Кэт Ховард

Нарисованные птицы и хрупкие кости

Под громкий, певучий перезвон соборных колоколов белая птица уселась в нише церковной стены. Звон продолжался, возвещая о начале службы.

Мэйв решила прогуляться, чтобы проветрить голову и взглянуть, что творится за окнами и стенами ее квартиры. В ее голове зарождалась идея новой картины — даже затылок чесался. Бродя по городу, погружаясь в его суматоху и красоту, она рассчитывала превратить идею в полноценный образ.

Этим утром суматохи в Нью-Йорке было куда больше, чем красоты. Чересчур шумно, чересчур людно — все чересчур. Мэйв казалось, что она вот-вот разойдется по швам.

Чтобы собраться с силами и духом, Мэйв отправилась в собор Иоанна Богослова. Она решила, что сможет побыть там в тишине и спокойно подумать, не будучи при этом вынужденной отвечать незнакомым людям, все ли с ней в порядке.

Середина зимы выдалась холодной, и за время прогулки к собору щеки Мэйв покрылись румянцем. Находиться внутри собора было невыносимо — он был просторным, но Мэйв все равно чувствовала, будто стены давят на нее со всех сторон. Она уселась на скамью напротив упавшей башни и укуталась в шарф.

Попивая латте, Мэйв то откидывалась на скамью, то выпрямлялась. Она закрыла глаза, а когда открыла их, то увидела у соборной стены голого мужчину.

Мэйв пошарила в сумочке в поисках телефона, вновь удивившись, как столь невместительное пространство в случае необходимости превращалось в настоящую черную дыру. Нащупав наконец телефон, она собралась снимать, но голого мужчины и след простыл.

На его месте была птица. Роскошные белые перья обрамляли ее, словно ореол полузабытых мыслей. Птица была великолепна, особенно в сравнении с привычными городскими голубями, но ничем не напоминала человека — голого или одетого.

Мэйв уронила телефон обратно в сумку и в недоумении помотала головой.

— Пора завязывать с кофеином.


— Что-что тебе показалось? — рассмеялась Эмилия. — Дорогая, если тебе мерещатся голые мужчины, тебе не от кофе нужно отказаться, а хорошенько потрахаться.

— Встречаться с мужчинами не входит в мои ближайшие планы, — Мэйв считала свидания еще одним кругом ада, о котором Данте забыл упомянуть.

— Мэйв, тебе не нужно с ними встречаться. Выбирай любого, — Эмилия обвела бар рукой.

Мэйв оглянулась по сторонам.

— Я же никого из них не знаю.

— В этом и суть, — вновь рассмеялась Эмилия. — Пригласи кого-нибудь из них домой, а утром отправь восвояси — и больше не увидишь галлюцинаций с голыми мужиками.

— Ладно, — Мэйв отпила бурбона. — Я обдумаю твое предложение.


Никого не удивив — и в первую очередь женщину, что последние десять лет была ее лучшей подругой, — Мэйв отправилась домой одна, даже не подойдя ни к кому из мужчин в баре. Повесив пальто на вешалку, она взялась за краски.

Когда она отложила кисть и размяла затекшие плечи и шею, за окном уже забрезжил розоватый рассвет.

Холст был покрыт птицами.


С безумием легче справляться, когда в твоих перьях бушует ветер. Суини нырял в воздушные потоки, проносился сквозь расчертившие небо полосы звездного света, взмывал к скрытой облаками луне. На сумасшедший город внизу опускалась ночь. Люди общались — приветствовали друг друга или оскорбляли. Скрипели шины, ревели автомобильные гудки. В сумерках выли собаки, им подвывали кошки, а шорох мелких животных и привычное пение птиц дополняли эту городскую симфонию.

Суини им не подпевал.

Он молча боролся с ветром, летя над слепящими огнями города. Над ароматами цемента и гнили, над запахом жареного мяса и плесени, крови и любви, над страхами и надеждами миллионов городских жителей.

Над их безумием.

Даже в облике птицы Суини воспринимал Нью-Йорк как город безумцев. Нет, тебе не обязательно было сходить с ума, чтобы получить тут прописку, и, в свою очередь, проживание здесь не обязательно приводило к психическим расстройствам какого-либо рода, но чтобы жить здесь и добиваться успеха, требовалось быть в определенной степени безумцем.

Суини до сих пор не решил, что было причиной, а что следствием.

Сам он прибыл сюда не по своей воле — его перебросил через соленый океан волшебник. Он был изгнан из своего королевства, пусть в Ирландии давно уже не было королей.

Он летел, сражаясь с небесами, сквозь дебри высотных зданий. Он летел над мостами и поездами, подобно драконам вырывающимися из недр земли. Он был выше любви, ненависти и бесчисленного множества безымянных людских секретов.

Подобрав крылья, Суини опустился на землю во дворе собора Иоанна Богослова. Колокольный звон сводил его с ума и заставлял топорщить перья. Но у безумия были свои правила, и внизу, в тишине он успокаивался. Он ночевал в башне-руине и питался зернами, которыми щедро усыпали церковные ступени во время свадеб.

Это место уже долгие годы было его пристанищем. Однажды он встретил женщину — кажется, ее имя было Мадлен, — которая пахла бумагой и историями. Она была добра к нему — настолько, что Суини не раз задумывался, не видит ли она под перьями то проклятье, что на него наложили. Она всегда насыпала для него еды и приоткрывала оконную раму, чтобы он мог пробираться внутрь ее рабочего кабинета и смотреть, как она трудится над книгами.

Да, Мадлен. Приняв человеческий облик, Суини присутствовал на церемонии прощания с ней здесь, в соборе. Он разыскал и прочел ее книги, герои которых так же затерялись во времени, как и он сам. Она была добра к нему, и ее доброта была сильнее безумия.


Мэйв стояла у холста, протирая сонные глаза испачканными краской руками.

Картина вышла на славу. Мэйв удалось передать буйство перьев и полупрозрачность распахнутых в полете крыльев. Она решила, что сможет написать серию подобных картин.

— Кажется, у меня получилось то, о чем ты всегда просил, — сказала она по телефону Брайану, своему агенту. — Проявить амбиции, выйти из зоны комфорта, все такое.

— Да, но почему птицы?

— Это не натюрморт и не пейзаж, если тебя это беспокоит.

— Да нет, я не беспокоюсь... Пришли мне пару снимков текущих работ. Я попробую подыскать место, где их выставить. Если не выйдет, будем считать, что у тебя случился период куриных мозгов.

Это была не та похвала ее фантазии, какую Мэйв рассчитывала услышать, но и этого было достаточно. Теперь она могла спокойно писать картины, а энтузиазм — дело наживное.

Она всем нутром чувствовала позывы творить и видела образы будущих картин. Собрав карандаши и альбом, она отправилась в город делать наброски.


Суини сидел на скамейке в Центральном парке и выщипывал из рук перья. Перед тем, как перья начали появляться, он несколько дней чувствовал возвращающееся безумие. Он хорошо знал, что это такое. Его кожа зудела, и если дело было не в проклятых перьях, то, несомненно, в безумии.

Вот уже целую вечность нестерпимый зуд под кожей означал либо приступ безумия, либо рост перьев. Со дня наложения проклятия прошли сотни лет, но жизнь — долгая штука, как и проклятия.

Суини даже подозревал, что проклятия куда более долговечны.

У ножек скамейки ворковали и прыгали голуби, изредка поглядывая на Суини блестящими глазами. Суини ковырялся вокруг пера ногтем, пока не убедился, что хорошо подцепил. Перо выходило медленно, с кровью. Когда оно вышло, Суини тяжело вздохнул и выбросил его на землю. Голуби кинулись врассыпную.

— Могу вас понять. Меня тоже эта дрянь раздражает.

Суини принялся вытаскивать другое перо, торчавшее из кожи на локтевом сгибе. Выщипывание перьев не могло ни предотвратить превращение, ни замедлить его, но Суини было необходимо чем-то занять руки.

— Проклятье ждет меня! — процитировал он Теннисона.

Под ногтями образовалась кровавая кайма, пальцы тоже покрылись запекшейся кровью.

Это было правдой. Проклятие вновь и вновь настигало его, словно бесконечное наказание за грехи. Временами он становился безумен, временами превращался в птицу, но глупцом Суини не был. Он знал, что превращение неизбежно. Колокол ударит, и кожа стянет его кости, он согнется и примет облик птицы.

— Но даже перед лицом неизбежности не стоит ей покоряться и поднимать лапки кверху[1], — Суини посмотрел на барахтающихся в грязи голубей.

Кто-то мог бы сказать, что упорство Суини — корень всех его нынешних бед, и почти в любой день Суини бы с этим согласился. В остальные дни его согласия и не требовалось, ведь за него наглядно говорил его птичий облик.

Если ты спокойный и уравновешенный человек, тебя вряд ли станут превращать в птицу и насылать безумие.

— Ребята, а вы правда птицы? Самые настоящие? — спросил Суини у собравшейся у ног стаи.

Голуби помалкивали.

Колокол ударил, призывая прихожан в храм, и между ударом и его отзвуком Суини превратился в птицу.

Когда Мэйв отвлеклась от альбома, закат уже окрасил манхэттенский пейзаж в ярко-алые и пурпурные тона. Она плодотворно поработала и собрала достаточно материала, чтобы начать писать серию картин. Вытерев заляпанные ладони о холодную ткань джинсов, она решила взять еды навынос — своих любимых китайских паровых булочек — и отправиться работать домой.

Когда она поднялась, перед ней пролетела птица. В ускользающем дневном свете ее оперение казалось радужным и воистину прекрасным. Птица выглядела совершенно потусторонним существом...

— Ох, черт, опять! — на дереве Мэйв увидела не птицу, а человека, пытающегося угнездиться на слишком тонкой для себя ветке.

Мэйв зажмурилась, отдышалась и вновь открыла глаза. Ничего не изменилось. Голый мужчина. На дереве.

— Ну ладно. День был долгим, ты ничего не ела, в голове у тебя одни птицы. Иди домой, — скомандовала себе Мэйв, тем не менее включая камеру телефона. — А когда ты отдохнешь, то снова взглянешь на снимок, и вместо фотографии голого мужика увидишь фото птицы.


Если бы.


Суини наблюдал за тем, как женщина отложила кисть. Взяла телефон, посмотрела на него, запустила руку в волосы и потрясла головой, затем убрала телефон и снова вернулась к холсту. Эти действия она повторяла в произвольном порядке все время, пока Суини сидел на пожарной лестнице за ее окном.

Он заметил, что она сфотографировала его, и хотел знать зачем. Люди, которые обращали на него внимание, обычно не придавали значения его превращениям, отворачивая голову, отводя глаза и ускоряя шаг. Большинство людей в принципе его не видели. Эта женщина точно видела. Превратившись в птицу, он легко смог проследить за ней с воздуха. Суини предполагал, что эта женщина, использовавшая вместо шпильки для волос художественную кисть и склонная разговаривать сама с собой, расхаживая взад-вперед по квартире, тоже могла быть безумна.

Сейчас, насколько он мог судить, она была вполне вменяема. Она писала картину. Суини расправил крылья и взмыл к холодному, но такому спокойному звездному небу.


В центре холста был изображен мужчина, из кожи которого лезли перья.

«Брайан будет в восторге, когда я ему об этом расскажу, — подумала Мэйв. — „Помнишь ту серию картин, против которой ты возражал? Так вот, я решила, что туда нужно добавить птицу-оборотня“. Ну да».

Впрочем, картина вышла удачной. Фокус на неожиданном превращении, вокруг — городской хаос.

Превращение было шоком. Одной из тех вещей, в которую не поверишь, пока не увидишь своими глазами, и даже тогда не перестанешь сомневаться. Нечто невозможное, невиданное.

Быть может, это — связующее звено, которого не хватало ее серии картин.

Фантастические птицы, словно сошедшие со страниц сказок и средневековых бестиариев, пернатые беглецы из легенд и мифов, затерянные в современном городе, который отвергает их существование.

Да, это она и нарисует. Если получится, эта серия работ выйдет воистину впечатляющей.

Мэйв уселась за компьютер и разыскала множество изображений гарпий, василисков, фениксов и жар-птиц. Как вышло, что существует столько историй о мертвых мстительных женщинах, возвращающихся в наш мир в облике призрачных птиц, но при этом ни одной о мужчинах? Не то чтобы Мэйв считала, что видела привидение, и уж точно не пыталась обосновать появление человека-птицы псевдонаучным гаданием по книгам, но найти ответ было бы неплохо.

«Можно подумать, ответ тебя успокоит, — подумала она. — Чем призрачная птица на Манхэттене лучше, чем голый мужик-оборотень? Что одно, что другое — галлюцинация».

Мэйв покачала головой. Нет, это не было галлюцинацией. Фотография в телефоне не оставляла никаких сомнений. Почему она решила, что лучше считать себя сумасшедшей, чем признать, что видела нечто невероятное? Мэйв не знала.

Распечатав изображения всех невиданных прежде птиц, чтобы использовать их в качестве справочного материала, Мэйв развесила их по стенам.


Вначале, когда раны, нанесенные проклятием, еще кровоточили, и Суини не мог вернуться к человеческому облику, он летал за Эран, которая была его женой до того, как он стал птицей. Она была его путеводной звездой.

Эран любила Суини, и первое время стремилась разрушить колдовские чары. Не произнося ни слова, плела она одежды из крапивы и бросала их на Суини словно сети, в надежде, что этот плод молчания и боли превратит птицу обратно в человека. Пусть даже на память об ошибках прошлого одна его рука навсегда осталась безупречным крылом, этого было бы достаточно. Более того, это был бы хоть какой-то покой, какой-то отдых от постоянных непредсказуемых перемен, в которых, как Суини выяснил, была настоящая суть проклятия.

Когда это не сработало, она заказала себе пару железных башмаков и исходила в них всю Ирландию, пытаясь их стоптать, но она уже находилась на запад от луны и на восток от солнца, душой всегда в тридесятом царстве, а в таких местах железные башмаки не изнашиваются.

Эран сплела солому в золото, а золото сплела в гибкую нить, которую зашила в платье, что было прекраснее солнца, луны и звезд. Она превратила свернувшееся молоко в свежее и вернула из мертвых корову, что стала давать его, не нуждаясь в пище и воде. Если чудеса, ритуалы или заговоры давали надежду на снятия с Суини проклятия, Эран их пробовала.

Пока не настал день, когда она перестала.

— Суини, у жены есть много обязанностей, но снимать с мужа проклятие, особенно когда он сам возложил его на себя — это бремя, которое она не должна нести.

Больше Эран не сказала ему ни слова. Мысленно обращаясь к тем временам, Суини понимал ее правоту. Но с высоты безмолвных небес он жалел, что она не стала его спасительницей.


— Что ж, они действительно не похожи на твои прежние работы, — сказал Брайан, обходя картины.

— Если «не похожи» означает «ужасны», то так и скажи. Я слишком устала, чтобы расшифровывать твои эвфемизмы.

Мэйв закончила лишь одно полотно — то, что с превращающимся мужчиной — и сделала наброски еще двух: феникса, возрождающегося из пылающего горизонта, и гарпии, защищающей женщину от опасности.

— Мрачновато, но сильно, — Брайан расхаживал туда-сюда перед полотном. — Хорошие работы. У меня на примете уже есть пара галерей, куда их могут принять. Я немедленно туда позвоню. Ты обязательно должна будешь присутствовать на открытии выставки.

— Нет, — ответила Мэйв. — Ни за что. И речи быть не может.

— Послушай, фишка с «художницей-затворницей» прокатывала, пока твои работы не пользовались большой популярностью, но за эти мы можем выручить кучу денег! Люди, готовые раскошелиться на картины, не покупают простые декорации для стен, они покупают историю, которая в них заложена.

Мэйв была уверена, что никто в здравом уме не захочет купить историю о художнице, которую на открытии собственной выставки охватила паническая атака. Хотя нет, кто-нибудь наверняка захочет. Она просто не хотела расставаться с картинами.

— Вот и расскажи им историю о том, что я живу отшельницей. Развожу цыплят. Сумасшедших одиноких кошатниц кругом пруд пруди, а я буду сумасшедшей одинокой птичницей. Наплети им что угодно. Но я не общаюсь с людьми, что покупают мои работы, и на открытия выставок не хожу.

— Повезло тебе, что я в своем деле специалист.

— А я в своем.

Брайан тяжело вздохнул.

— Не сомневаюсь, я даже не пытался намекать на обратное. Просто не понимаю, почему бы тебе не купить красивое платье и не наслаждаться тем, как богачи покупают тебе выпить и говорят, какая ты замечательная. У тебя есть повод праздновать, Мэйв, так воспользуйся им. Повеселись от души!

Мэйв никакого повода для веселья не видела. Разумеется, Брайану этого не понять. Она усердно скрывала, что страдает от панических атак. У нее был целый арсенал способов держать их под контролем. Выходя на улицу, она чувствовала себя вполне терпимо, если при этом не приходилось ни с кем общаться. С незнакомыми людьми она встречалась на знакомой территории, либо с глазу на глаз, либо в компании друзей, с которыми чувствовала себя комфортно. Даже в этом случае ей всегда приходилось потом отлеживаться дома, чтобы отдохнуть, прийти в себя и заново обрести душевный покой.

Прийти на вечеринку, где вместо друзей ее будут окружать незнакомцы, которые станут оказывать ей внимание и заговаривать с ней, было для Мэйв невозможным.


Даже когда Эран сказала Суини, что не может его спасти, он не сразу осознал, что теперь сам должен спасать себя. А прежде чем он понял, что для спасения вовсе не обязательно снимать проклятие, прошли годы, полные бесконечного колокольного звона и несчетных линек.

В поисках себя, ответов, покоя Суини решил совершить какой-нибудь подвиг — и даже это было уже давным-давно.

Скитания и поиски — тяжелое испытание для любого. В этом их суть. Но Суини не знал, что и где ему искать, и желал лишь увидеть нечто, что не будет напоминать ему о его теперешнем состоянии.

Святой Грааль был найден однажды, и потерян вновь, но значение имела лишь находка, не потеря. Суини мог бы разыскать одного из прятавшихся от людских глаз драконов, но рассудил, что убивать их нет никакой нужды.

У него не было карты, чтобы прокладывать путь. Он знал лишь один маршрут — туда, где его нет. Он взлетел. Над морем, над скалами, и снова над морем — в небо.


Мэйв снова встретила птицу у собора Иоанна Богослова.

Соборы, церкви, музеи, библиотеки были ее излюбленными местами. Когда домашние стены начинали давить чересчур сильно, она отправлялась в одно из этих мест и просто размышляла, не беспокоясь о том, что кто-нибудь потребует объяснений ее присутствия.

— Не подумай ничего такого, я просто отдыхаю. Я вовсе не хочу снова увидеть тебя нагишом.

Птица ничего на это не ответила.

Мэйв специально выбрала скамейку, с которой не был виден птичий насест. Конечно, птица могла перелететь в любой момент, но Мэйв был важен замысел. Она действительно не хотела видеть, как птица становится голым мужиком.

Истории, в которых предметы вдохновения художника оживали, были занятными, лишь когда они оставались красивыми легендами. Когда они становились реальностью, это было жутко.

Птица слетела вниз и уселась на скамейку рядом с ней.

Мэйв перевела взгляд с птицы на альбом для рисования и снова на птицу.

— Ну ладно, ладно. Только не превращайся, пожалуйста, в человека. Я уже достаточно насмотрелась. Если собираешься, то лучше лети куда-нибудь подальше. Идет? — отломив кусочек круассана, она положила его рядом с птицей. — Идет?

Не услышав ответа, Мэйв испытала облегчение.


Когда она вернулась домой, то нашла на крыльце подарок от Брайана. На карточке было написано: «Сумасшедшей птичнице».

В коробке оказалась красивая бумажная птица. Журавль, но не в виде привычного оригами. Это была настоящая бумажная скульптура. Перья, крылья и клюв были изготовлены из отдельных кусков яркой бумаги — великолепная фантазия на птичью тему.

Мэйв поставила скульптуру на полку, чтобы та была на виду во время работы над картинами.


Сегодня он не ответил рыжеволосой художнице. Находясь в облике птицы, Суини мог говорить — даже покрытый перьями, внутри он оставался человеком, — но он познал цену молчания. Так было не всегда. Именно его язык навлек на него проклятие.

Он оскорбил Ронана. Произнес слова, которые не следовало произносить, и не унимался, хотя должен был прикусить язык и молчать.

Ронан ответил. От его слов вспыхнули небеса, а земля содрогнулась. Проклятие было искренним, жестоким. Тогда Суини впервые почувствовал безумие. Безумие, и ощущение, как твое тело ломается, а кости превращаются в легкие птичьи крылья.

Говоря начистоту, Суини сгубила гордыня. Та же гордыня, что сгубила Икара — вот только одного она наделила крыльями, а у другого их отняла. Гордыня и горячий нрав свойственны многим, но большинство людей живет с этими грехами всю жизнь, не меняя своей формы и не будучи обреченными на вечные скитания в наказание за единственную ошибку.

Проклятия не выбирают, на кого пасть. Они ложатся на тех, на кого должны, и остаются их вечными спутниками.


Время от времени случались дни, когда Мэйв не приходилось прикладывать никаких усилий, чтобы сделать свою жизнь чуть более терпимой.

Этот вторник был явно не из их числа.

Она спустилась в метро, что делала крайне редко, предпочитая ходить пешком. Всему виной была внезапная метель, загнавшая ее в подземку вместе с доброй половиной жителей города.

Мэйв сошла на второй остановке, даже не зная, на какой улице. Ее пульс зашкаливал, перед глазами стоял серый туман, и она почти ничего не видела. Если бы она не выбралась из толпы, то наверняка потеряла бы сознание.

Ее альбом, вместе со свежими зарисовками, остался в вагоне поезда, следовавшего в Аптаун. Она не могла вспомнить другого места, где могла его забыть — только в поезде. Мэйв была уверена, что, уходя, положила его в сумку. Теперь его там не было.

Вернувшись домой, Мэйв сорок пять минут проговорила по телефону с сотрудником бюро находок метрополитена, но результата это не принесло. Шансы на возвращение альбома были мизерными.

Чтобы поднять себе настроение, Мэйв приготовила горячий шоколад, но молоко, несмотря на вполне нормальный запах, оказалось испорченным, и ей стало совсем плохо.

Пол ванной холодил щеку. Усталая, испытывающая приступы тошноты Мэйв свернулась клубочком, расплакалась, и так и уснула. Во сне она увидела птицу — и другие, куда более странные вещи.


По лавандовому небу чернильными пятнами были разбросаны облака.

Мимо растущего месяца проплыла голова.

Суини с удивлением присмотрелся и поерзал на ветке.

Другая голова описала в небе дугу, лениво поднявшись и опустившись.

Суини осмотрелся. Он не мог понять, откуда взлетают головы, и не слышал никаких посторонних звуков.

Тут же в небо стремительно взмыли еще три головы, и Суини решил, что окончательно спятил. Если бы он был в облике человека, то непременно откинул бы голову и взвыл.

Все пять голов выскочили прямо перед ним, словно поплавки на воде.

Они были одинаковыми — самыми странными близнецами в мире. Выглядели они, как показалось Суини, довольными и веселыми. По крайней мере, куда довольнее, чем был бы он сам, если бы его голову отделили от тела. Все головы были аккуратно отрублены. Нет, не отрублены — они выглядели так, будто никогда и не были соединены с телами. Гладко выбритые, ясноглазые, они улыбались Суини. Никаких выступающих вен или костей, никаких ошметков кожи. И ни следа крови.

То, что головы левитировали, по мнению Суини было не более удивительным, чем то, что они не кровоточили, но именно отсутствие крови он никак не мог объяснить.

— Рады.

— Приветствовать.

— Тебя.

— Друг.

— Суини, — сказали головы.

— Э, привет, — ответил Суини.

— Дивная.

— Ночка.

— Не.

— Так.

— Ли? — на каждом лице были написана благожелательность.

— Вне всякого сомнения, — согласился Суини.

— Нам.

— Нужно.

— Кое-что.

— Тебе.

— Сказать.

Головы и так с ним говорили, поэтому Суини просто кивнул.

— Неужели.

— Ты.

— Нас.

— Не.

— Помнишь? — головы окружили Суини.

Суини призадумался, пытаясь представить, как бы они выглядели с телами. В головах не было ничего знакомого, а их вдвойне странный вид только мешал.

— Простите, джентльмены, но нет.

— Мы.

— И.

— Сами.

— Многое.

— Забываем.

— Или.

— Мы.

— Действительно.

— Не.

— Встречались, — головы снова выстроились в ряд. Последняя из них задела соседнюю, и та закачалась.

— Вы видите будущее? — это объяснение показалось Суини наиболее логичным, хотя во всей ситуации и не было ничего логичного.

— Да.

— И.

— Нет.

— Лишь.

— Иногда.

Суини оценил честность ответа наравне с его подробностью.

— Теперь.

— Слушай.

— Суини.

— Слушай.

— Внимательно.

— Никто.

— Сам.

— Не.

— Выбирает.

— Подвиг.

— Это.

— Подвиг.

— Выбирает.

— Своего.

— Героя.

— В конце.

— Каждого.

— Героя.

— Ждет.

— Смерть.

— Такова жизнь, — заметил Суини.

— Делай.

— Свой.

— Выбор.

— С умом.

— Суини.

Головы улыбнулись так широко, что Суини показалось, будто они сейчас проглотят сами себя. Они расхохотались и от смеха закружились в вихре. Они кружились все быстрее, и в конце концов превратились в размытое хохочущее пятно и исчезли.

Суини задумчиво наблюдал за пустым небом до самого рассвета.


Мэйв проснулась. Голова и шея затекли после сна на плиточном полу, а во рту стоял такой привкус, будто она целиком вылизала ту станцию метро, на которой была утром.

Ее ноги чувствовали себя непригодными для ходьбы макаронинами, но Мэйв все же доковыляла до кухни и вылила молоко в раковину. От этого символического жеста лучше ей не стало — разве что морально. Чтобы прийти в себя после отравления и безумного сна, понадобится больше времени, но вид утекающего в сток молока, безусловно, поднял ей настроение.

Летающие по Центральному парку головы, ведущие беседу с птицей, способной превращаться в человека, напомнили ей сцены из фильмов Джима Хенсона[2], только без качественного музыкального сопровождения.

С одной стороны, увлечься работой настолько, чтобы видеть о ней сны, было хорошо. С другой — все хорошо в меру. Рисовать отсеченные от тел головы Мэйв уж точно не собиралась.


Она нарисовала башню на фоне манхэттенских высоток. Древнюю, зловещую башню колдуна, со спиральными лестницами и шпилями, выстроенную при помощи заклинаний и не подчиняющуюся законам физики.

В небе она нарисовала жар-птиц, огненными всполохами кружащих среди облаков.


Пришел рассвет, не принеся ни перерождения, ни облегчения. Суини по-прежнему был покрыт перьями. Он повернулся к восходящему солнцу, на фоне которого вдруг возникла удивительная, словно нарисованная на небосводе башня.

Каждому уважающему себя волшебнику нужна башня, даже если он живет в Нью-Йорке двадцать первого века. Башня — обязательный атрибут, ведь магия живет по более жестким законам, чем что бы то ни было. Магия соткана из слов, воли и веры — иначе нельзя. Без обязательных атрибутов любые чары развеются и канут в небытие.

Суини раскрыл клюв и ринулся в многообещающую высь.

Башни волшебников всегда находятся под мощной защитой, а наибольшим могуществом обладают волшебные слова силы. Слова, произнесенные волшебником при сотворении заклинаний, сами по себе пронизаны магией, и их отзвуки повторяют заклинания до тех пор, пока не угаснет звук.

Слова не просто повисают в воздухе — сила притягивается к силе, и старые заклинания тянутся друг к другу, словно давние любовники. Связь между ними уже не столь прочна, они уже не искрят и не сверкают, как в секунду произнесения, но стереть их полностью невозможно. Они собираются вместе, и в этих союзах рождается новая магия.

Ронан был волшебником уже много столетий, а то и тысячелетий — гораздо дольше, чем Суини был птицей. Он покинул Ирландию на корабле, который нельзя было назвать иначе как старой калошей, в окружении множества голодных, босых соотечественников. Узы проклятия потянули Суини за ним.

Спустя много лет после прибытия в Америку, магия оплела башню Ронана, словно сказочный терновник, и обеспечила ему защиту от вторжений, покой и одиночество. Башня была средоточием силы и, будто песня сирены, манила Суини, потерянного в своих поисках.

Суини трижды облетел башню, затем еще трижды, и еще, желая расплести магические путы. Но проклятие, как обычно, никуда не делось.


— Сколько у тебя готовых картин?

— Пять.

— Сможешь написать еще пять, а лучше семь?

— Зачем?

— В «Заливных лугах» согласны выставить твои работы, но мне кажется, что они слишком хороши, чтобы выставлять их среди других полотен. Было бы здорово, если бы у тебя хватило картин на персональную экспозицию.

— Когда нужно будет их закончить?

Услышав ответ Брайана, Мэйв поморщилась и с грустью вспомнила потерянный альбом с многочисленными зарисовками. Тем не менее она ответила:

— Место хорошее. Я успею.

— Отлично. Перешлю тебе их контактные данные.


— Так вот как выглядит этот твой голый птицемужик? — Эмилия разглядывала первую картину в серии, на которой был изображен превращающийся в птицу человек. — Неудивительно, что ты видишь его на каждом шагу. Он красавчик!

— Обычно он появляется в облике птицы.

— Какая разница, он все равно хорош! А эта часть тела у него действительно такого размера?

Мэйв фыркнула.

— Ладно, как увижу его в следующий раз, передам твой номер телефона.

Эмилия рассмеялась, но при этом подозрительно покосилась на Мэйв.

— А остальных существ с картин ты тоже видишь?

Эмилия перешла к самому свежему полотну, изображавшему василиска среди стендов на «Неделе моды» в Брайант-парке и обратившихся под его взглядом в камень моделей.

— Если бы я на самом деле встретилась с птицей, способной взглядом превращать людей в камень, мы бы с тобой сейчас не обсуждали привлекательность птицечеловека и не жрали эфиопскую еду, — Мэйв взглянула на Эмилию. — А, понятно, ты не всерьез. Просто проверяешь, не спятила ли я окончательно.

— Не думаю, что ты спятила. Просто перед выставками ты всегда забываешься. А этот твой рассказ о птице, превратившейся в голого парня...

— Да, согласна, звучит странно. Но не волнуйся, я не собираюсь открывать в Нью-Йорке филиал Клуба наблюдателей за фениксами.

— Звучит как что-то из «Гарри Поттера». Ты случайно волшебников в городе не встречала? Не считая тех, что любят размахивать в метро своими «волшебными палочками»? — Эмилия состроила кислую мину.

— А ты еще удивляешься, почему я редко выхожу из дома.

— Значит, никаких волшебников?

— Никаких.


В Нью-Йорке были волшебники. Буквально повсюду. Боевые маги меняли историю за игрой в быстрые шахматы. Хрономанты крали секунды у поездов метро. А онейроманты, которых в городе было великое множество, воплощали сны в реальность.

Даже волшебник, наложивший проклятие на Суини, в ходе сотворения заклинаний, наложения чар и превращения одних предметов в другие по их собственной воле или вопреки ей, следил за городским транспортом.

Несмотря на то, что Ронан все время был здесь, поблизости, Суини не собирался просить его снять проклятие. Лишь в самом крайнем случае волшебники соглашались развеять собственные чары. Магия, которую они практиковали, всегда противоречила энтропии. Она была способна не только восстановить порядок из хаоса, но и искажать естественные законы природы. Так, назло физике, человека можно было превратить в птицу и наоборот.

Может показаться, что для превращения нужно всего лишь произнести заклинание и сотворить непонятные пассы руками, но это не так; магия требует усилий и воли. Когда же заклинание наложено, его нелегко обратить. Но волшебники отказываются снимать проклятия не потому, что это невозможно.

Просто для этого требуется куда более сильная магия, чем та, что подвластна им.


В квартире Мэйв повсюду были птицы. На стенах были развешены коллажи из наклеенных одна поверх другой фотографий — бесконечные, напоминающие творения Эшера спирали и каскады крыльев невиданных птиц, что никогда не летали вместе.

Подаренная Брайаном скульптура разбавляла собой коллекцию подвижных птичьих скелетов, чьи тонкие хрупкие кости изображали всевозможные стадии полета.

Кости самой Мэйв болели так, будто и у нее резались крылья.

Холст перед ней был огромен, шести футов в высоту и в полтора раза шире. Таких масштабных картин Мэйв прежде не писала. На картине стая скворцов летела в грозовом небе.

Среди скворцов были и другие крылатые существа. Мстительные, призванные грозой и призывающие грозу. Эринии.

Милостивые.

Разрушительные, будто молнии, они терзали нью-йоркский пейзаж.

Кисти рук Мэйв скрючило спазмами, но она с горящими глазами продолжала наносить все новые яркие мазки на холст.

Как ей самой казалось, она заканчивала картину в приступе безумия. Она никогда не писала ничего подобного, но мышечная память диктовала ей, куда добавлять штрихи. Покалывание в голове подсказывало, что она все делает верно, точно. Адреналин в ее теле бушевал, и Мэйв не могла ни есть, ни спать, ни даже сесть, пока не закончила работу.

Безумие? Пожалуй. Окрыленное, триумфальное безумие.


В нью-йоркском небе творились странные вещи. Суини привык к необъяснимым небесным феноменам, и не считал себя единственным существом, способным обращаться в птицу.

Но теперь в Центральном парке поселилась стая жар-птиц, а целая туча жаворонков щебетала по-китайски на колокольне собора святого Патрика.

Однажды ему показалось, что он увидел феникса, но мог спутать его с чересчур ярким закатным солнцем.

Волшебство творилось там, куда его не звали, и все оно было пернатым.

Возникло оно отнюдь не само по себе.

Суини перелистал альбом — не потерянный, как считалось, в поезде, а аккуратно украденный из сумки. Ему просто хотелось знать, как она его видит.

Оказалось, что ни на одном наброске его нет.

Однако страницы альбома были полны магии. Она таились в штрихах, тенях, линиях. Суини не знал, было ли это волшебством в привычном понимании, но чувствовал в рисунках силу — быть может, достаточную, чтобы снять проклятие.


— Значит, мне тебя не переубедить? По-прежнему не хочешь прийти на открытие? — спросил Брайан. — Мэйв, посетителям наверняка хотелось бы обсудить с тобой твои работы, и не смей говорить, что твое искусство «говорит само за себя».

— Ты сам напросился.

— Мэйв.

— Если меня там не будет, шансы на продажу только возрастут.

— С чего ты взяла?

«Потому что, если я приду, то весь вечер проведу в туалете, где меня будет рвать от нервного напряжения», — подумала она.

— Если я не приду, то всем покажусь загадочной. Или даже уникальной. Прояви красноречие, говори им то, что они желают услышать, не беспокоясь о том, что я могу появиться, с головы до ног измазанная краской.

— Я ни разу не видел тебя измазанной с головы до ног. Да если и так — почти все художники рассеянны и эксцентричны. В этом твоя прелесть.

— Ты сам сказал, что мне нельзя быть рассеянной и эксцентричной, помнишь? Не в этой галерее, не тогда, когда за мои работы назначена такая цена.

— Наверное. Как бы то ни было, Мэйв, это твой вечер. Если хочешь прийти — приходи хоть в краске, хоть в чем.

— Брайан, поверь мне, я не хочу.


Хорошенько постаравшись, Суини мог предотвратить трансформацию из человека в птицу. Обычно он этим не занимался — рано или поздно превращение все равно случится, и за столько лет Суини уже свыкся со своими крыльями.

Но в этот раз ему хотелось увидеть картины. Всех тех птиц, которых Мэйв мазками своей кисти поселила в нью-йоркском небе.

Кроме того, он хотел предстать перед ней в облике и одежде обычного человека.

Но больше всего ему хотелось узнать, наполняла ли картины та же магия, что и страницы альбома. Узнать, сможет ли она нарисовать его свободным. Если его просьба исполнится, он перестанет быть обреченным на вечное одиночество существом в чужой шкуре, чье единственное утешение — одинокий полет. Он вновь станет человеком.

Сложность была в одном: пока Суини усилием воли удерживал себя от превращения, в его сознание все глубже проникало безумие. Чем дольше он боролся, чем больше стремился оставаться человеком, тем меньше человеческого оставалось в его мыслях.

Суини надел куртку, проверил, одинаковые ли на ней пуговицы, застегнута ли молния и не перепутаны ли ботинки. Затем он поймал такси и с надеждой на счастливый исход отправился на выставку.


В день открытия Мэйв не пришла в галерею. Она заглянула туда заранее, чтобы проверить, как висят картины, убедиться, что не случилось непредвиденных изменений, и лишний раз сказать Брайану, что вечером ждать ее не стоит.

— Поступай как знаешь, но если не хочешь меня расстраивать, хотя бы надень платье и пригласи домой подругу на бокал шампанского.

— Для тебя — все что угодно, — солгала Мэйв, широко улыбаясь и обнимая Брайана.


В момент открытия выставки Мэйв сидела за столом в дырявой футболке и поглощала паровые булочки. Бокал дорогого шампанского, присланного Брайаном, она все же выпила. Пришло сообщение от Эмилии из галереи: «Твои картины — просто супер! Горжусь тобой!». Что может быть лучше, чем разделить радость с подругой, пусть это и не совсем то, что предлагал Брайан?

Сейчас ей было странно даже думать о том, что эта выставка, которая по мнению Брайана могла стать поворотной в ее карьере, началась с видения о превратившейся в человека птице. Если Мэйв когда-нибудь спросят о том, где она черпала вдохновение, рассказывать об этом она уж точно не станет.

Она уже давно не видела птицу — и, к своей радости, голого мужчину тоже. Некоторые странности этого города лучше и не пытаться обосновать. Чем больше знаешь, тем меньше волшебства остается вокруг, а Мэйв хотелось видеть больше волшебства в своей жизни. Оно компенсировало все неудобства и разочарования повседневной жизни.


Освещение было слишком ярким, людей — слишком много. Прикусив щеки изнутри, Суини вошел в галерею, словно шагая по стеклу.

Картины. Он решил, что они показались бы ему красивыми, если бы у него получилось спокойно стоять и внимательно их рассмотреть. Но он ходил кругами по галерее, и видел на месте полотен лишь размытые пятна. Ему было невыносимо жарко, тесно в собственной коже, и его сердце трепыхалось, как у птицы.

Суини сжал кулаки, впившись ногтями в ладони, и отдышался.

Так-то лучше.

Теперь он чувствовал себя практически нормальным человеком.

Он медленно обошел зал, тратя достаточно времени, чтобы рассмотреть каждую картину.

Перья под кожей зудели и рвались на поверхность.

Наконец он увидел себя.

В центре полотна, с рвущимися из-под кожи перьями, но с видом не безумным, а возвышенным.

У Суини вырвался громкий вздох.

— Впечатляющая работа, не правда ли?

Суини обернулся на подошедшего к нему человека, который, судя по всему, не догадался, что стоящий перед ним мужчина — тот же самый, что изображен на картине.

— Вы знакомы с творчеством Мэйв? Мэйв Коллинз, художницы? — спросил Брайан.

— О, совсем немного. Узнал о ней недавно. Она здесь?

— Пока нет, но надеюсь, что позднее появится. Если вас заинтересовала эта картина, то обращайтесь ко мне.

— Если я куплю ее, то смогу встретиться с Мэйв?

— Ваш вопрос понятен, но, как правило, при продаже картин мы такие вопросы не обсуждаем.

Тут Брайан отступил и задумчиво окинул Суини взглядом.

— Постойте! Постойте-ка! Это же вы! Вы позировали для этой картины! Невероятно!

Перья под кожей Суини окончательно проснулись.

— В таком случае, вы уже должны быть знакомы с Мэйв? — удивленно произнес Брайан.

— Нет, — Суини прикрыл правой рукой левое запястье, на котором уже появился белый пух. — Но мне необходимо с ней встретиться.

Разжав пальцы, он протянул покрытую перьями руку между собеседником и полотном, на котором был он и одновременно не он.

Брайан вытаращился на перья.

— Я немедленно ей позвоню.


— Брайан, меня не волнует, что у вас там весело, я не приеду.

— Тут твоя модель. Очень хочет с тобой встретиться.

— Что за чушь? Ты что, уже успел всю водку с тоником вылакать? Для этой серии мне никто не позировал.

— А как же парень с перьями? Вон он стоит напротив картины, один в один. Не говоря уже о том, что у него из рук растут перья. Мэйв, какого черта тут творится?

— Что ты сказал? — руки Мэйв покрылись гусиной кожей.

— Что слышала. Приезжай немедленно.


Мэйв взяла такси и попросила водителя высадить ее у служебного входа, где несколько дней назад выгружала картины.

— Брайан, в чем... это ты!

— Я, — произнес Суини и, оперившись, превратился в птицу.

Его одежда упала на землю.


Мэйв сидела с птицей, пока в галерее не закончилось торжество. Она подобрала одежду Суини и аккуратно сложила, засунув носки в ботинки и свернув ремень.

Брайан принес из бара почти полную бутылку водки. Мэйв сделала пару глотков и намеревалась повторить, но решила, что лучше оставаться трезвой. Иначе и без того странный вечер мог стать совсем безумным.

Птица тоже не рвалась к выпивке.

Склонив голову, Мэйв завязала волосы в пучок. Когда она выпрямилась, Суини уже натягивал брюки.

— Прошу прощения за недоразумение. От волнения мне сложно общаться с людьми.

Мэйв едва слышно усмехнулась.

— Могу понять.

Подошел Брайан.

— О, замечательно, вы снова... одеты. Разобрались, что творится?

— На мне лежит проклятие, — ответил Суини. — Я думаю, что Мэйв может написать мое освобождение. В ее работах скрыта сила, которую можно назвать волшебной. Я хотел бы заказать у нее картину и проверить, возможно ли это.

— Это... — Мэйв не нашлась, что сказать дальше.

— Невозможно? Безумно? — Суини взглянул ей в глаза. — Я тоже безумен.

— Я не волшебница, — сказала Мэйв.

— Это вполне вероятно. Спустя столько лет и столько превращений, я так и не стал птицей, пусть иногда и выгляжу как птица. Магия искажает истину.

Мэйв видела птицу в чертах человека. В его манере держаться, в очертаниях воздуха за спиной, который будто специально оставлял там место для крыльев.

Также она видела невозможность того, о чем ее попросили.

— Умоляю, — сказал Суини, — попытка не пытка.

— Тогда тебе придется мне позировать, — ответила Мэйв.


— Никогда прежде не заключал таких странных контрактов.

— Брайан, этот парень был птицей большую часть вечера. Пусть все переговоры свелись к тому, что тебе просто сунули бумажку с надписью «подпишите здесь», это все равно ничего не меняет.

— Да уж.

— Удивительно, что он не ограничил меня в сроках, — Мэйв подняла с пола белое перо и покрутила пальцами. — Не установил дату, чтобы узнать, сработает ли план. Неужели он готов ждать сколько угодно?

— Мэйв, ты говоришь так, будто в самом деле веришь, что у вас что-то получится. Безусловно, вечер сегодня необычный, но в магию я не верю. В конце концов ты напишешь замечательный портрет человека, который каким-то неведомым образом превращается в птицу, и не перестанет превращаться в нее даже после того, как картина будет подписана и повешена в раму. А после этого мы никогда больше не станем об этом заговаривать, потому что все это какой-то бред. Мэйв, ты хорошая художница, но не волшебница. Не забивай себе голову мыслями о том, что в твоих работах таится какая-то магия. Это не так.

— Ты говорил, что люди покупают не картины, а историю, которая в них заложена, — сказала Мэйв.

Брайан кивнул.

— Суини купил историю, которая может окончиться чем-то волшебным. Он купил надежду. А это я могу написать.


Мэйв взяла альбом и отправилась к собору Иоанна Богослова. Начать оттуда было логичным, пусть она и не собиралась изображать на картине сам собор. Таким образом история как бы замыкалась — где еще положить конец превращению, как не в месте, где она впервые его увидела?

Весна пришла рано, на деревьях уже распустились зеленые почки. Внизу раскрывали пурпурные лепестки крокусы, а кое-где желтели храбрецы-нарциссы. Мэйв подумала, что цветы тоже проходят через превращение — более регулярное и менее впечатляющее, чем внезапно покрывающийся перьями человек, но превращение.

Под пение птиц Мэйв уселась под деревом и выбросила из головы необходимость творить магию. Если человек-птица — Суини — был прав, то магия сотворится естественным образом.

Она открыла альбом и принялась рисовать.


Суини шел по улице. Он нечасто гулял пешком, предпочитая странствовать в полете. Но сегодня ему не хотелось возвышаться над ароматами дыма и жира от готовящейся в передвижных фургонах пищи, над хрустом битого стекла под ногами.

Ему хотелось проникнуться духом людей, среди которых он никогда не чувствовал себя своим, почувствовать их пульс. Если Мэйв справится, эти люди станут ему родными. Быть может, он почувствует себя среди них, как дома.

Может быть ему стоило провести еще одну ночь в полете, отдавая дань тем дням, которые останутся в прошлом, как только он потеряет возможность летать. Он не забудет эти дни, как не забудет ветер, теребивший перья, когда он отправлялся в полет. Но теперь у него будет нормальная жизнь.

Суини взял себе на редкость мерзкого кофе в чашке с надписью «Я люблю Нью-Йорк», потому что в эту минуту действительно любил этот город всеми фибрами тела.


— Можно спросить? — нерешительно произнесла Мэйв.

— Как это со мной случилось? — угадал Суини.

Она оторвалась от альбома.

— Ну, да. Не хочу показаться невежливой и наступать на больные мозоли, но мне, возможно, лучше удастся передать твое освобождение из птичьего облика, если я буду знать, как ты вообще превратился в птицу.

— На меня наложили проклятие.

— Я думала, проклятия существуют лишь в сказках.

Суини развел руками и тут же извинился.

— Ничего страшного, — сказала Мэйв. — Мне не нужно, чтобы ты удерживал одну позу. К тому же я сама постоянно тебя отвлекаю.

Она вновь принялась рисовать.

— В сказках есть доля правды. Я был зол, наговорил всякого, не подумав, и оскорбил волшебника. В отместку он меня проклял. Я живу так вот уже больше тысячи лет.

— Печально слышать. Даже если ты и был в чем-то виноват, тысячелетняя месть — это слишком жестоко.

Суини напрягся. Кожа натянулась. Он сжался в клубок, скрючив пальцы.

— В чем дело?

Суини показал покрывшуюся перьями руку.

— Я надеялся, что этого больше не случится.

— Тебе больно?

— Физической боли я не чувствую, уязвлена лишь моя гордость. Думаю, в этом и был смысл проклятия.

Он задышал ровнее, и Мэйв заметила, как он понемногу, мускул за мускулом, расслабился. Перья опали, остался лишь небольшой оперенный участок у запястья.

— Можно? — спросила Мэйв.

Суини кивнул.

Мэйв нежно провела рукой по перьям, чувствуя их мягкость и жар кожи Суини. Ее сердце затрепыхалось, как у голубки. Она приблизилась и поцеловала Суини.

Тук. Тук.

Пальцы Суини вплелись ей в волосы, и он выдохнул ей в рот. Мэйв с трудом освободилась от одежды, не желая прерывать поцелуя и контакта.

Пальцы Мэйв нащупывали то перья, то голую кожу, а Суини гладил ее лопатки, будто у нее тоже были крылья. Пока они двигались в такт, Суини не покрывался перьями и не чувствовал приближения безумия. Мэйв не чувствовала паники, находясь в такой близости с чужим телом, напротив — она чувствовала радость.

Пол под ними был укрыт покрывалом из белых перьев.


Мэйв взглянула на Суини.

— Мне кажется, картина не сработает.

— Почему? — он заправил непослушную прядь ее волос ей за ухо.

— Она получится хорошей, но не волшебной.

— Хуже мне от этого не станет. Мэйв, все, о чем я прошу, — хороший портрет. Если получится нечто большее, — улыбнулся он, — это будет означать, что магия свершилась.


В среду она получила по почте пакет. Внутри оказался потерянный альбом. К обложке была прикреплена записка: «Прости за кражу. Стоило уже давно его вернуть. С.». К записке прилагалось белое перо.

Перелистав страницы, Мэйв задумалась, что именно в ее работах заставило Суини поверить в то, что они волшебные. Какое именно волшебство могло ему помочь? Она не понимала.

Мэйв сохранила перо, а альбом упаковала в новый конверт, чтобы вернуть Суини. Если у нее не получится вновь даровать ему свободу, то пускай у него останутся хотя бы рисунки.

Закончив с этим, Мэйв сняла со стен все фотографии, все изображения мифических и фантастических птиц, которые использовала при работе над картинами для выставки. Она закрыла бестиарии, убрала перья в прозрачные глянцевые конверты. Получилось что-то вроде калейдоскопов, в которых запечатлен прерванный полет.

Она убрала панно, скелеты, скульптуры. Поставила обратно на полки книги сказок.

Возвращение альбома напомнило ей кое о чем. Если и существовала магия, подвластная ей, то она крылась в карандашных штрихах на бумаге и мазках краски на холсте. Она, и никто иной, была источником этой магии.

Мэйв не стала убирать лишь белое перо, скачанную с телефона фотографию обнаженного человека на ветви дерева и карандашные наброски портрета Суини. Наконец она развесила в студии самые свежие рисунки, сделанные в соборе. Перед тем, как закончить работу, ей нужно было еще раз туда сходить, но не сейчас. Лишь в самом конце.


Поначалу Суини решил, что безумие вновь охватило его. Кожа чесалась, будто перья опять рвались наружу, но он не видел их и никак не мог выковырять из-под кожи.

Кости терлись одна о другую, будучи слишком легкими и деформированными, хрупкими, ненадежными. Он не был ни человеком, ни птицей, и не был уверен, кем именно должен быть.

Резкий взлет окончился головокружительным падением, и Суини шмякнулся на тротуар, едва успев выставить вперед руки.

Теперь он понял.

Мэйв писала картину. Писала его, быть может, окончательное превращение.

Будто одурманенный, он бросился бежать туда, где впервые увидел ее. К собору Иоанна Богослова.


Мэйв терпеть не могла работать в публичных местах. Ненавидела. Люди постоянно подходили слишком близко, задавали глупые вопросы, высказывали свое дилетантское и бесполезное мнение, и при этом даже не пытались понизить голос.

Укромное местечко, куда она обычно мысленно удалялась при рисовании, подвергалось постоянной атаке голосов, а кожа ощущала каждый взгляд как укол.

Мэйв раздражало все вокруг, но она должна была закончить портрет Суини здесь, в соборе, и нигде больше. Конец должен был стать началом.

На холсте тень Суини поднималась, чтобы поприветствовать его: человеческий силуэт, невзрачный и едва различимый на фоне птицы. Сам Суини в вихре из перьев превращался из птицы в человека. Из белой, кружащей над молчаливой разрушенной башней собора, птицы. В небе Мэйв изобразила всевозможных невиданных птиц.

На лужайке перед собором женщины играли в шахматы, и когда одна поставила другой шах, некий человек где-то далеко решил не идти на мировую.

За спиной Мэйв Суини охнул, споткнулся и упал. Она продолжала писать. В этот раз рисование действительно казалось магией.


Боль была невероятной. Суини не мог ни говорить, ни думать, и едва мог дышать. Его развоплощало. Мэйв не снимала с него проклятие, она писала для него отдельную реальность.

Перья вырывались из-под кожи, то накрывая его тело волнами, то исчезая.

Он взглянул на холст, затем перевел взгляд на Мэйв, замечая следы магии в каждом мазке ее кисти. На деревьях сидели три птицы с головами и телами женщин — сирены, готовые пропеть о его участи.

Зазвенели церковные колокола, возвещая о наступлении святого часа, и Суини понял, чем все закончится.

Он ожидал иного, но магия всегда непредсказуема.


Мэйв отложила кисть и потрясла затекшими, онемевшими руками. Перед ней мелькнула белая птица и опустилась на окно над хорами.

— Мэйв.

Обернувшись, она увидела Суини лежащим на траве. Суини-человека.

— Господи. Я задумывала совсем иное!

Мэйв села рядом с ним, взяв его за руку.

— Как я могу это исправить?!

— Просто посиди со мной.

— Когда ты заказывал портрет, то знал, чем это кончится?

— Я не исключал такого исхода. Он был вероятен. Я жил слишком долго и подозревал, что, освободившись от заклинания, я могу совершить последний перелет — в царство мертвых, — Суини задумался и тихо добавил: — Никто не выбирает себе подвиг. Подвиг выбирает своего героя, — он закрыл глаза. — Это всего лишь новый полет.


Мэйв повесила готовую картину на стену. Снаружи, на дерево за открытым окном, села белая птица.


-----

[1] Здесь Суини вспоминает цитату из романа Джейн Остен «Гордость и предубеждение». «Покорность перед неизбежным злом – наш общий долг». (пер. И. Маршака).

[2] Джим Хенсон (1936–1990) – американский режиссер, сценарист, мультипликатор и кукольник, создатель программы «Маппет-шоу» (1976), фильмов «Темный кристалл» (1982), «Лабиринт» (1986) и др.


Выбрать рассказ для чтения

47000 бесплатных электронных книг