Кэрол Эмшвиллер

Шут господень

Грязевые сели, оползни, землетрясения... Мы знаем: это — проделки Шута Господня. Мы слышим, как он хохочет прямо за этими выходками. Иногда — ревет, совсем как осел. Пустыню он любит. Как и мы все. Любовь к ней не возникает сама по себе. Любовь к пустыне — дело наживное, и все мы успели ее полюбить. Поначалу пустыня внушала нам страх. Теперь нам внушает страх Великий Шут Господень.

В прошлом году посевы погибли от засухи. Весь виноград превратился в изюм на корню. В этом году все наоборот. Вода хлещет прямо в дом, хоть я и выкопала глубокую канаву у входа.

А дом Эбби вообще съехал вниз. Соскользнул прямо через дорогу. Теперь на земле Рэмси стоит. Мы его подперли как следует, чтобы не покосился, и дом — совсем как новенький, вот только Рэмси может не понравиться, когда он обнаружит чужой дом в своих владениях. Точнее, в той небольшой рощице. Приятное место, надо сказать. Куда приятнее прежнего. И ручей совсем рядом. Надеюсь, Рэмси не будет против, чтобы дом Эбби там и остался.

Мы думали, с домом Рэмси тоже непременно что-то случится, но не тут-то было. Его дом даже не покачнулся. По-моему, так несправедливо. Эбби куда добрее, чем Рэмси. Зверей из беды выручает, еду раздает всем, кому нужно. А сколько у нее кошек, я даже сказать затрудняюсь. Хотя пес только один. Но даже пес ее кошек любит. А Эбби в случае чего спасет не только зверя, но и любую букашку. Сама видела: подбирает с пола жуков и выносит наружу — туда, где им быть полагается. Наверное, она и мухи в жизни не обидела.

И меня она тоже спасла. Было это давным-давно. А я, когда пришла в эти места, еще не знала, что она за человек — просто пошла туда, где углядела кучу кошек и пса. Я видела: пес кусаться не станет. Он — совсем как Эбби. А может, понимает разницу между грабителем и гостем. Однако я-то как раз грабительницей и была. Воровать к ней в дом полезла.

Дома никого не было, это я тоже знала наверняка. Я шла сюда пешком от самого Миддл Форк. День выдался жаркий. Вначале я остановилась у крана на дворе, напиться и набрать воды в бутылку. Потом постучалась в дверь, покричала, хоть и видела, что дома — никого. Обошла дом кругом. Погладила пса. Погладила кошек. Не всех, конечно. Некоторых. Попробовала их сосчитать, но вскоре сбилась со счета. Сказала им всем, что хочу только стащить немного еды и питья, разбила окно и забралась внутрь. Сандвич с арахисовым маслом себе сделала. Мала еще была и сандвичи с арахисовым маслом любила больше всего на свете. Приличное кресло у Эбби нашлось только одно — в гостиной. В него-то я и уселась, и принялась за еду, а кошки тут же полезли ко мне на колени.

Расхлябанный пикап Эбби въехал во двор как раз в тот момент, когда я выбиралась наружу. Его треск издалека был слышен. Если б не задержалась я стянуть еще кусок хлеба, на потом, легко бы выбралась и слиняла задолго до ее появления.


Все ослы с полосатыми, как у окуней, боками и в этаких полосатых «чулках» с Великим Шутом Господним заодно. Как раз такой во дворе и пасся. А, кроме того — коза, овца и исключительно злобный петух.

Великий Ш. Г. — он такой. Только решишь, будто у тебя все в порядке, он — раз, да и подставит ножку. Не знаю, ради какой выгоды. Наверное, просто так — чтоб посмеяться над тем, как мы добываем себе пропитание, живя среди всех этих скал, на склонах, слишком крутых для посевов. А для пущего веселья смывает вниз устроенные нами террасы.


Увидев меня, Эбби не сказала ни слова. Я зацепилась, застряла на подоконнике — одна нога снаружи, другая внутри, в одной руке хлеб, в другой бутылка с водой. Ясное дело, свалилась вниз — прямо в клумбу с бархатцами.

Смерила она меня строгим взглядом, повернулась к пикапу, вынула из кузова два пакета с продуктами, подошла и вручила их мне. Можете вы в такое поверить? Мне, с краденым хлебом да бутылкой воды в руках! Вручила и отправилась к машине за остальным.

Внесли мы ее покупки в дом. (Оказалось, дверь-то все это время была не заперта. Теперь я знаю Эбби и знаю, что она никогда ничего на замок не запирает.) Эбби пошла вперед, убирать покупки, куда следует. Вроде бы, самое время сбежать, но я даже шагу к двери не сделала — стояла, будто к месту приросшая.

Эбби — маленькая, тощая. Я даже в те времена была куда крупнее нее, однако испугалась ее так, что шевельнуться не смела.

Наконец, разложив покупки по местам, она обернулась и оглядела меня с головы до ног. Я после долгой дороги была вся в пыли, и даже волос не расчесывала целых четыре дня — с тех пор, как ушла из дому. Одета была в ночную рубашку, заправленную в поношенные рабочие штаны брата, однако она сразу же поняла, что я — девчонка, хоть некоторые в дороге и называли меня «мальчик» или «сынок».

Первым, что она мне сказала, было:

— Не хочешь ли помыться?

Даже имени не спросила и своего не назвала. По-моему, имена ее вообще не волнуют. Могу спорить, она размышляет так: «Разве у воронов есть имена? А у колибри? А у зайцев? А у всех этих кошек?» Думаю, как я ее ни назови, ей было бы все равно.

Однако имена — штука полезная. Мало ли, для чего пригодиться могут. Потому она после и представилась — сказала, что ее зовут Эбби.


* * *


Шута Господня я сама видела. Честное слово. (Теперь, живя с Эбби, я вообще не вру. В отличие от многих. Уйма людей говорят, будто тоже его видели, но это сплошной обман.) Поживешь в холмах всю жизнь — научишься примечать то, чего не видят другие. А Шут Господень не любит показываться людям на глаза. Того и гляди, в один прекрасный день меня смоет с террасы, или унесет вниз каменной либо снежной лавиной. Любимые его способы...

На что угодно спорю: Эбби его тоже видела. Причем — не раз.


Так вот, приняла я ванну, и Эбби подыскала мне просторную мужскую рубаху — переодеться. Ее футболки и джинсы оказались мне безнадежно малы. Пока я мылась, она выстирала ночную рубашку и штаны брата. После этого мы вышли из дому, накормили всю живность на полмили вокруг, а потом поели сами.

Несмотря на съеденный сандвич — большущий сандвич, надо заметить — я все еще была голодна. Настолько, что уничтожила чуть не полкастрюли горохового супа.

Спала я на полу в ее гостиной, на тюфячке, и была просто счастлива. Еще бы: мне ведь со дня ухода из дому так хорошо не спалось! У Эбби я чувствовала себя в безопасности, даже при незапертой двери.


Заговорили мы только наутро, за завтраком, и то разговор вышел короток. Проснувшись, сходили за яйцами, поблагодарили кур — каждую, всех до единой, приготовили яичницу с сыром и уселись за стол.

— Ну что ж, — спросила Эбби, — не хочешь ли рассказать, откуда у тебя все эти синяки?

А я-то думала, их почти не заметно. В конце концов, четыре дня прошло, а большая часть синяков находилась там, где не видать. Наверное, Эбби подглядывала, пока я мылась. С нее сталось бы. С нее сталось бы все, что угодно.

Ответить я не смогла.

— Гляди, — сказала она, задрав футболку и показав мне спину. — Со мной случилась похожая беда. Но это было давно, теперь-то с нею покончено. Может, и твоим бедам конец.

На это я ответить тем более не смогла.

Футболка на Эбби была черной, с горами и надписью «Пропади пропадом!» на груди. Я еще подумала: уж не надела ли она ее специально, как намек для меня. Тогда я ее еще толком не знала, иначе ни за что бы так не подумала. А накануне на ней была другая, с раскрытой книгой и надписью «Вникай не спеша». И я отчего-то не сомневалась: и то и другое было надето не просто так, а со смыслом. (Позже я действительно «пропала пропадом» — то есть, заблудилась в горах, но не случайно.)

— Что ж, нетрудно и догадаться, — сказала Эбби. — Отец, или кто другой?

На это я сумела ответить:

— Отец умер.

— Выходит, другой...

Но больше я ничего сказать не смогла.

— Ладно, — решила Эбби. — Мне это знать ни к чему. К тому же, это в трех городах отсюда.

Я уже рассказала ей, что шла четверо суток.

— Давай приниматься за работу, — сказала Эбби.

Так мы и сделали, а после поехали в город и купили мне несколько футболок и джинсов. Эбби сказала, что я их уже заработала, а если мне нужно заработать побольше, могу продолжить работу завтра.

Я сказала, что футболки хочу мальчишеские, потому что на них есть карманы, но главной причиной было то, что они — мальчишеские. И ходить в старых, поношенных рабочих штанах брата мне тоже нравилось больше всего.

Грудей у меня еще не было, и не хотелось, чтоб отрастали. В те времена я надеялась, что мне повезет и они не вырастут никогда.

Кто наставил мне синяков, я Эбби так никогда и не сказала. По-моему, не такая это уникальная история, чтоб рассказывать ее направо и налево, разным людям чуточку по-разному. Эбби сама бы первая так и заявила: о том, откуда у нее на спине следы кнута, она мне тоже не говорила ни слова.


Конечно, остаться у Эбби надолго я не могла: места было мало. В ее домике всего одна гостиная с нишей-альковом вместо спальни. Нет, она не возражала, и ни за что бы не стала возражать, но я же видела, что ей нелегко. Вначале я переселилась в тростниковую — буквально, сплошь тростниковую — хижину, сооруженную нами на ее заднем дворе, а потом забралась выше всех остальных. На кручи, где соседи иногда пасли коз.

Кстати о покосившихся домах. Мой покосился, стоило только нам вбить последний гвоздь.

Там, в горах, я была счастлива. Счастлива каждую минуту. Совсем не как дома. Делала кучу работы для всех, кому требуется, иногда даже для Рэмси. Завела собственную кошку. Надежно укрыла домик за подходящим валуном, рядом с замечательным деревом.

Я выучилась растить овощи, ухаживать за скотом и птицей и опасаться петухов (петухов у нас опасались все до одного, включая Эбби). И груди у меня со временем выросли, наперекор всем моим надеждам.


Вот только не нравится мне, как оборачивается жизнь в нашей долине. Рэмси (ну, еще бы!) заставил Эбби вернуться назад, на крохотный клочок земли вдалеке от ручья (правда, у нее и собственный канал был неплохой). Мало этого, он даже пытался выжать из нее арендную плату за две недели, прожитые на его земле, прежде чем ей удалось перетащить дом обратно.

И вообще в последнее время — беда за бедой: от гремучих змей весь год спасу нет, собаки у соседей дохнут, в домах полным-полно клопов-щитников, Рэмси в своем репертуаре...

А Эбби для таких напастей слишком стара. Нет, сама она о возрасте не говорит ни слова. Одно говорит: старость — это когда бегать да прыгать становится тяжко, когда не можешь починить крышу без того, чтоб не кувыркнуться вниз, и разглядеть листьев на вершинах деревьев.

— И я, — говорит, — к этому возрасту уже близка.

И вот она, последняя соломинка! Мой собственный дом съехал вниз — до самого дна долины, да еще среди ночи. И, что хуже всего, рухнул прямо на крышу Эбби. Услышав мое приближение, Эбби бросилась спасать своего нового щенка и здорово растянула запястье. Ей и до этого управляться по хозяйству было нелегко, и вот, полюбуйтесь...

С ее домом все окей, но мой совсем развалился. Мы — то есть, я и Эбби, несмотря на пострадавшую руку, при помощи пары соседей по кускам перетащили его назад, к моему валуну, однако ночевать пришлось у нее. Утром я помогла накормить всю ее живность. Суп приготовить помогла. И, конечно, поблагодарить пошедшие в него овощи.

На следующее же утро буря с градом уничтожила все огороды вокруг. Вот и говори о последних соломинках! Всему этому следовало положить конец.

— Эбби, — говорю я, — надо что-то делать. Разве раньше дела когда-нибудь шли настолько скверно?

А она отвечает:

— Такова жизнь. Когда лучше, а когда хуже.

— Вот уж не думаю, — говорю я.

И тут же новая напасть! Соседи предупреждают: Рэмси дознался, где я раньше жила, и не поленился сообщить туда, что я здесь. И отчим вознамерился приехать и забрать меня, как только пикап починит. Вот бы Великий Шут Господень учинил что-нибудь с его пикапом по пути сюда! Брод, например, внезапно затопил, или накрыл нужную развилку оползнем.


Я уже не раз подумывала пойти и встретиться с ним — с Шутом Господним, то есть. Должно быть, он уже здорово стар, и, может, от этого стал злее и своенравнее прежнего. Очень уж на то похоже. Готова поспорить, Эбби непременно отправилась бы к нему, если бы только могла. Подарок ему прихватила бы. Скорее всего, угощение. Или котенка. Хотя что ему делать с котенком? Учитывая все случившееся, тут куда лучше подойдет петух, а у Эбби как раз есть один хохлатый мерзавец, без которого она прекрасно обойдется.

Вместо нее пойду я. Отнесу ему имбирный пряник и петуха. И лимонада для нас обоих — то есть, для Шута Господня и для меня. Эбби ничего не скажу, а то еще волноваться начнет.


Путь я выбрала самый трудный, самый нехоженый, ведущий прямо наверх. Местами там и тропы-то нет. Будьте уверены, именно такой путь и должен вести к нему — сплошные камни да корни. Кое-где на всех четырех карабкаться приходится. Кое-где тропа совсем ливнями размыта. Куда такой тропе еще вести, как не к Великому Шуту Господню?

Еды я с собой взяла маловато и потому съела немного имбирного пряника. И половину лимонада выпила, долив в бутылку воды из ручья. Может, Великий Шут Господень не заметит. Да, жидковат стал лимонад, но все равно очень неплох.

Время от времени мне казалось, будто я заблудилась, но я всякий раз выбирала самую худшую, самую нехоженую тропу. Чем тяжелее путь, тем оно вернее.

И вот к обеду я, похоже, куда-то добралась. Впереди скальный гребень, ведущий к пещерке — не ахти какой, но тем вероятнее, что там-то он и живет.

Ноги ослабли, колени трясутся... Лазать по горам мне не в новинку, но не так быстро и высоко, да еще по этаким кручам. Страшно: гребень-то узок, по обе стороны — крутой обрыв. Плюхаюсь на четвереньки, движусь вперед ползком.

После яркого солнца в пещере вижу плоховато. Стены поблескивают слюдой и "золотом дураков«[1] (ну да, еще бы!).


* * *


Все блестящее, все полосатое или пятнистое на свете принадлежит Великому Шуту Господню. Вместе с рогатыми ящерицами, совами, пронзительно визжащими среди ночи, и гремучими змеями — вы только поглядите, как они ползают боком.


В пещере едва хватит места, чтобы троим-четверым друзьям улечься рядом. Сажусь на пол, угощаюсь еще парой глотков принесенного Шуту Господню лимонада, думаю, что ему сказать.

Вскоре глаза привыкают к полутьме, и я вижу лучше.

Вижу его глаза. Блестящие, совсем как «дурацкое золото».

Губы его растянуты в вечной улыбке. Как и положено любому шуту. А уж ему-то — тем более.

Я знала, что вид его странен, но вовсе не ожидала увидеть такое. Странного цвета лицо — чуточку цвета гранита, чуточку цвета петушиного пера. А еще он куда меньше ростом, чем я думала. Я думала, чтобы творить такие вещи, нужно быть настоящим великаном. Впрочем, обрушить вниз лавину по силам даже мне. И даже Эбби.

— Ты уже стар. Как же ты все это делаешь? Как устраиваешь все эти бедствия? Вдобавок, тебе, если не ошибаюсь, очень хочется спать.

— М-м-м-м.

Нет, упрекать его ни в чем не стану. Разглядев его хорошенько — правду сказать, не слишком хорошо, но все же — я понимаю: ругань тут не поможет.

— Ты делаешь все это не ради забавы, верно? Несмотря на улыбку. Несмотря на твой смех.

— М-м-м-м.

— Твою пещеру так нелегко отыскать. Ты нарочно позволил мне найти ее, да?

— М-м-м. М-м-м.

В этом мычании явствено слышится: «Может быть».

А ведь Эбби ни разу не сказала о нем ни единого худого слова, что бы ни случилось...

Я начинаю рассказ. Рассказываю обо всем, что пришло на ум. О том, что Рэмси держит четырех огромных псов, разгуливающих по всей деревне и пугающих людей. О том, что дом Рэмси куда больше, чем нужно одному-единственному скряге и склочнику. О том, что Рэмси пронюхал, где я жила раньше, сообщил им, где я теперь, и меня могут уволочь обратно домой. И о том, что Рэмси все еще думает, будто я — мальчишка, хоть у меня и выросли груди. Наверное, ни разу ко мне не приглядывался и никогда не задумывался, отчего я из мальчишек все никак не вырасту.

Великий Шут Господень не отвечает ничего такого, чего не мог бы ответить самый обычный петух.

И тогда я прошу его — будто у меня есть право на три желания, которого у меня, конечно же, нет... Во-первых, говорю, хочу, чтобы Эбби жила той жизнью, какую заслуживает. Разве он не знаком с ней давным-давно? Разве ему на нее плевать? Ну, а во-вторых... во-вторых, речь обо мне. Не хочу, чтоб меня насильно вернули туда, где каждую неделю лупят — хоть за дело, хоть без. Третьего желания у меня нет.

— Может быть, я сумею отплатить дором за добро, — говорю я. — Могу принести тебе что-нибудь. Или чем-нибудь помочь.

Снаружи гремит гром, начинается дождь, но нас это не тревожит. Солнце все так же ярко сияет из-за туч. Если склонить голову набок, виден кусочек радуги.

Великий Шут Господень долго молчит, и я понимаю: вот-вот что-то да произойдет. Такое долгое молчание — неспроста.

Наконец он говорит:

— Сделай это сама.

— Что?

— Сама. Сделаешь все сама. Жестокой не будь. Только по необходимости. Сама понимаешь: возврата назад нет. Сделанного не воротишь.

— Ты и сам делаешь все это не развлечения ради, да?

— По необходимости. Просто чтоб все шло, как должно. Горы оседают. Ветры валят деревья. С утесов катятся валуны. Бывает, падают прямо на что-то ценное. Бывает, и на людей. Так нужно.

Великий Шут Господень — совсем как Эбби. Говорит в точности то же, что и она: «Такова жизнь. Когда лучше, а когда хуже».

Теперь я понимаю: всего этого не избежать. Осыпей, лавин и всякого прочего. И бурь. И засух. Все — в точности как должно быть.

— Нелегкая будет работа, — говорю ему.

— Такова жизнь.

К этому времени лимонад у нас кончился, и от имбирного пряника осталось совсем чуть-чуть — Шуту Господню он пришелся по вкусу. Однако он заверил, что много мне не потребуется.

— Рядом растет и мох, и горняцкий салат[2], — сказал он. — И соломонова печать[3]. А в это время года — и ягоды бузины. Простовато, но в пищу сгодится. А от одиночества избавит погода. И звезды.

— Я постараюсь. Сделаю все, что смогу.

Шут Господень прыгнул к выходу из пещеры. Заквохтал, закаркал — куок-куок-куок! — и исчез, счастливый по самые уши. Представления не имею, куда. Куда бы он мог уйти?

Я заорала ему вслед, благодаря за то, что мне не придется возвращаться домой. По крайней мере, это мое желание сбылось.


Правду сказать, хорошенько разглядеть его мне так и не удалось. Петух все время путался под ногами, да и «дурацкое золото» блестело ярче некуда. И смотрела я большей частью за порог, на тучи, озаренные вспышками молний. Видела, как кончился ливень. Видела радугу над вершиной горы. Видела пролетевшего мимо ястреба.


На свете нет таких вещей, как везение или «авось». Все идет так, как до́лжно. Нет ничего, кроме Великого Шута Господня, сидящего здесь, наверху. Он и решает, кому что достанется, кого что ждет, вплоть до сурков с пауками. Но теперь делать все необходимое, чтобы жизнь шла заведенным порядком и дальше, предстоит мне. И делать все нужно без злобы. Нужно быть ловким и хитрым, шустрым и озорным. Нужно улыбаться. Нужно! Без этого никак. Это самое главное. Все это — просто одна бесконечная шутка.


Время от времени я заглядываю в деревню тайком и — вот забавно! — вижу его прямо у Эбби во дворе. Эбби поставила снаружи садовое кресло, в нем-то он и сидит, накрыв голову широкополой шляпой с вислыми полями. Или не он, но кто-то очень похожий. Вообразите: Эбби и он вдвоем!

Две стороны одной монеты... Следовало мне раньше догадаться — ведь Эбби в жизни не сказала о нем ни единого дурного слова.


-----

[1] «Золото дураков» (англ. «fool’s gold») – просторечное название пирита или любой другой руды, часто ошибочно принимаемой за золото.

[2] Горняцкий салат – то есть, клейтония пронзеннолистная.

[3] Соломонова печать – то есть, купена.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг