. Сказала, что никогда прежде не видела города, где так много спящих богов. Говорит, здесь очень спокойно. Ну, я-то судить не могу. Я в других городах не бывала.

— Да, есть здесь, в Бриде, что-то такое, — подтвердила Зилла, недовольно поморщившись на слове «Брид», точно оно оказалось неприятным на вкус. — Что-то меня сюда привлекло, но что — сама не знаю. Насчет покоя... сомневаюсь. Вот Озену здесь, боюсь, просто скучно.

— Я хочу домой, — тихо, чтоб Джемма не услыхала, прошептала Озма.

Но Зилла отвернулась, будто тоже ничего не слышала.

Мало-помалу ладони Озмы покрылись мозолями. Как хорошо, что в Бриде некуда пойти! Все свое время она проводила за мытьем полов, протиранием пыли, тасканием дров да выбиванием ковров. Нос Зиллы был постоянно красен от чиханья. Констебль все сильнее и сильнее скучал.

— Нет, не такой мне казалась смерть, — как-то раз сказал он.

— А какая она, смерть? — спросила Озма. Она постоянно спрашивала духов об этом, но удовлетворительного ответа не получила ни разу.

— Откуда же мне знать? — пожал плечами констебль. — Целыми днями болтаюсь в кармане какой-то девчонки. Питаюсь застоявшейся телячьей кровью с рынка. Я думал, после смерти меня ждет блаженство на небесах, или прекрасные развратные чертовки с атласными бюстами, а может, чертог последнего суда, полный богов.

— Ничего. Вот покончит Зилла с необходимыми делами, и все будет иначе, — пообещала Озма. — Поедем мы домой. Будет у нас и ореол славы, и карманы у меня будут подшиты шелком и пахнуть лавандой. Зиллу все будут знать, будут кланяться ей всякий раз, как мы поедем по городу в карете. А горожане будут пугать детишек страшными сказками о ней, а короли — приезжать к нам и умолять ее о поцелуе. Но она будет любить только одну меня!

— Ты считаешь мать шантажисткой, воровкой и душегубкой, — заметил констебль. — И восхищаешься той, кем ее считаешь.

— Я не считаю, я знаю! — возразила Озма. — Мне ли не знать, кто она?

Констебль ничего не ответил — только ухмыльнулся самодовольно. С неделю они не разговаривали, но затем Озма сменила гнев на милость и в знак примирения угостила его собственной кровью. Всего-то парой капелек, однако как лестно было узнать, что констебль предпочитает ее любой другой!

Очищать дом леди Фраликс от духов оказалось делом не из легких. Однажды утром Озма сказала об этом хозяйке, подавая ей завтрак. Зилла с Джеммой отправились в храм, где имелся бог, который, если верить жрецам, недавно раскрыл свой нарисованный рот и посетовал на дурную погоду. Считалось, что это чудо.

— Твоя мать хочет, чтоб я отпустила на волю птиц, — сообщила ей леди Фраликс. — Вначале духи, теперь и птицы... Говорит, держать живых существ в клетках жестоко.

На Зиллу это было совсем непохоже. Озме такая новая Зилла начала надоедать. Одно дело — притворяться добропорядочной, но в самом деле стать добропорядочной — совсем другой разговор.

— В некоторых странах, — продолжала леди Фраликс, — выпускать птиц на волю считается делом праведным, богоугодным. Люди выпускают их по храмовым праздникам, дабы порадовать богов. Пожалуй, стоит и мне своих отпустить. Пожалуй, твоя мать верно придумала.

— А почему духи возвращаются снова и снова? — спросила Озма. Духи интересовали ее куда сильнее птиц. Что в этих птицах? Только жрут, гадят да шумят. — И что вы желаете сегодня надеть?

— Капот — тот, розовый, — ответила леди Фраликс. — А если ты позволишь мне сегодня поносить в кармане твоего духа, я подарю тебе одно из своих платьев. Любое, какое захочешь.

— Зилла тут же заберет его и отдаст бедным, — машинально ответила Озма, но тут же спохватилась. — Как вы узнали, что я — девочка?

— Я, может, и стара, но еще не ослепла, — хмыкнула леди Фраликс. — И много разного вижу. И духов, и девочек. И всякие мелкие вещи, давно потерянные и забытые. Не стоит тебе продолжать одеваться мальчишкой, моя дорогая. Такой хитрунье, как ты, толика правды время от времени не помешает.

— Если захочу быть мальчишкой, то мальчишкой и буду, — ответила Озма.

И вдруг ей пришло в голову, что она больше не думает о себе, как об Озме. Она сделалась Озеном, мальчишкой, расхаживающим по улице гоголем, вовсю флиртующим с идущими по воду девицами, у которых и ноги куда длиннее, и груди им бинтовать ни к чему.

— Будь лучше девочкой, — глухо сказал констебль из кармана. — Мальчишкой у тебя бедра слишком костлявы. А еще мне не нравится, как меняется твой голос. Раньше нежный такой был, певучий.

— Ох, помолчи! — раздраженно прикрикнула на него Озма. — В жизни не слышала такой чепухи!

— Ну и дерзкое же ты дитя, — сказала леди Фраликс. — Но мое предложение остается в силе. Подождем, пока ты снова захочешь стать девочкой. А сейчас... Идем-ка вниз, поработаем с моей коллекцией. Тут нужна твердая и ловкая рука, а мои старые пальцы слишком уж дрожат. Ты мне поможешь?

— Как прикажете, — без всякой учтивости буркнула Озма.

Когда леди Фраликс покончила с завтраком, Озма помогла ей встать и облачиться в капот и расчесала то, что осталось от ее волос.

— Сколько вам лет? — спросила она.

— Меньше, чем твоей матери, — ответила леди Фраликс и рассмеялась при виде недоверчивого изумления на Озмином лице.


В комнате, где леди Фраликс держала свою коллекцию, не оказалось даже дверей, однако Озма была уверена, что прежде ни разу этой комнаты не замечала. Однако у входа парили несколько духов. Казалось, они бьются, колотятся в несуществующую дверь, но никак не могут проникнуть за порог, точно привязанные.

— Что это они делают? — спросила Озма.

— Хотят влететь в комнату, — пояснила леди Фраликс, — но боятся. Что-то влечет их туда. А что, они и сами не знают. Бедные создания.

Странная то была комната. Размером — не меньше танцевальных залов в лучших абальских домах, но битком набитая картинами на треногах, алтарями, столами, заваленными грудами реликвариев, священных книг и икон. У дальней стены располагались боги высотой с платяной шкаф, и маленькие бронзовые божки, и божки из золота и слоновой кости, и божки из нефрита, и чудовищно толстые богини, рожающие других богов и богинь. Под потолком висели колокола с длинными шелковыми шнурами, привязанными к языкам; другие колокола — такие большие, что Озма могла бы спрятаться под любым из них — покоились на полу. Среди колоколов висели длинные одеяния, украшенные ткаными узорами, расшитые бубенцами — крохотными, не больше ногтя.

— Где это мы? — встрепенулся констебль.

Леди Фраликс шагнула через порог и поманила Озму за собой. Но, стоило Озме поставить ногу на дощатый пол, половица под ней ужасно, пронзительно заскрипела.

— Что это за шум? — не унимался констебль.

— Пол скрипит, — ответила ему Озма.

— Ах да, — вспомнила леди Фраликс. — Твой дух... Лучше привяжи его снаружи. В комнате ему не понравится.

Констебль в руке Озмы дрожал крупной дрожью. Извлеченный из кармана, он начал дико озираться по сторонам, не обращая на нее никакого внимания. Озма привязала его к ножке столика, случившегося рядом, в коридоре.

— Не оставляй меня здесь, — заговорил констебль. — Там, в комнате, хранится очень нужная мне вещь. Принеси ее мне, мальчик.

— Мальчик?! — возмутилась Озма.

— Прошу тебя, мальчик, — взмолился констебль. — Прошу тебя, Озма! Заклинаю собственной смертью!

Отмахнувшись от него, Озма шагнула через порог снова. И снова половицы под ногами завизжали, заныли, заскрипели на каждом шагу. Леди Фраликс захлопала в ладоши.

— Почти как оркестр из Олдуна! — воскликнула она и быстро, странным кружным путем прошла к алтарю в виде резной летучей рыбы.

— А почему от ваших шагов пол не скрипит? — спросила Озма.

— Я знаю, куда ступать, — объяснила леди Фраликс. — Здесь я храню свои самые ценные реликвии. Все, что относится к богам. Сюда. Теперь переступи туда. Все дело в определенном порядке. Давай я тебя научу.

И она показала Озме, как двигаться по скрипучему полу. Все это было немножко похоже на вальс.

— Разве не забавно? — сказала леди Фраликс. — Если уметь, на этом полу можно играть, словно на музыкальном инструменте. Он привезен из одного храма в Нале. И еще где-то здесь был изумруд. Изумрудный глаз бога. Из того же храма. А погляди-ка на это!

Посреди комнаты стоял древний каменный алтарь, а прямо из алтаря росло деревце, почти расколовшее камень надвое. На деревце висел один-единственный плод, и леди Фраликс внимательно осмотрела его, пригнув пониже ветку.

— Еще не созрел, — сказала она. — Почти двадцать лет жду, а он все никак не созреет.

— Наверное, вы хотите, чтоб я протерла здесь пыль? — спросила Озма.

— Обойдемся, пожалуй, тем, что ты поможешь мне разобрать книги, — ответила леди Фраликс. — Прошлым летом я оставила здесь один роман, а прочла его только до половины. Представляешь? Только прекрасная цыганка была похищена богом в обличье нарвала, и...

— Вот он, — сказала Озма после недолгих поисков в уютном, дружеском молчании.

Однако, подняв взгляд, она почувствовала нечто странное. Казалось, комната медленно кружится перед глазами. Боги и их алтари вдруг сделались необычайно яркими, колокола зазвонили, не издавая ни звука. И даже сама леди Фраликс подернулась легкой мерцающей рябью, словно куда-то поплыла, но в то же самое время сохраняла полную неподвижность.

— Да ты не на шутку бледна, — охнула леди Фраликс. — А я-то думала, ты окажешься нечувствительной...

— К чему? — спросила Озма.

— К богам, — ответила леди Фраликс. — Некоторые плохо их переносят. Что-то подобное случается высоко в горах. А некоторые словно и не замечают.

— Мне нет дела ни до каких богов, — буркнула Озма. — Они для меня ничто. Ненавижу Брид. Ненавижу этот дом. Всех богов на свете ненавижу.

— Идем, выпьем чайку, — сказала леди Фраликс, ничуточки не возмущенная еретическими речами Озмы.

Оставленный в коридоре констебль рвался с привязи, будто комната без дверей была полным-полна свежайшей крови.

— Что с тобой? — спросила Озма. — В этой комнате нет ничего, кроме скучных древних богов.

— Мне нужна эта вещь, — заговорил констебль. — Будь милосердна. Будь милосердна. Дай же мне ее. Дай.

— Не будь таким назойливым, — сказала Озма, чувствуя, что у нее начинает побаливать голова.

Но прежде, чем Озма успела спрятать констебля в карман, леди Фраликс схватила ее за запястье и подняла констебля на ленте повыше.

— Любопытно. Крайне любопытно, — сказала она. — Такой живой, такой милый. Обычно за духами такого не водится. Тебе известно, как он умер?

— Сыра несвежего поел, — ответила Озма. — А может, с обрыва свалился. Не помню. Отдайте обратно.

— Как хорошо, — задумчиво проговорила леди Фраликс, — что большинство людей не может видеть духов и разговаривать с ними. Глядишь на их порхание и проникаешься ужасом перед мыслями о смерти. Однако что еще делать после того, как умрешь? Станет ли какое-нибудь беззаботное дитя таскать меня с собой, в кармане?

Озма только плечами пожала. Она-то еще совсем молода. Она будет жить еще многие-многие годы. Хотя симпатичный молодой констебль в кармане еще недавно думал о себе в точности то же самое... но это лучше выкинуть из головы.


К тому времени, как Зилла с Джеммой вернулись из храма, леди Фраликс приняла решение выпустить птиц на волю, и чем скорее, тем лучше.

— Я и держала-то их только потому, что дом казался совсем пустым, — сказала она. — В Бриде слишком уж тихо. Вот в огромном городе под названием Тук божьи дома полны красно-зеленых птиц, порхающих с места на место и разносящих благие вести.

Зилла, Джемма и Озма понесли птиц наружу — клетку за клеткой, клетку за клеткой. Птицы волновались, отчаянно щебетали. Леди Фраликс наблюдала за этим из окна спальни. Начался дождь.

Оказавшись на свободе, птицы вовсе не обрадовались. Скорее, они были сбиты с толку. Не разразились радостным пением, даже не полетели прочь. Пришлось Озме выгонять их из клеток. Тогда птицы принялись кружить у дома, бить крыльями в окна. Леди Фраликс задернула занавеси. Одна из птиц ударилась о стекло с такой силой, что сломала шею.

Озма подобрала мертвую птицу — комок перьев с раскрытым клювом.

— Вот бедняжки, — вздохнула Джемма.

Джемма была ужасно мягкосердечна. Дождь с лица передником утирать начала. Из волос ее торчали перья.

— Куда деваются духи птиц и зверей? — тихо спросила Озма у Зиллы. — Отчего мы их не видим?

Зилла взглянула на нее. Глаза матери блестели, щеки разрумянились.

— Я их вижу, — сказала она. — Так же ясно, как и все остальное. Хорошо, что ты, Озен, не можешь их видеть. Добропорядочные люди вовсе не видят духов. Ни птичьих, ни человеческих.

— Леди Фраликс знает, что я девочка, — сообщила Озма.

Джемма была занята — отгоняла от дома птиц, вовсю размахивая руками и хлопая в воздухе промокшим передником. Дождь лил сильней и сильней, но Зилла этого словно не замечала.

— А еще она говорила, что я должна быть осторожна. Думаю, это потому, что я становлюсь мальчишкой. И, пожалуй, она права. Теперь я писаю стоя. И сложена по-другому. И там, внизу, появилась штука, которой раньше не было.

— Дай-ка взглянуть на тебя, — велела Зилла. — Повернись. Да, вижу. Однако я тут совсем ни при чем. Должно быть, ты как-то ухитрилась добиться этого сама. Надо же, какой ты растешь предприимчивой... Надо же, неудобство какое...

— На самом деле, так гораздо удобнее, — возразила Озма. — Писать стоя мне нравится.

— Нет, так не годится, — сказала Зилла. — Такое не слишком добропорядочно, это уж точно. Сегодня ночью мы все исправим.


— Девочкой ты нравилась мне больше, — согласился с Зиллой констебль. — Ты была такой приятной, доброй девочкой! Та девочка, конечно же, принесла бы мне то, что нужно. Отыскала в той комнате и принесла.

— Никакой доброй девочкой я не была! — огрызнулась Озма.

Она стояла в комнатке под самой крышей совсем нагой и жалела, что под рукой нет зеркала. Эта штука между ног была крайне странной. Озма и не заметила, давно ли она появилась.

— С тех самых пор, как мы поселились в этом доме, — подсказал констебль, с весьма мрачным видом сидевший в углу камина на кучке золы. — С тех самых пор, как мать велела тебе стать мальчишкой. Отчего ты всегда ее слушаешься?

— Вот и не всегда, — возразила Озма. — Оставила же я тебя. По секрету от матери. Узнает она, что ты здесь — тут же за порог веником.

— Тогда обо мне ей лучше не говори, — сказал констебль. — Мне хотелось бы остаться с тобой, Озма. Я прощаю тебя за то, что ты позволила ей меня убить.

— Сиди тихо, — шикнула на него Озма. — Мать идет.

— Одевайся, — сказала Зилла, войдя в комнату и протянув Озме свернутую одежду. — Я все это уже видела. Тебе не слишком идет, хотя вполне объясняет, отчего соседские горничные все вздыхают да околачиваются у нашего дома в лучших нарядах.

— Из-за меня? — недоверчиво спросила Озма, начиная натягивать штаны.

— Нет, это оставь в покое. Вот. Леди Фраликс одолжила тебе платье. Пришлось кое-что сочинить, хотя только такой искусной обманщице, как я, под силу выдать такую нелепую выдумку за правду. Словом, скормила я Джемме «конфетку», будто ты одеваешься мальчишкой в наказание. За то, что один юноша влюбился в тебя и покончил с жизнью. Да, мальчишка из тебя вышел симпатичный, — признала Зилла. — Но я не понимаю: о чем ты только думала? Мне такой облик не слишком-то нравился. Уж очень эта штука отвлекает. И людей так и тянет на ссоры с тобой.

— Ты была мужчиной? — удивилась Озма.

Платье сидело на ней как-то странно, сковывало движения, будто кандалы. И штука между ног никуда не делась. И нижние юбки путались в ногах. Да еще, к тому же, кололись.

— Ну, не то, чтобы долгие годы, — ответила Зилла. — О боги, даже и не припомню, сколько. Пойми, Озма: переодеваться мужчиной можно сколько хочешь, но нельзя позволять себе забыть, кто ты на самом деле.

— Но я не знаю, кто я, — сказала Озма. — Почему мы не такие, как все? Почему видим духов? Почему я превратилась в мальчишку? Ты сказала, что мы поедем домой, но Брид — не наш дом, это я точно знаю. Так где же наш дом? Зачем мы здесь? Отчего ты ведешь себя так странно?

Зилла вздохнула, щелкнула пальцами, и на тыльной стороне ее ладони загорелся крохотный язычок зеленого пламени. Зилла погладила его другой ладонью, словно котенка. Пламя разгорелось, засветилось ярче. Усевшись на узкую кровать, Зилла похлопала ладонью рядом с собой. Озма подсела к ней.

— Мне нужно кое-что разыскать, — сказала Зилла. — Здесь, в Бриде. Вернуться домой без этого я не могу. Когда погиб Нерен...

— Нерен! — презрительно фыркнула Озма. О Нерене ей не то, что говорить — вспоминать не хотелось.

Зилла взглянула на нее так, что Озма невольно вздрогнула.

— Если бы эти люди вместо Нерена убили тебя...

Зилла умолкла, не завершив фразы. Зеленое пламя съежилось, превратилось в искорку и угасло.

— Я должна была для него что-то сделать. Что-то такое... Когда-то я знала, что. И как. Но забыла.

— Не понимаю, — пожала плечами Озма. — Мы ведь похоронили его — там, на дереве. Что же мы еще могли сделать?

— Не знаю, — ответила Зилла. — Я каждый день хожу в храмы, смиряю дух, зажигаю столько свечей, что хватит спалить целый город, но боги не желают со мной говорить. Слишком уж я нагрешила. Ужасные творила дела. По-моему, когда-то я умела говорить с богами. Теперь мне нужно поговорить с ними снова. Мне нужно поговорить с ними, прежде чем я отправлюсь домой. Мне нужно, чтобы они рассказали, что я забыла.

— Прежде чем мы отправимся домой, — поправила ее Озма. — Ты же меня здесь не оставишь, верно? Не бросишь? Расскажи про наш дом! Пожалуйста, расскажи!

— Не помню, — призналась Зилла, поднимаясь с кровати. — Не помню. Не приставай с пустяками, Озма. И вниз больше не спускайся, пока снова не станешь девочкой.


* * *


Ночью Озме приснился кошмарный сон. Ей снилось, будто птицы леди Фраликс вернулись домой и клюют ее в голову. Тюк-тюк-тюк. Тюк-тюк-тюк. И все волосы ей вознамерились выщипать за то, что она — такая скверная дочь. Это Нерен послал их! Сама не понимая, как, она оказалась под одним из колоколов леди Фраликс — спряталась от птиц. Здесь же был и констебль. Целует он ее, а его рот полон дохлых птиц!

Кто-то встряхнул ее за плечо.

— Озма, — сказала Зилла. — Озма, проснись. Расскажи, что тебе снилось.

— Птицы, — ответила Озма. — А я — в комнате, где леди Фраликс держит свою коллекцию. Прячусь от птиц.

— В какой комнате? — не выпуская плеча Озмы, спросила Зилла, темный силуэт на фоне мрака.

— В той самой, с множеством колоколов и алтарей, — пояснила Озма. — В которую духи войти не могут. Сегодня днем она отвела меня туда, чтоб я помогла ей отыскать книгу. А пол в этой комнате — из храма города Наль, по нему нужно ходить особенным образом. У меня даже голова закружилась.

— Покажи мне эту комнату, — велела Зилла. — Вот только я схожу за новой свечой — от этой у тебя жалкий огарок остался. Встретимся внизу.

Озма выбралась из постели и присела над ночным горшком.

— Вот ты и снова девочка, — сказал констебль из-за каминной решетки.

— Ой, помолчи, — огрызнулась Озма. — Не твое дело!

— Еще как мое, — не согласился констебль. — Ради матери ты пойдешь и принесешь, что ей нужно, а мне помочь не желаешь. А я-то думал, ты меня любишь.

— Тебя? — хмыкнула Озма. — Как же я могу любить тебя? Как можно любить духа? Как можно любить того, кого приходится прятать в кармане?

Шагнув к камину, она подняла констебля за ленту.

— Ты мерзок, — сказала она.

— А ты прекрасна, Озма, — откликнулся констебль. — Аппетитна, как спелый персик. Мне ничего в жизни не хотелось сильнее, чем одной-единственной капельки твоей крови, вот только того, что лежит там, в этой комнате, мне хочется еще больше. Принеси мне эту вещь! Обещаю быть тебе верным вовеки. Такого верного возлюбленного еще ни у кого на свете не бывало.

— Не нужны мне никакие возлюбленные, — буркнула Озма. — Мне домой нужно.

Сунув констебля в карман ночной рубашки, она босиком, как была, спустилась по темной лестнице вниз. Мать встретила ее в вестибюле, рядом с богами, терпеливо ждавшими рассвета. Пламя свечи озаряло ее лицо снизу, и от этого Зилла выглядела прекрасной, порочной, безжалостной.

— Скорее, Озма. Покажи мне эту комнату.

— Вот же она, совсем рядом, — сказала Озма.

Казалось, они с Зиллой снова в Абале. Казалось, ничего не изменилось. Казалось, ноги вот-вот пустятся в пляс.

Зилла покачала головой.

— Ничего не понимаю. Как она может быть здесь, под самым моим носом, а я ее даже не вижу?

— Что значит «не видишь»? — удивилась Озма. — Вот же она, дверь.

Под ногами, да и повсюду вокруг, снова клубились духи — множество, больше прежнего.

— Мерзкие создания, — оглушительно чихнув, сказала Зилла. — Почему они никак не оставят меня в покое?

Похоже, никакой двери она не видела.

Озма взяла у матери свечу и подняла ее, освещая вход в комнату.

— Вот, — показала она. — Сюда, сюда смотри. Вот комната, о которой я говорила.

Зилла надолго умолкла.

— Вижу, — наконец заговорила она. — Но мне от нее как-то не по себе. Как будто кто-то ужасный окликает меня по имени, снова и снова. Может быть, это бог? Может быть, этот бог велит мне туда не ходить?

— Там, внутри, богов полным-полно, — сказала Озма. — И богов, и алтарей, и мощей, и священных камней, а входить туда нельзя, не то половицы так заскрипят, что перебудят весь дом.

— Принеси же ту вещь, что мне так нужна! — завопил констебль. — А если не принесешь, я убью вас всех!

— Озма, — удивилась Зилла. Теперь она вновь заговорила, как та, прежняя Зилла — царственная, грозная, привыкшая к повиновению. — Кто это у тебя в кармане? Кто это тут решил, будто он сильнее меня?

— Всего лишь тот констебль из Абаля, — ответила Озма, вынув констебля из кармана и спрятав его за спиной.

— Пусти меня! — крикнул констебль. — Пусти, а то укушу! Ступай, принеси то, что мне нужно, и я оставлю тебе жизнь!

— Дай-ка его сюда, — сказала Зилла.

— А ты сбережешь его? Сохранишь в целости, пока я буду там? — спросила Озма. — Я знаю, куда наступать, чтобы пол не запел. Духи туда не пойдут, а вот я войти могу. Только что мне там искать?

— Не знаю, — созналась Зилла. — Не знаю. Но ты узнаешь эту вещь, как только ее увидишь, обещаю. Принеси то, что я ищу, а духа своего оставь мне.

— Не отдавай меня ей! — запротестовал констебль. — Чувствую, это добром не кончится! А, кроме того, мне тоже кое-что в этой комнате нужно! Поможешь ей и не поможешь мне — очень об этом пожалеешь!

Зилла протянула руку, и Озма отдала констебля ей.

— Мне очень жаль, — сказала она констеблю.


Стоило сделать шаг через порог, и голова тут же закружилась снова — гораздо сильнее прежнего. Пришлось сосредоточить все внимание на огоньке свечи да каплях воска и ступать со всей осторожностью. Веревки украденных из храмов колоколов скользили по плечам, точно дохлые змеи. Алтари и столы были просто-таки завалены древними реликвиями, и каждая вещь — наверняка цены немалой, да еще эта темнота... Как тут, скажите на милость, отыщешь именно то самое, что нужно Зилле? Может, просто взять побольше разного, сколько удастся унести? Вот, например, восковой божок на ближайшем столе... Подобрав подол ночной рубашки, будто передник, Озма бросила в него божка. А вот книга в переплете, покрытом сусальным золотом... Озма подняла книгу и тут же вернула на место: нет, слишком тяжела. Выбрав вместо нее книгу поменьше, Озма отправила ее в подол.

Вот небольшая ступка с пестиком для растирания благовоний... Нет, пожалуй, не то. Ступка вернулась на место. А вот стол, уставленный шкатулками, и все шкатулки доверху полны глаз! Сапфировых глаз, рубиновых, жемчужных, изумрудных, халцедоновых... Смотрят так, что мороз по коже! Бр-р-р.

Продолжая поиски, Озма вдруг почувствовала, будто что-то тянет ее к себе. И тут же поняла: ее тянуло к чему-то, находящемуся в комнате, с той минуты, как она переступила порог, а она, сама того не замечая, изо всех сил старалась не обращать на это внимания. Она поспешила к той вещи, к которой ее влекло, но даже это оказалось делом не из легких: слишком уж запутанным выходил путь. Казалось, чем ближе она пытается подобраться к нужному месту, тем сильнее от него удаляется. По пути она бросала в подол ночной рубашки, что под руку подвернется: пучок прутиков, перевязанный шелковыми ленточками; пузырек с какой-то жидкостью, плещущейся внутри; резную рыбку... Чем тяжелее становился подол, тем легче было пробираться вперед, к зовущей ее вещи. Между тем свеча в руке заметно укоротилась. Интересно, сколько же она здесь блуждает? Наверняка не так уж долго!

Вещь, звавшая Озму к себе, оказалась статуей богини. Странно, но сей факт здорово обидел Озму, особенно когда она разглядела, что это за богиня — та самая, с волчьей головой, такая же, как в вестибюле. Богиня словно бы хищно, беззвучно смеялась над ней — маленькой, глупой и совершенно никчемной.

— Я даже имени твоего не знаю. И знать не хочу, — сказала Озма, как будто это могло доказать ее превосходство.

Богиня хранила молчание.

На ладонях статуи стояла глиняная чашка. Богиня держала ее так, словно предлагала Озме выпить, однако чашка была пуста. Озма взяла ее, пригляделась... Старая чашка, уродливая и хрупкая. Наверняка наименее ценная вещь во всей комнате.

Идя назад, к выходу, она почувствовала странный, в одно и то же время сладкий и терпкий аромат, совершенно неуместный в Бриде. Брид пах только булыжной мостовой, лошадьми, мылом да свечным воском. А этот аромат... Он был куда приятнее всех, какие Озме только приходилось встречать прежде! Он живо напомнил ей ароматные масла, которыми душились первые абальские модницы. Примерно так и пахли их тугие, украшенные драгоценностями локоны, когда они склонялись к ней, будто ивы, чтобы сказать, какое она прелестное дитя, да какая она красавица... За высокими окнами забрезжил дремотный жемчужный свет, затопив глянцевые изгибы колоколов под потолком и на полу, словно вода. Озма остановилась перед алтарем, расколотым напополам проросшим сквозь камень деревцем.

Все листья этого странного, упрямого деревца трепетали, точно на ветру. Уж не бог ли какой-нибудь идет за ней по комнате? Но нет, в комнате царила мертвая тишина, как будто, кроме Озмы, в ней не было ни души. В голове немного прояснилось. Наклонив ветку, Озма пригляделась к свисавшему с нее плоду. Плод оказался чем-то похож на сливу. Пожав плечами, Озма сорвала его и пошла к двери.

Выйдя из комнаты, она увидела Зиллу, в нетерпении мерившую шагами вестибюль.

— Ты провела там не один час, — сказала Зилла. — Принесла? Давай сюда.

Слива лежала в кармане, но вынимать ее Озма не спешила. Для начала она вывалила из подола на пол остальную добычу. Зилла поспешно склонилась над кучей реликвий леди Фраликс.

— Не то, — сказала она, пролистав книгу. — И снова не то. Это — вовсе чепуха. А это — чепуха вдвойне. Подделка. Грошовый сувенир. Опять чепуха. Ты принесла один никчемный мусор. Мраморный шарик. Рыбка. Глиняная чашка... О чем ты только думала, Озма?

— Где мой абальский констебль? — спросила Озма, поднимая с пола глиняную чашку и протягивая ее Зилле. — Вот то, что тебе было нужно. Я в этом уверена. Ты сама сказала, что я узнаю нужную вещь, как только ее увижу. Верни констебля, тогда и получишь свою чашку.

— Что у тебя в кармане? — насторожилась Зилла. — Что ты от меня прячешь? И зачем мне старая глиняная посудина?

— Сначала ответь, что ты сделала с моим констеблем, — сказала Озма, все так же протягивая матери чашку.

— Она вымела его за порог вместе со всеми прочими духами, — ответила за Зиллу леди Фраликс.

Зевая, моргая со сна, хозяйка двинулась к ним. Остатки ее волос топорщились кверху хохолками, будто у совы. Длинные костлявые ноги, как и ноги Озмы, были босы.

— Что ты наделала?! — воскликнула Озма.

Но Зилла только отмахнулась. «Ничего особенного, — говорил этот жест. — Твой констебль — сущий вздор. Глупость. Мелочь».

— Не стоило оставлять его с ней, — продолжала леди Фраликс. — Как же ты так?

— Дай сюда, Озма, — велела Зилла. — Дай сюда то, что прячешь в кармане, и мы уедем отсюда. Домой. Мы сможем поехать домой.

Волна ужасной скорби накрыла Озму с головой — того и гляди смоет, унесет прочь, навсегда, как дух констебля из Абаля.

— Ты убила его. Заколола! Убийца! Душегубка! Ненавижу тебя! — закричала она.

Не помня себя от ярости и горя, она швырнула в Зиллу тем, что оказалось в руке. Но Зилла без всяких затруднений поймала глиняную чашку и бросила ее об пол. Чашка разлетелась на дюжину осколков, а наполнявшая ее пустота выплеснулась — прямо на юбки и ноги Зиллы. Да, пустая чашка оказалась отнюдь не пустой, а, так сказать, наполненной пустотой, и пустоты в ней поместилось немало.

Озма спрятала лицо в ладонях. Видеть довольную мину матери было просто невыносимо.

— О, взгляни! — воскликнула леди Фраликс, но тут же умерила тон, заговорила мягче. — Взгляни, что ты сделала, Озма. Взгляни, как она прекрасна.

Озма взглянула на мать в щелку меж пальцев. Волосы Зиллы рассыпались по плечам. Она и вправду стала такой красивой, что трудно было смотреть на нее прямо. Вымокшее в пустоте, в небытии, скромное серое платье прислуги сверкало, словно сотканное из серебра.

— О-о, — выдохнула Зилла. — О-о!

Пальцы Озмы сами собой сжались в кулаки. Уткнувшись взглядом в пол, она вспоминала констебля из Абаля. Как он обещал любить ее и вовеки хранить ей верность. Как он погиб в приемной абальского дома Зиллы. С каким изумлением на лице умирал. Как его духу пришлось что есть сил цепляться за Зиллину ленту, чтобы не унесло сквозняком...

— Озма, — заговорила Зилла, чихнув раз-другой. — Озма, взгляни на меня. Когда-то я позабыла, кто я, и перестала быть собой, но теперь я — снова я. Благодаря тебе, Озма. Ты принесла мне именно то, что нужно. Все это время я спала, а ты меня разбудила! Озма!

Голос матери звенел от счастья.

Озма не подняла взгляда. Из глаз ее покатились слезы. Коридор сиял, будто кто-то зажег в нем целую тысячу свечей, горящих холодным серебристым огнем.

— Озма. Моя маленькая Принцесса Обезьян, — позвала Зилла. — Взгляни же на меня, доченька.

Но Озма смотрела в пол. Горящей щеки коснулись прохладные пальцы Зиллы. Кто-то рядом вздохнул. Откуда-то издали донесся звон колокола. Холодный серебристый свет угас.

— Она ушла, упрямая ты девчонка, — сказала леди Фраликс. — Что ж, пожалуй, оно и к лучшему. Задержись она подольше, дом, чего доброго мог бы рухнуть нам на головы.

— Что? Куда она ушла? Почему не взяла меня с собой? Что я с ней такого сделала? — спросила Озма, утирая глаза.

Там, где минуту назад стояла Зилла, остались только черепки глиняной чашки. Леди Фраликс с трудом наклонилась и принялась подбирать их, будто величайшие драгоценности. Собрав все до одного, она завернула черепки в носовой платок и спрятала их в карман, а покончив с этим, протянула Озме руку и помогла ей подняться.

— Она ушла домой, — сказала леди Фраликс. — Вспомнила, кто она есть, и ушла.

— Кем же она была? Что значит это «кто она есть»? Почему мне никто никогда ничего не объясняет? — возмутилась Озма. Грудь ее защемило от ярости, горя и непостижимого страха. — Может, я слишком глупа, чтобы понять? Может, я — дитя неразумное?

— Твоя мать — богиня, — ответила леди Фраликс. — Я поняла это в тот же миг, как она явилась ко мне проситься на должность экономки. Пришлось смириться с постоянным мытьем полов, подметанием, чисткой ковров и так далее, и я, сказать по чести, рада, что все это кончилось. Знать, что под твоей крышей выбивает половики, готовит ужины, утюжит платья самая настоящая богиня, это нешуточное испытание для нервов!

Озме отчаянно захотелось швырнуть и разбить еще что-нибудь. Или затопать ногами, пока пол не треснет и этот дом не провалится в тартарары.

— Зилла — никакая не богиня, — сказала она. — Зилла — моя мать.

— Да, — подтвердила леди Фраликс. — Твоя мать — богиня.

— Моя мать — обманщица, воровка и душегубка, — буркнула Озма.

— Да, и это тоже, — согласилась леди Фраликс. — И даже хуже того. Из богов добропорядочные граждане не выходят. Им быстро становится скучно. А когда богам скучно, они так жестоки... Чем больше зла она творила, тем вернее забывала, кто она. Подумать только: бог мертвых в образе женщины промышляет обычным знахарством да шарлатанством, таскает за собой духов на привязи, шантажирует богатеньких дур, учит дочь вскрывать замки и жульничать в карты...

— Зилла — бог мертвых? — ахнула Озма, дрожа всем телом. Пол под ногами был холоден, как лед, утренний воздух казался куда холоднее, чем ночью. — Это же просто смешно! Только из-за способности видеть духов... Духов и вы можете видеть, и я. Это ничего не значит. Зилла их даже не любила. Никогда не обходилась с ними по-доброму, даже в Абале.

— Конечно же, не любила, — хмыкнула леди Фраликс. — Одним своим видом они напоминали о том, что ей надлежит делать. О долге. А в чем состоит этот долг, вспомнить она не могла.

Окинув Озму взглядом, леди Фраликс принялась растирать ее плечи.

— Ты совсем продрогла, дитя мое. Давай-ка найдем тебе плед да какие-нибудь тапочки.

— Никакое я не дитя, — проворчала Озма.

— И верно, — согласилась леди Фраликс. — Я вижу, ты уже совсем взрослая девушка. Причем весьма рассудительная. Вот. Взгляни-ка, что я для тебя припасла.

С этими словами она вынула из кармана абальского констебля.

— Ты принесла то, что мне нужно? — спросил констебль.

Озма неуверенно взглянула на леди Фраликс.

— Плод, что ты сорвала с деревца, — пояснила та. — Я вижу, он созрел, но не для меня. Ну что ж, видно, это неспроста. Отдашь его мне — с радостью съем. Но, по-моему, ты должна отдать этот плод ему.

— А что в этом плоде особенного? — спросила Озма.

— Мне он вернул бы молодость, — пояснила леди Фраликс. — И, наверное, я была бы просто счастлива. Он возвращает жизнь. Не знаю, много ли пользы он принесет любому другому духу, но твой — дух только наполовину. Да. Пожалуй, ты должна отдать плод ему.

— Зачем? — спросила Озма. — Что от этого случится?

— Ты кормила его собственной кровью, — сказала леди Фраликс. — В твоей крови много силы, ведь в твоих жилах течет кровь богини. Она-то и сделала твоего констебля таким очаровательным, таким необычным. Таким живым. Благодаря тебе его не унесло слишком далеко от жизни. Отдай плод ему.

— Дай же, дай! — взмолился констебль. — Всего один кусочек. Всего одну крошечку этой восхитительно вкусной штучки!

Озма взяла у леди Фраликс дух констебля, отвязала его от Зиллиной ленты, вручила ему сорванный с деревца плод и опустила констебля на пол.

— О да, — с легкой завистью вздохнула леди Фраликс, глядя, как констебль, по уши перепачкавшись соком, впился зубами в плод. — Я так ждала, когда же он созреет... Что ж, надеюсь, твой констебль оценит его.

Констебль оценил, да еще как! Он поедал плод, словно умирал от голода. Лицо его вновь зарумянилось. Вскоре он сделался куда выше Озмы с леди Фраликс и, может быть, не таким красавцем, каким был в виде духа, но в остальном так и остался прежним — тем самым констеблем, которого Озма уже который месяц таскала в кармане. Он неуверенно ощупал горло, как будто вспоминая собственную смерть, и опустил руку. «Чудеса, — подумала Озма. — Как легко можно одолеть смерть! Словно она — всего лишь обман, еще одно мошенничество Зиллы!»

— Озма... — сказал констебль.

Щеки Озмы вспыхнули румянцем. Ночная рубашка внезапно показалась ужасно тонкой. Уж не просвечивает ли насквозь? Озма поспешно скрестила руки на груди. Как это непривычно — снова обзавестись грудью...

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Коттер Лемп, — ответил констебль. В глазах его заплясали веселые искорки. Казалось, его позабавило, что Озма до сих пор не знает его имени. — Так, значит, мы в Бриде?

— Да. В доме леди Фраликс, — уточнила Озма.

Констебль поклонился хозяйке. В ответ леди Фраликс сделала реверанс. Однако все это время констебль не спускал глаз с Озмы, словно она — злодейка, известная преступница, которая того и гляди бросится бежать. Или, наоборот, какая-то редкая драгоценность, что в любой миг может исчезнуть, рассеяться в воздухе...

Последняя мысль заставила вспомнить о Зилле.

— Значит, у меня нет дома, — сказала Озма, сама не сознавая, что говорит вслух.

— Озма, детка, — откликнулась леди Фраликс, — вот он, твой дом.

— Но мне не нравится Брид, — призналась Озма.

— Тогда отправимся путешествовать, — предложила леди Фраликс. — Но наш дом — здесь, в Бриде, и мы всегда можем вернуться сюда. Дом всякому нужен, Озма. Даже тебе.

— Поедем, куда пожелаешь, Озма! — присоединился к ней Коттер Лемп. — Если Брид для тебя слишком тих и добропорядочен, на свете есть много других городов.

— А ее я еще увижу? — спросила Озма.


Едва только солнце поднялось над крышами Брида, еще до того, как Джемма спустилась вниз, чтоб растопить кухонную плиту, принести воды и приготовить утренний чай, Озма в компании леди Фраликс и констебля Коттера Лемпа отправилась в храм, навестить мать.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг