Кэтрин Вас

Камерный концерт

Софи Уайлдер рылась в чулане, будто бешеная. Одежда и туфли так и летели наружу, за спину! Стоило приподнять коробку с вещами времен учебы в колледже, коробка лопнула, и Софи в изумлении уставилась на ее содержимое. Сандалии на платформе! Джинсы с такими широченными клешами, что голова легко поместится! Господи милостивый — флюоресцентный постер «Грэйтфул Дэд»!

— Прости меня, ради бога, Ранги, — сказала она, вынимая со дна этой «капсулы времени» мягкого игрушечного орангутанга.

Когда Софи несла его на кухню, его длиннющие руки, перекинутые через плечи, качались, поглаживали ее по спине — совсем как ладони мужа, Рэя. Они так любили танцевать вдвоем, без музыки, когда Рэй был жив... Пошарив в ящике стола, Софи отыскала пару батареек, расстегнула «молнию» на спине Ранги и вставила их в транзисторный приемник, что скрывался в обезьяньей груди.

Кроме «молнии», на спине Ранги, примерно на уровне почек, располагались две круглых ручки, и Софи повернула одну из них. Щелчок... треск помех. Софи повернула другую, ручку настройки. Музыка! Скарлатти! Быстрые, тревожные трели! Ранги ожил, возмущенно застрекотал, ругая Софи на все корки.

Это заставило ее улыбнуться и на секунду забыть, что ее жизнь — ночной кошмар, сродни случившемуся в тот день, когда разбился самолет, с которого Рэй опылял посевы.

— Для тебя есть важное дело, Ранги, — прошептала она.

Его взгляд оставался все тем же — стеклянным. Что ж, сама виновата: ведь это она допустила, чтоб он упал с полки, да так и остался лежать в чулане, всеми забытым. Но, несмотря на это, Ранги остался прежним — элегантным, чисто выбритым, и сохранил в целости шерсть — густую, коричневато-рыжую, того самого оттенка вишни и красного дерева, в который Софи, правда, без особого успеха, пыталась красить собственную шевелюру.

Подхватив Ранги, Софи на цыпочках прошла в спальню Филиппа. Тот спал: доктора предупреждали, что сеансы облучения вызывают сонливость. Софи пристроила Ранги на сосновую прикроватную тумбочку, среди бутылок воды, пузырьков с таблетками, жестянки мятных леденцов от боли в горле и книг, которые сын читал бы, если бы чувствовал себя получше. Ранги изо всех сил постарался приглушить «Оду к радости». Софи читала много исследований, где утверждалось, что музыка помогает излечению болезней. Музыка возвышала все физическое, подключала его к невидимым проводам и встряхивала, очищала вспышкой благодати. Если хоть что-то и могло прийти на выручку, то только волшебство Баха, Моцарта и Пуччини.

— Мам?

Филипп открыл глаза и повернулся к ней. Просто чудо: угловатый, стройный, совсем как отец — вот только лейкемия состругала плоть до костей. Но в особый восторг Софи приводили его глаза, с возрастом позеленевшие. Надо же, как время летит... Ему уже двадцать один! У самой Софи глаза были синими, а у Рэя — карими. Она приложила ладонь ко лбу сына, вытягивая из него жар, и, увидев собственные перевернутые кверху ногами отражения в его радужках, почувствовала досаду. Уж лучше бы ее крохотные близняшки развернулись, нырнули туда, внутрь, и исправили неладное, а нет — так не застили бы обзор, не мешали ей заглянуть поглубже.

— Послушай, мам, — сказал Филипп, слегка сжав ее руку, — я и один прекрасно справлюсь, ничего со мной не сделается. Правда. Ух ты, Ранги! Где ты его нашла?

— Он составит тебе компанию, пока я на работе, — сказала Софи. Возможно, CD-плеер Филиппа звучал гораздо чище, но играл только пару часов кряду. Ранги мог петь сам по себе без остановки, и каждая новая мелодия — сюрприз. — Может, научит тебя в такт попадать.

— Я бы и без него попадал, да музыка сбивает, — ответил Филипп.

Оба захихикали.

Софи раздвинула шторы. В окно стучался гибискус. Оранжево-розовые цветы — с виду совсем как оркестровые трубы — раскачивались на ветру, нанося на веки Филиппа мазок за мазком, чтоб они поскорее сомкнулись. В комнату своей обычной походкой модели, дефилирующей по подиуму, вошла трехцветная кошка, Дина. Вскочив на кровать, она сощурилась на Ранги.

— Дина, не шали без меня, — сказала Софи, прибавив громкость приемника Ранги до средней.

Музыка, воспарившая ввысь, заставила Софи поцеловать Филиппа на прощание и поспешить к двери. Дина проурчала ей вслед обычное «иди-себе-иди-я-за-домом-присмотрю».

Только проехав артишоковые поля — воздух бежев от пыли, как будто ангелы, разгневанные надобностью разложить райские ковры поверх облаков и наводить чистоту, вытряхивают их с необычайной яростью, — Софи заплакала. Когда она уходила, Ранги услаждал слух Филиппа мелодией из «Американца в Париже». Турпоездка по Европе — Лондон, Париж, а может, и Барселона — должна была стать Филиппу подарком в честь окончания Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе с высшей наградой за успехи в ботанике. Не один год работала она, прихватывая лишние смены, чтобы скопить денег, как Филипп ни уговаривал не надрываться. Сейчас оба они должны были быть в Мэне, у Элис, матери Софи, помогшей им собрать нужную сумму. Праздновать отъезд. Веселиться. Радоваться.

Софи остановила машину и опустила стекло. Упругий поток морского воздуха веял над полем и над ее «шевроле», покрытым коркой пыли, будто котлета — слоем панировочных сухарей. Софи включила радио. Мелодия из «Американца в Париже» медленно стихла, сменившись другой, которой она не смогла узнать. Филипп мог бы сказать точно — он от музыки просто без ума... Казалось, зловещие, величественные ноты оседают на обивку салона и на щеки Софи множеством черных пятнышек.


Ливень нот — целых, половинных, четвертных, шестнадцатых, форшлагов[1] — жестко забарабанил Ранги по макушке. Ранги моргнул и открыл глаза.

— Ах! — сказал он. — Что это? Уж не прославленные ли мистические аккорды Скрябина?

Спина ощутимо ныла. Операция? Опять? Вспомнилась коробка, чулан, крики, затухающие в темноте... В дни юности Ранги узнал бы любое музыкальное произведение с первых же нот. Но разве он виноват, что его усыпили и забросили в чулан, как только люди изобрели CD-плееры? Стоп! Вот же он! Враг! Совсем рядом, в углу! А это что? Баннер УКЛА с Косолапым? Ранги еще сильнее скривился от отвращения. Мерзкие толстозадые медведи! За что только талисманом университета выбрали их, а не интеллигентного, стройного, ловкого, как акробат, музыкального орангутанга в великолепной ярко-рыжей шерсти? А груда футболок в зеленых, как лайм, и солнечно-желтых пятнах? Точно таких, какие носят охотники в лесу, чтоб сдуру не перестрелять друг друга? Бр-р-р! А там, на кровати, под полосатым пледом, что за личность? Отчего-то сразу вспомнился мальчишка в доме Уайлдеров... тот самый, что забыл, забросил его, Ранги, ради какого-то CD-плеера.

Первым, что вызвало его одобрение, оказалась пленительная кошка, свернувшаяся клубком на кровати. Зеленые глаза ее были сощурены, точно надколотые фисташки, а белоснежная шкура украшена великолепными персиковыми пятнами «от кутюр». «Какая милая», — подумал Ранги, но вслух сказал только:

— Ох, как здорово снова быть живым!

Кошка подобралась, выгнула спину, хвост ее заметался из стороны в сторону, будто громоотвод на штормовом ветру.

— Только обезьян мне тут не хватало! — протянула она.

Как грубо!

— Я не какая-нибудь обезьяна, а орангутанг, — с достоинством сказал Ранги.

Кошка так и покатилась со смеху. Щеки и даже уши Ранги (каждое — с сушеный абрикос) вспыхнули от возмущения. Изменять своей обычной скромности не хотелось, но это уж было слишком. Перекрывая La Réjouissance[2] из «Музыки для королевского фейерверка», он заорал, что слово «орангутанг» малайского происхождения и означает «лесной человек», так что, хоть пресса и уделяет куда больше внимания гориллам, его племя повсеместно — да, повсеместно! — считается цветом животного царства, и...

Ай!

Кошка прыгнула, опрокинула его на спину и принялась молотить лапами, пока он не переключился на ток-шоу. Ток-шоу! И эти люди обвиняют обезьян в болтливости?

Ранги поерзал на спине, чтоб снова настроиться на станцию с классикой, оперся о керамическую лампу в виде фламинго и встал. Кошка ехидно ухмылялась, устроившись рядом с юношей на кровати. Ранги решил снова исполнить для него Генделя — концерт для арфы с оркестром си-бемоль мажор. В конце концов, он — не какой-то мешок с жижей, вроде людей или кошек. Его внутренности были чисты и прекрасны, а еще он мог легко, незаметно проникать внутрь любого живого существа. Его сердце было сундучком, в котором хранились величайшие в мире музыканты и композиторы. Однако это не помешало Софи отказаться от него, отдать сыну, который тоже в один прекрасный день забросил Ранги в чулан. Филипп... да, это же он, Филипп, только повзрослевший! Храпит, втягивает носом, забирает себе его, Ранги, музыку!

А Ранги уже тридцать пять. Его ограбили, лишили лучших лет жизни.

Увидев, как Ранги ухватился за край прикроватной тумбочки, Дина разинула рот. А Ранги поднял руки, сомкнул ладони над головой, будто язык пламени, и прыгнул. Вот это дуга! В точности как волна музыки! Великолепный нырок — и он скользнул в ухо Филиппа, чтобы собрать все ноты, ключи, все звуки концерта для арфы до одного.

Он всего лишь хотел вернуть себе то, что принадлежало ему по праву. Прибегнув к помощи инстинктов обитателя джунглей, он вгляделся в липкую влажную тьму внутри тела Филиппа, проглотил парочку пузырящихся молекул кислорода и сцапал пять нот арфы, проплывавших мимо — легко, как бананы с ветки. Без них было не обойтись: отключенная, отрезанная от радиоволн грудь не могла издать ни звука.

О! Басовый ключ, зацепившийся за вену! Орудуя им, как крюком, Ранги изловил еще несколько нот — будто крупье, сгребающий со стола фишки. Он принялся жонглировать звуками арфы, но тут же напомнил себе, что он — не какой-то там заключенный из зоопарка, вынужденный веселить публику под возмутительной вывеской: «Полюбуйтесь, что орангутанг вытворяет с Генделем!» И даже хуже: какой-нибудь идиот непременно напишет не «орангутанг», а «обезьянка».

Он начал сочинять собственную мелодию для ксилофона, выстукивая ее на ребрах хвостиками шестнадцатой ноты, но вскоре остановился. Прямо у него на глазах стайка похожих на шарики клеток замерцала, побелела и окружила целую ноту. Любопытно. Разбив ноту вдребезги, клетки проглотили осколки, разом потолстели, оживились.

Тут самая крупная из мерцающих клеток заметила Ранги. Сожрав ноту до, она подхватила несколько линий нотного стана, обвешалась ими, как щупальцами, и превратилась в Чудовищную Медузу.

И устремилась сквозь ток крови прямо к Ранги.

Ранги поспешно шмыгнул в щель меж ребер Филиппа и обнаружил целое стадо дрожащих нот, жмущихся к сердцу. Стоило ему улечься в их ворох, ноты брызнули в стороны и залепили щели в грудной клетке. Прозрачная преграда мерцала, подрагивала, но не пускала Чудовище внутрь — ведь даже в разрозненных нотах есть своя красота, отталкивающая безобразное. Глядя сквозь их тонкую вуаль, Ранги задрожал от ужаса: Чудовище изо всех сил хлестнуло щупальцами по ребрам и щелям, залепленным музыкой Генделя. Вокруг Чудовищной Медузы собрались белые шарики помельче и тоже пустили в ход щупальца. Кому-то из них удалось прорвать брешь в музыкальной завесе, но Ранги швырнул в прореху си-бемоль и залепил ее вновь.

Но как же выбраться из этой новой клетки? Медузы, хихикая, потянулись к туннелю, что вел от Ранги наверх, к уху Филиппа, к пятнышку света, сверкающему, как новенькая монета.

Медуз становилось все больше. Дыхание Ранги участилось. Вот к ним подплыли еще несколько медуз, а за ними еще стайка. Ход назад, в комнату сделался на миллиметр у́же.

На два миллиметра.

На три.

Еще немного, и они перекроют путь к спасению наглухо! Между тем Чудовищная Медуза колышется, вибрирует там, по ту сторону грудной клетки.

Ранги съел ноты до, ля, соль и ми, но это только напомнило ему тот день, когда Филипп выиграл чемпионат штата Калифорния по правописанию. Софи испекла лимонный торт, придала ему форму пчелы[3] с шоколадкой «Кисс» вместо жала и заморозила. Собравшиеся соседи наперебой поздравляли Филиппа, уверяли, что он далеко пойдет, а Ранги вдохновенно наяривал «Полет шмеля», а когда закончил, все зааплодировали, и сам Филипп тоже — он никогда не боялся делиться славой. Кланяясь публике, Ранги свалился с кухонного стола, и не кто иной, как Филипп, спас его от падения на пол...

Опустив голову на сердце Филиппа, Ранги тихо заплакал. Должно быть, Филипп все еще очень любит его. Сердце храбро отстукивало свой мерный ритм, успокаивая, убаюкивая Ранги, но, прежде чем уснуть, он отыскал форшлаг и почистил им зубы — как все приличные приматы (а не мерзкие медузы), Ранги всегда тщательно следил за собой.

Сердце Филиппа пылало огнем.


Фабричный шум заглушал Stabat Mater[4], доносившуюся из радиоприемника. Софи прижала руку к груди. Весь день она держалась на одном кофе — неудивительно, что сердце прихватило. Едва не упав, она опустилась на стул у рабочего стола, на котором с засушенных молодых артишоков срезали шипы и делали из них безделушки для продажи в сувенирных магазинах по всей долине. Мартин и Клара, самые творческие натуры, украшали артишоки блестками и стразами.

Засушенный молодой артишок очень похож на обезьянью лапку. А если найдешь обезьянью лапку, разве она не должна исполнить три желания? «Желание номер первый, — подумала Софи. — Хочу, чтоб Рэй заболел и остался дома в тот день, когда отказал двигатель его самолета. Желание номер второй: пусть для Филиппа свершится чудо. Желание номер третий: если уж кто-то из нашей семьи непременно должен уйти, пусть это буду я».

— Милая, — заговорила Мириам Руис, начальница Софи, — езжай-ка ты домой.

Неиспользованных дней отпуска по болезни у Софи накопилось едва ли не на месяц. Мартин, Клара, Мириам и остальные вручили ей чек — небольшую финансовую помощь. Софи обняла каждого. Хватило бы и того, что все они согласились взять на себя ее долю работы — до тех пор, пока будет нужно. Причем никто не сказал: «пока твой единственный сын не умрет».

Домой она поехала не напрямик — не через поля, а в объезд, по Тихоокеанскому шоссе. Морская гладь была покрыта кружевами пены — казалось, рой мотыльков атакует тончайшее белое покрывало поверх бирюзовой простыни.

Вернувшись домой, Софи заглянула к сыну. Филипп ворочался с боку на бок, беспокойно метался, держась за живот. Ранги исчез.

— Дина! — В окрике отчетливо слышался всхлип. — Ты что с Ранги сделала?!

Кошка выгнула спину, прыгнула вбок и скрылась под кроватью.

— Не бойся, малыш, — шепнула Софи Филиппу на ухо, — мы справимся. Я много слышала, как люди одолевали лейкемию.

При виде этих звуков — округлых, дрожащих целых нот, горохом сыплющихся вниз по туннелю, что вел к уху Филиппа, Ранги в ужасе вытаращил глаза. Правда, по пути падающие ноты растолкали в стороны немало ужасных клеток, но на их место тут же подоспели новые. Чудовищная Медуза по ту сторону грудной клетки захохотала. И не только над тем, что Ранги оказался в ловушке. Теперь он знал, кто эти чудища, а от этого было куда страшнее.


Склонившись над кюветой с закрепителем, Элис пошевелила отпечатанные снимки кухонными щипцами. Щипцы совсем почернели: когда-то, на Рейнджелийском Лосином Фестивале, при помощи этих самых щипцов, ей довелось изжарить почти сотню кур кряду. Как хорошо, что фотолаборатория устроена здесь, в прачечной, а не в подвале! Со сломанной ногой по лестницам не погулять, а между тем Элис не терпелось отпечатать отснятое и отослать фото в Калифорнию, порадовать Филиппа. Опершись на костыль, она переступила с ноги на ногу. Тело казалось тяжелым, будто камней за ужином наелась. Ее седые волосы были собраны в узел и заколоты годичной давности палочками из китайского ресторанчика «Сун Кин». Вот напасть: со сломанной голенью и в Калифорнию не полететь, и даже до города не дорулить!

Встряхнув кювету, она полоснула злобным взглядом снимок с рыжими белками, стрекочущими на нее с ветки пышной ели. Снимала, лежа на спине. Приняла пень в зарослях за лося, поспешила заснять его, споткнулась — и вот, пожалуйста. Этот проклятый, дурацкий перелом...

В бессильной злости Элис ткнула щипцами в беличью морду, расцарапав эмульсию, и тут зазвонил телефон.

— Алло?

Прозвучало это не слишком приветливо, но уж очень тоскливо выглядела просторная, насквозь продуваемая сквозняками кухня, обвисший баннер «Поздравляем, Филипп!» на стене и сморщившиеся воздушные шары с разноцветными надписями Bon Voyage![5] из магазина Джордана Гибсона «Все для праздников».

— Мама?

— А-а, Софи! Звонишь попросить прощения? Ну и подвел же меня этот твой рецепт сангрии! Мы с Эмили Макфи решили, что на вкус она совсем как фруктовый пунш, и выпили столько, что весь вечер пытались взять верхние ноты из "Доброго старого времени«[6]. Конечно, весело было, но голова наутро...

Ну, вот-те здрасте! Сама разболталась хуже рыжей белки! Обычно Элис любила подшучивать над дочерью, давным-давно, в молодости, бросившую веселый Мэн, чтобы отправиться в Калифорнию, сделаться хиппи, выйти замуж и навещать мать лишь пару раз в году... но сейчас не время было треп разводить. Ей просто не хотелось услышать дурные новости.

— Мама! Кажется, Филиппу хуже. Да что там «кажется» — ему вправду хуже!

Голос Софи задрожал. Все, что она держала на сердце, выплеснулось наружу и хлынуло по телефонным проводам прямо в ухо Элис.

Элис взглянула в окно, на грядки черники. В части растений Филипп — настоящий волшебник, и она думала спросить его, почему ягоды так страдают от паразитов, когда он приедет на прощальную вечеринку. Похоже, на варенье этим летом рассчитывать не стоит.

— Ма! Ты меня слышишь? Как твоя нога?

— Лучше, чем все остальное, дорогая, — ответила Элис. — Пожалуйста, передай Филиппу, что я его очень-очень люблю.

Остатка разговора Элис почти не запомнила. Распрощавшись и повесив трубку, она распахнула окно и запустила ложкой в белку на дереве. Злодейки! Гадины ползучие! Ложка прошла мимо цели на целую милю, и белка разразилась оскорбительным стрекотом. И отчего только все соседи так гордятся любовью к животным? Животные... Ха! Вредители! Партизаны лесные!


Постучавшись в заднюю дверь Элис Гарднер и не получив ответа, Адам Драббл вытер грязные подошвы о резиновый коврик, украшенный королевской лилией, поставил у порога коробку с продуктами (сверху, как всегда, лотерейный билет: Элис так любит схватить его, соскрести серебристую краску и устроить ему сущий ад за то, что билет опять оказался пустым) и на цыпочках вошел внутрь. Уж не кажется ли ему? Или ее коллекция «лосиных» украшений — керамических подставок для книг, кухонных полотенец, дверных доводчиков и ручек — размножилась за ночь?

— Миссис Гарднер! — окликнул он хозяйку. — Я ваш заказ привез!

Хозяйка сидела в покойном аннинском кресле, стиснув обеими руками костыль и низко склонив голову. Узел волос на ее макушке наполовину распался, палочки для еды торчали из него в стороны, будто лосиные рога, плечи вздрагивали от рыданий.

— Миссис Гарднер! — Присев перед ней, Адам погладил ее руку. — Это вы из-за внука? Мы так ждали праздника в его честь...

— Нет, я плачу из-за того, что на пробах в балетную труппу облажалась.

Адам невольно заулыбался.

— Послушайте, голубушка, — сказал он, — у меня идея.

Страстный филателист, он рассказал Элис о "марках-синдереллах"[7], особой разновидности марок, создаваемых коллекционерами от имени почтовых служб вымышленных стран.

Уж если Филипп Уайлдер не может поехать в Европу, пускай Европа сама придет к нему в гости!


* * *


Взявшись за телефон, Элис позвонила Джордану Гибсону в Мадрид, штат Мэн, и своей лучшей подруге Эмили Макфи из Лиссабона, штат Мэн. Сам Адам жил в Париже, штат Мэн, Кейт и Джозеф Гошены — в Берлине, Нью-Гэмпшир. На всякий случай позвонила Элис и Дикинсонам, Элли с Кристофером, из Мехико, штат Мэн, словом, рассказала о Конкурсе Синдерелл всем, кому могла.

В ту ночь любой, оказавшийся высоко в небе над Мэном и Нью-Гэмпширом и поглядевший вниз, увидел бы в Мадриде, Лиссабоне, Париже, Берлине и Мехико куда больше крохотных огоньков, чем обычно. Все трудились, не покладая рук. Никто не желал ложиться, не завершив синдереллы, которая перенесет больного юношу поближе к его мечтам.

Первым к Элис со своей синдереллой явился Джордан Гибсон. Увидев его в рабочем комбинезоне, Элис обрадовалась: вдовец, он как-то пригласил ее на свидание, поужинать печеной треской, и вместо того, чтобы хранить добрые приятельские отношения, вдруг начал вести себя, будто сопливый юнец. Как будто теперь, когда оба овдовели, одного того, что он живет по соседству с Рейнджели, достаточно, чтоб пожениться и разрушить дружбу! Галстук-ленточку бантом завязал, челку бриолином намазал и зачесал так, что все морщины на лбу видны...

— О господи, Джорри, — сказала Элис, — ну и вид! Как персонаж из "Бонанцы«[8]!

— Аккуратнее, Элли, — ответил он. — Хоть бы чувства мои пощадила!

Обоих охватило веселье пополам с ужасом: о чем они только думают?

Его марка-синдерелла с надписью «Мадрид, штат Мэн», оказалась небольшим куском гипсокартона с вырезанным из журнала лосем. Поверх изображения зверя были наклеены детали костюма матадора — в том числе матадорская шляпа-монтера с мышиными ушами, сдвинутая слегка набекрень. Довершала коллаж обмотка из ленточек пищевой пленки, изображавшая мэнский дождь.

— Джордан, — восхитилась Элис, — да ты у нас просто Пикассо!

— Спасибо на добром слове, дорогая, — сказал он, чмокнув ее в лысинку на макушке.


Филиппа подняли и вынесли из комнаты, а затем Ранги услышал шум мотора. Они куда-то ехали. Куда бы это? Дорога, по большей части, была гладкой — машину только изредка потряхивало.

До ушей Ранги донеслось слово «радиация», и тут же все вокруг — вихрь клеток и нот — засверкало и оцепенело, будто кто-то электрическим выключателем щелкнул. Казалось, сердце Филиппа превратилось в батут. Резкий толчок швырнул Ранги о грудную клетку с такой силой, что он пролетел сквозь тонкую защитную завесу музыки, мимо спасительного туннеля, ведущего к уху, миновал горло... Встрепенувшись от неожиданности, Чудовищная Медуза хлестнула щупальцем, чтобы схватить его, но промахнулась, маленькие жуткие клетки либо растворились в ярком свете, либо слиплись друг с другом, а ноты арфы образовали туннель, ведущий в Филиппов мозг. Звуки тонули в его памяти, и Ранги не успевал хватать их! Но как же так? Это же его ноты, это же он сидел в чулане, взаперти, это в его груди играла арфа!

Кипя от ярости, судорожно корчась от яркого электрического света, Чудовищная Медуза метнулась вверх, и Ранги оказался в ловушке позади глаз Филиппа. Сквозь узкое горло чудищу не пролезть, но и Ранги больше деваться некуда.

Часть волосяных луковиц Филиппа погибла. Ранги швырнул вверх несколько нот, поднявшихся над кожей головы черной щетинкой, но тут же заметил, что и собственная его шкура линяет, облезает на глазах.


Войдя в спальню с пакетом «Федерал Экспресс», Софи разорвала обертку и выставила на стол ряд картинок. Дина важно расхаживала по комнате, Филипп сидел на кровати. Рядом с Филиппом, держа его за руку, пристроилась рыжеволосая юная девушка в синей джинсовой юбке, розовых резиновых шлепанцах и футболке, такой же полосатой, как плед. Подружка Филиппа? Ранги пришел в ярость. Как она может игнорировать его крики о помощи? Ведь рыжим положено держаться друг дружки! А его шкура — по крайней мере, то, что от нее осталось — имела куда более яркий, роскошный оттенок, чем ее волосы!

— Бабушка Элис устроила конкурс синдерелл, а ты, Филипп, будешь судьей, — объявила Софи. — Если уж ты не можешь посетить мировые столицы, столицы придут к тебе сами. Выбирай. Которая нравится больше всех?

— Рыжая, вытащи меня отсюда! — заорал Ранги.

— О, давайте посмотрим на Париж, — со смехом сказала Марта.

Ранги сердито нахмурился. Рыжая указывала на картинку с белками в расшитых блестками костюмах, раскачивающимися на трапециях (Ха! Он, Ранги, может прыгать с ветки на ветку без всяких липовых устройств!) среди еловых ветвей, как в Цирке дю Солей. Ель была острижена под Эйфелеву башню. Зубчики по краям картинки давали понять, что это марка. В правом верхнем ее углу значилось: «39 центов (грабеж средь бела дня!)», а понизу тянулась надпись «Париж, штат Мэн». Вдобавок, кто-то выколол белкам глаза и заменил их блестками.

— Думаю, тут приложила руку твоя бабушка, — сказала Софи.

— Так и слышу ее голос: «Вот вам, мерзкие твари! Глядя на меня, вы должны слепнуть!», — согласился Филипп.

Что ж, именно это Ранги говорил чудищам, заполонившим тело Филиппа, не так ли? Однако эти не ослепли. Только разозлились.

Марта так стиснула руку Филиппа, что его кровь заструилась быстрее, мощнее, Чудище малость отнесло в сторону, и толика ее любви достигла Ранги. Чудище тут же взревело и вернулось на место, но все же нельзя было не признать: Марта сумела послать Ранги чуточку Рыжины.

На следующей марке был изображен матадор, покрытый полосками блестящей пластиковой пленки. От этакой близости к миру животных Ранги едва не прослезился.

— Дождь! — воскликнула Софи. — Обычно мэнских дождей за пределами Мэна днем с огнем не найти.

— Если только один из них не явится к нам сам! — добавила Марта.

— Поглядите, что у нас тут еще, — заметил Филипп. — Германия.

На марке с надписью «Берлин, Нью-Гэмпшир», в 52 евро номиналом, был изображен черничник в окружении обломков стены.

— Это ведь от Гошенов? — сказал Филипп. — Помнишь, как мистер Гошен пытался соорудить бетонную купальню для птиц, а она развалилась на части?

— Помню, как же, — подтвердила Софи. — Песка переложил.

Ох, боже ты мой, теперь у Софи на глазах слезы! Если так пойдет дальше, тут Ранги и конец.

— Может, из Нью-Гэмпшира не считается?[9] — сказала Марта.

Но Филипп возразил:

— Ну и что? Самое веселое в путешествиях — отклонения от изначального маршрута!

Гибискус за окном качнулся, склонился, чтоб разглядеть синдереллы на столе получше.

На марке из Лиссабона, штат Мэн, красовались катера и весельные лодки. Взглянув на нее, Марта воскликнула, что и американский, и европейский Лиссабон славятся водой — неважно, озерной, речной или морской.

И, наконец «Мехико, Мэн» — лось, пляшущий под маракасы.

— Все они просто прекрасны, — сказал Филипп. — Настолько, что даже глаза разбегаются.

Марта поцеловала Филиппа в лоб, коснувшись губами Ранги.

— Победителя выбрать нелегко, — продолжал Филипп, прикрыв глаза, так что и Берлин, и Лиссабон, и Мадрид, и Мехико с Парижем исчезли из виду. — Все они вместе и каждая в отдельности — настоящее чудо.


Один, в ночной темноте, при помощи ночного зрения обитателя джунглей, Ранги вместе с Филиппом смотрел на лося под прохладными струями пластикового дождя. Но отчего он сам словно опутан лентами звуков арфы? Оглянувшись вокруг, Ранги увидел ее — музыку, струящуюся из памяти Филиппа. Его воспоминания вернули творение Генделя к жизни! В дождике нотных фраз медленно, будто полупрозрачные кинокадры, плыли вниз и другие образы прошлого.

Вот бабушка Элис — здесь, в Калифорнии, много лет назад... А вот Филипп — тощий, взъерошенный — держит на коленях Ранги, а за окном машины мелькают поля артишоков. Отец Филиппа за рулем, справа от него — Софи. Вся семья едет в Кармел, играя в старую игру «На что похожа вон та тучка?». Бабушка Элис на заднем сиденье кричит, что тучки похожи на вату, а Рэй говорит:

— Да это же борода, которую я нацепил, когда изображал Санту на том дурацком рождественском празднике у фермеров, растящих артишоки!

Филипп никак не мог придумать, на что похожа хоть одна из небесных странниц, пока Ранги не запел «Куплеты тореадора» из «Кармен», напомнив Филиппу об испанских танцах.

— Кастаньеты! — завопил Филипп.

— А-а! Так вот откуда берется гром! — подхватила бабушка Элис.

А Рэй сказал:

— Фил, не мог бы ты разглядеть там лобстера с огромными клешнями? Я голоден, как волк!

Потянувшись за воспоминаниями о тучках-кастаньетах, Ранги ухватил и пригоршню нот концерта для арфы... и вдруг обнаружил, что под ногами мокро, совсем как в тропическом лесу. Вода быстро прибывала, поднялась до щиколоток, а вскоре и до самого пояса: Филипп плакал. Слезные протоки раскрылись, слезы текли ручьем.

О! Ранги крепко стиснул кулак с горстью изловленной музыки. Сквозь открытые слезные протоки он может выскользнуть наружу и спастись, и большая часть Генделя останется при нем!

Он оглянулся на Чудище, караулившее горло. Медуза подрагивала, колыхалась, опьянев от света, а под ее крылом мало-помалу скапливалась целая армия медуз-малышей.

Ранги взглянул на слезные протоки. Сужаются... это Филипп принялся протирать глаза.

Сверху вниз медленно проплыл еще один образ — рыжеволосая Марта в гостиной Уайлдеров поет O mio babbino caro[10] из оперы Пуччини. Заброшенный в чулан, Ранги не видел этого, но теперь, благодаря памяти Филиппа, смог подхватить — только «баббино» заменил на «бабуино».

И еще образ: Филипп на похоронах отца, кладет в гроб коллекцию бейсбольных карточек — пусть будет у папы, чем поменяться с Господом.

Начало его зрелого возраста Ранги пропустил — просидел в чулане, но отец Филиппа прожил недолго, и для Филиппа это явно были не лучшие годы.

В последний раз взглянув на реку, что вела наружу, к свободе, Ранги остановил Филипповы слезы, схватив слезный проток и направив струю печали и горечи Чудовищной Медузе прямо в морду — будто из пожарного рукава. На миг тварь оглушило, отбросило назад. Воспользовавшись этим шансом, Ранги нырнул назад — к сердцу, в самую середину туловища, туда, где зловредные клетки готовились торжествовать победу.

Он все еще здорово сердился на Дину за то, что та обозвала его обезьяной. Ух, он ей еще покажет! Между прочим, изобретательностью обезьян в использовании всевозможных орудий издавна восхищается весь мир! Пока Чудовищная Медуза не оправилась от нежданного душа и не вернулась на место, Ранги, вообразив над собой гущу лиан (окей, окей, он родился на игрушечной фабрике, но ведь и там хватало труб под потолком!), ухватился за вену, качнулся на длинных руках, перелетел к артерии. Великий музыкант, вдохновленный потоком воспоминаний Филиппа, он сгреб ноты, прилипшие к облезшей шкуре, расставил их по линейкам нотного стана и захлестнул ими стаю болезнетворных клеток, как сетью. Изловленные клетки взорвались, вспыхнули огнем, но музыка прихлопнула, погасила пламя, оставив от него только дым.

Швырнув половинными нотами в клетки, стерегшие ход к уху, и взорвав их, он поскакал дальше, цепляясь одной рукой за вены, а другой нанизывая на линейки зажатые под мышкой звуки. Кое-какие фразы звучали малость фальшиво, но Ранги разбрасывал их, где только мог, и вскоре костры пылали повсюду, куда ни взгляни. Ранги остановился перевести дух, и вдруг в дыму, прямо перед ним, возникла Королева Медуз. Один взмах щупальца — и Ранги пойман.

Ранги жалобно захныкал и выронил последние ноты. Чудище не отпустит, не разожмет хватки, пока он не сгорит насмерть!

Однако ноты, обретя свободу, воодушевились, встрепенулись, начали множиться, словно эхо, словно воспоминания о воспоминаниях, принялись колоть трепещущие крылья Чудища тактовыми чертами, рубить их в клочья. Подняв взгляд, Ранги вздрогнул. Стайка нот, вытянувшись цепочкой, слилась в острое копье-глиссандо, тут же устремившееся к нему — прямиком в голову. Ранги отчаянно взвизгнул...

...но в следующий миг сообразил: музыка подбрасывает ему оружие! Схватив копье из нот обожженной лапой, он вонзил яростное глиссандо Генделя в тушу Чудища. Чудище взвыло, а между тем еще одна стайка нот над головой сомкнулась кольцом и рухнула вниз, точно оборвавшаяся люстра. Ранги что было сил прыгнул вверх, сквозь кольцо... а Чудовищная Клетка-Медуза, предводительница воинства болезни, вспыхнула, взорвалась, точно бракованная римская свеча, рассыпав во все стороны ядовитые искры, но новые стайки нот резво метнулись вниз, гася зловредные огоньки ценой собственной жизни.

Поморщившись от боли, Ранги прихлопнул ладонями горящие уши и огляделся. Поле боя было усеяно затухающими огнями и умирающими нотами.

— Нет, — велел он, увидев несколько музыкальных фраз, плывущих к нему, — оставайтесь-ка здесь. Здесь ваше место.

С этими словами он сложил ладони над головой и поплыл сквозь заваленный углями, сужающийся туннель к Филиппову уху — к светлому пятнышку, к лосю под струями пластикового дождя, словно бы подсказывавшему, что до спасения рукой подать. Однако стоило ему рвануться навстречу свободе, догорающие остовы мертвых клеток крючьями впились в тело. Взвизгнув от боли, он кое-как протиснулся в ухо Филиппа, наружу, схватился за пострадавшие в тесном коридоре уши — и обнаружил, что они оборваны под самый корень. Он подождал, не поднимет ли его кто, но Филипп спал беспробудным сном, а в комнате было темно. Не дождавшись подмоги, Ранги осел на пол, обмяк и отключился.


Очнулся он, почувствовав пальцы Софи, гладящие облезлую шкуру. Прикосновение к ранам на месте ушей заставило вздрогнуть от боли. О, ну надо же — и Дина тут как тут!

— Дина! — восклицание Софи прозвучало, точно приемник Ранги на самой малой громкости. — Ты зачем же Ранги истрепала? Зачем уши ему отгрызла?

А что там говорит Марта? Улыбается. Под потолком качаются шары — красные и синие, цветов крови, перегоняемой сердцем, а на каждой из синдерелл — синяя ленточка, как будто Ранги попал на детский праздник, где призы достаются всем, чтоб никто не остался обиженным.

— Просто чудеса, — сказала Марта.

Щеки Филиппа раскраснелись от жара, однако он не лежал, а сидел, да еще улыбался.

Казалось, Ранги вот-вот лишится чувств, но тут Софи усадила его рядом с Филиппом, а тот закинул руку Ранги себе на плечо, другую — на плечо Марты, и сказал:

— Не нужна мне Европа, мам... — и еще что-то о том, что здесь, рядом с ним, целый мир.

Слов Ранги не разобрал. В этот момент Софи включила его, приемник заиграл Девятую симфонию, и, не услышав знакомых величавых аккордов, Ранги понял: да он же глух, совсем как великий Бетховен!

Софи залатала его шкуру рыжей пряжей, пришила новые уши — шелковые, цвета спелого абрикоса. Глухоты это не исцелило, но Ранги почувствовал себя настоящим красавцем. Его усадили на полку над Филипповой кроватью, и он то и дело кувыркался с нее вниз, чтоб оказаться поближе к Филиппу. Ведь пульс и биение сердца передаются сквозь кожу, а глухие, хоть и не слышат музыки, вполне могут ее чувствовать. Такт за тактом, то медленней, то быстрей, ближе, ближе — вот мы и вместе.


Опираясь на костыль, бабушка Элис расхаживала по двору. Нога почти зажила — да как вовремя, ведь Филипп тоже скоро поправится! На каждом шагу костыль глубоко вонзался в землю среди кустиков черники. Филипп посоветовал расставить на черничных грядках странные металлические штуки, издающие музыку, неслышную для людей, но отпугивающую насекомых. Что касается растений — тут он просто маг и волшебник!

Она показывала восстановленный огородик Джордану с Эмили, и вдруг Джордан вынул блокнот.

— Погоди-ка, Элли, — сказал он, срисовывая на бумагу череду кружков, полукружий и четвертинок, оставленных на земле костылем Элис.

Все это было очень похоже на ноты — на несколько музыкальных фраз. Эмили, сев за пианино Элис, наиграла мотив.

— Вот тебе и на! — воскликнула Эмили. — Пара запинок, пара фальшивых нот, но это, определенно, Гендель! Концерт для арфы с оркестром си-бемоль мажор.

— Ух ты, — выдохнула Элис.

— Чш-ш-ш, — сказал Джордан. — Слушай.

Да, именно так и странствует с места на место музыка — не только по воздуху, но и в человеческом теле, и в несмолкаемом шуме земли. Недаром же люди говорят: «травы поют, ветер шепчет!» Эмили заиграла Мелодию Черничной Грядки снова. Джордан слушал, склонив голову набок. Элис устремила взгляд к западу. Там, в Калифорнии, Филипп поднимался на ноги. Видимо, потому-то ей и казалось, что издали доносится музыка ангельских струн, звуки арфы, как будто принесенные сюда чьей-то длинной-длинной рукой. Как будто душе и сердцу не нужно далеких странствий, чтобы добраться туда, где в них нуждаются близкие.


-----

[1] Форшлаг (нем. Vorschlag, от vor – «перед» и schlag – «удар») в музыке – мелодическое украшение из одного или нескольких звуков, предшествующих звуку мелодии.

[2] «La Rejouissance» (фр. «Радость») – аллегро из сюиты Георга Фридриха Генделя «Музыка для королевского фейерверка».

[3] Игра слов: конкурсы правописания в англоязычных странах называются Spelling bee, от англ. spell (произносить по буквам) + bee (истор. – собрание, совр. – пчела).

[4] «Stabat Mater dolorosa» (лат. «Мать скорбящая стояла») – одна из средневековых секвенций (песнопений, исполнявшихся во время католической мессы после Аллилуйи, перед чтением Евангелия), положенная на музыку многими выдающимися композиторами.

[5] Счастливого пути! (фр.)

[6] «Доброе старое время» (шотл. Auld Lang Syne) – традиционная шотландская песня, которой заканчивается дружеское застолье; в пер. С. Я. Маршака – «Старая дружба».

[7] Марки-синдереллы – иначе: марки-золушки (от англ. Cinderella).

[8] «Бонанца» (англ. «Bonanza») – один из самых долгих и популярных американских телесериалов-вестернов; действие происходит в середине XIX века.

[9] Мэн – не единственный штат США, называвший города в честь зарубежных стран и городов, но отличается тем, что в нем очень много таких городов, причем расположенных совсем рядом.

[10] «O mio babbino caro» (ит. «О, мой любимый папочка») – ария Лауретты из оперы «Джанни Скикки».


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг