Кидж Джонсон

Эволюция сказок о трикстерах, бытующих среди собак Норд-парка после перемены

Норд-парк — глухие задворки, втиснутые в излучину Коу-ривер[1]: земля, добела выжженная солнцем, засохшая трава, ветхая игровая площадка, серебристая листва виргинских тополей, кусты, в сумерках воздух черен от москитов и гнуса. К югу — оживленная улица. Рев двигателей и шелест покрышек по асфальту ясно дают понять: деваться некуда. От вони гудрона и гниющих водорослей к вечеру не продохнуть. Входов в Норд-парк два: официальный, сквозь арку из крашенных серебрянкой железнодорожных шпал, и небольшая дыра в ограде на западной стороне, у самой реки, там, где в парк упирается Вторая улица.

Несколько бродячих собак жили в парке всегда — из тех, что слишком умны, слишком пугливы либо слишком неприметны, чтобы их изловили и отправили в приют. В приятные дни (сегодня как раз такой: южный ветер несет откуда-то запах вареной кукурузы, притупляющий более резкие запахи) Линна сидит на обшарпанном столе для пикников с домашней работой по летней учебной программе и бумажным пакетом, набитым фаст-фудом, остатками ее обеда. Сидит и ждет, кто пожалует к ней в гости.

Первыми являются белки, но Линна не удостаивает их внимания. Наконец из кустов появляется маленький, серый, как пыль, пес, которого она зовет Голдом.

— Что принесла? — спрашивает он.

Голос его звучит хрипловато, скрипуче, как голоса всех собак. Некоторые звуки даются ему с трудом. Но Линна понимает его, как понимают тех, кто шепелявит, или людей с заячьей губой.


Весьма распространенное заблуждение — не так ли? — будто бы, стоит животным научиться говорить, и мы наконец-то узнаем, о чем думают наши собаки, кошки и лошади, и в мире настанет новая эра, эра межвидового взаимопонимания. Но жизнь редко совпадает с нашими фантазиями от и до. Произошедшая Перемена затронула всех млекопитающих, которых мы, люди, изменили сообразно собственным надобностям. Теперь все они хоть немного умеют говорить и неплохо выучились выражать словами мысли. И коровы, и лошади, и козы, и ламы, и даже крысы. И свиньи. И норки. И, конечно же, кошки с собаками. Тут-то и обнаружилось: на самом деле мы предпочли бы, чтоб наши рабы остались немы.

Большинство кошек ушли из дому — даже те, что вправду любили хозяев. Их прагматическая социопатия внушает нам дискомфорт. Мы старались терпеть их, и они решили уйти. Одна за другой проскальзывали между ног и убегали в вечерние сумерки. По ночам мы слышим, как они дерутся меж собой, делят места в иерархии, территорию, самок. Их дикие вопли пугают нас, и этот страх ничуть не уменьшился, когда наша кошка, Клио, вернулась домой на одну ночь, попросив покормить ее и пустить поспать на кровати. Множество кошек гибнет в драках и под колесами машин, но, видимо, им это кажется лучше жизни под нашим кровом, а мы, как я уже сказала, боимся их.

Некоторые собаки тоже бежали из дому. Других вышвырнули за порог хозяева — те самые, кто еще недавно любил их. А некоторые из них жили на воле всю жизнь.


— Курицу и картошку фри, — отвечает Линна псу, Голду.

Сама она умудрилась простудиться среди лета, и простуда лишила ее аппетита, да и жара такая, что есть совсем неохота. Она прихватила с собой остатки обеда (сколько времени прошло, а еще теплые): половину сандвича с курицей из «Чик-фил-Эй» и пакетик картошки фри.

Из рук Голд никогда ничего не берет, и потому Линна бросает еду на землю — недалеко, но так, что пинком не достать. Картошку фри Голд любит и первым делом берется за нее.

Линна кивком указывает на еще двух собак, высунувшихся из кустов (ей прекрасно известно: резко вскидывать руку — даже затем, чтобы помахать кому-то или на что-то показать — нельзя):

— Кто такие эти двое?

— Хоуп и Мэгги.

Собаки нервно кивают, будто кланяются. В глаза Линне не глядят. Эта болезненная настороженность Линне знакома: точно так же смотрели вокруг все бродяжки, появившиеся в Норд-парке в последнее время, выгнанные хозяевами из дому после Перемены. До сих пор она видела в Норд-парке пятерых; эти две — новенькие.

— Сказка, — объявляет колли по кличке Хоуп.


2. Одна Собака теряет ошейник


Это та самая собака. Живет она с хозяином в маленькой комнатке. От ошейника у нее горло чешется, вот она и дерет его когтями. Хозяин, когда приходит домой, привязывает к ошейнику веревку и ведет собаку наружу, на тротуар. А снаружи — оживленная улица. И захотелось собаке поиграть на мостовой с машинами, которые так сильно пахнут и так быстро едут. Хозяин тащит ее домой, а она сидит и — ни с места. Дернул хозяин веревку, а ошейник соскользнул и упал на землю. Видит это собака и — прыг с тротуара на мостовую. Машина на нее наехала и задавила насмерть.


* * *


Это не первая сказка, которую Линна слышит от собак. В первой рассказывалось о псе, весь день сидевшем взаперти, а потом выбежавшим за хозяином помочиться на дерево. А как только пес закончил, хозяин его побил — за то, что пес весь ботинок ему мочой обрызгал. Та сказка называлась «Один Пес писает на хозяина». По сути, главный герой — всегда один и тот же. Имени у него нет, но все собаки зовут его (или ее: пол от сказки к сказке меняется) Один Пес (или Одна Собака). Каждая сказка начинается со слов «это та самая собака» или «это тот самый пес».

Маленький пыльно-серый Голд — признанный сказочник. Как только небо темнеет, а в воздухе появляются тучи москитов, бродяжки Норд-парка выбираются из кустов, садятся или ложатся на брюхо и слушают Голда. Слушает вместе с ними и Линна.


Возможно, собаки рассказывали сказки и прежде, только мы не могли их понять. Теперь они рассказывают свои сказки здесь, в Норд-парке, и в Круз-парке чуть к югу отсюда, и по всему белу свету. Сказки не всегда одинаковы, хотя схожесть есть. Собрать их все не представляется возможным. Собаки не жалуют назойливых этнографов с диктофонами и вопросниками.

Кошки после Перемены тоже рассказывают сказки, но какие — этого нам не узнать никогда.


Когда сказка кончается, а последний ломтик картошки фри исчезает в собачьей пасти, Линна спрашивает Хоуп:

— Отчего вы здесь?

Колли отворачивается.

— Мама велела нам уходить, — отвечает за нее Мэгги, маленький джек-рассел-терьер. — У нее маленький.

Тон Мэгги безразличен и сух. Хоуп, напротив, горюет по женщине и ребенку, которых так любила, и машинально лижет лапу, будто испачкалась и никак не может отмыться.

И этот сюжет Линне знаком. Все то же самое она слышала от остальных новых бродяжек Норд-парка — от всех, кроме Голда, этот был бродячим всю жизнь.


Порой мы думаем, будто хотим узнать, о чем думают наши собаки. На самом деле нам этого вовсе не хочется. Те, кто смотрит на нас ясным взором и видит, кто мы на самом деле, страшнее любого бандита с пистолетом. С бандитом можно вступить в бой, от него можно убежать или спрятаться, а вот правда прилипнет, как сосновая смола — поди отчисти. После Перемены некоторые владельцы собак всякий раз, встречаясь взглядом с питомцем, чувствуют холодок в животе. И — рано ли, поздно — просят его поискать новый дом, или «забывают» запереть калитку, или с руганью гонят бывшего друга метлой за порог. Или собаки уходят сами, не в силах вынести выражений хозяйских лиц.

Собаки собираются в садах и в парках, в любых местах поближе к еде и воде, подальше от людских глаз. Круз-парк, что в десяти кварталах отсюда, велик — целых пятнадцать акров в центре города, и там их уже скопилось десятков шесть, а то и больше. Они совершают набеги на мусорные баки, клянчат еду у бывших хозяев либо у посторонних. Спят под кустами, под эстрадой, под скульптурами, на которые расщедрился муниципалитет. В обеденный перерыв туда больше никто не ходит.

Норд-парк же, наоборот, на отшибе. Сюда и прежде никто не заглядывал, и сейчас живущие здесь собаки никого не волнуют. Пока что.


3. Один Пес ищет случая спариться


Это тот самый пес. И есть по соседству собачка, с которой ему жуть, как хочется спариться. Всем другим псам тоже хочется, но хозяин держит собачку во дворе, за оградой из проволочной сетки. Собачка скулит, об ограду трется. Пробуют псы ограду подрыть, да слишком уж глубоко ее нижний край. Пробуют перепрыгнуть, да слишком она высока — даже для самых больших и прыгучих.

А Одному Псу пришла на ум идея. Нашел он на улице окурок, сунул в пасть. Нашел в мусорном баке белую рубашку, надел. Подходит прямо к парадной двери хозяина и кнопку звонка нажимает. Хозяин ему открывает, а Один Пес и говорит:

— Я от людей, что ездят на белых пикапах. Должен проверить у вас электростатическое давление. Не могли бы вы впустить меня во двор?

Кивнул хозяин, впустил его во двор.

Тут Один Пес скинул рубашку, выплюнул окурок, да с собачкой и спарился. Приятно ему, даже очень, вот только дело уж кончено, а расцепиться они с собачкой никак не могут.

Испугался Один Пес, заскулил. Хозяин это услышал, выглянул за порог и очень разозлился. Схватил ружье и насмерть Одного Пса застрелил. А собачка Одному Псу говорит:

— Поискал бы другую пару — остался бы жив-здоров.


* * *


На следующий день, после занятий (снова жара, воздух тяжел от запаха свежескошенной травы), Линна находит еще одну собаку. Слышит плач, садится на корточки, заглядывает под куст гортензии (серовато-голубые цветы хрупки, точно бумага) и видит мальтийскую болонку — вся шерсть в колтунах да в колючках, под глазами пятна засохших слез, стонет жалобно, жутко, как всякий раненый зверь.

— Всё окей. Всё окей. Я тебе ничего плохого не сделаю.

Слыша негромкий, успокаивающий шепот Линны, болонка боязливо тянется носом к ее пальцам.

Линна осторожно поднимает собачку на руки и осматривает ее — цела ли, не ранена ли. Болонка мелко дрожит, и Линна понимает: ее страдания — чисто душевного свойства. Ее история известна Линне во всех подробностях еще до того, как болонка успевает ее рассказать.

Соседний дом — пряничное строение в эдвардианском стиле, эркерные окна, зеленая черепица — огромен, тяжеловесен, стоит посреди обширного сада за низким заборчиком. Как раз такой высоты, чтоб воспрепятствовать мальтийской болонке выскочить наружу. Или пробраться внутрь. На звонок дверь открывает женщина. Болонка при виде нее оживляется, вертится в руках Линны. Нет, не от страха — от радости.

— Это не ваша собачка? — с улыбкой спрашивает Линна. — Я нашла ее снаружи, очень напуганной.

Женщина бросает взгляд на болонку и тут же отводит глаза.

— У нас нет собак, — отвечает она, глядя в лицо Линны.


Рабы наши нравятся нам немыми. Нам нравится воображать, будто они нас любят. Это так. Они нас действительно любят. Но, кроме этого, остаются с нами из-за того, что все мы, как чашки весов, колеблемся между тягой к свободе и страхом перед неизвестностью, и порой уверенность в завтрашнем дне перевешивает. Да, они любят нас. Но...


Из ее слов Линне становится ясно, как дальше пойдет разговор. Отнекивания, страх пополам с гнетущей тоской и ненавистью к самой себе в глазах женщины... Не дослушав ее до конца, Линна отворачивается, спускается с крыльца, идет по кирпичной дорожке к воротам, выходит на улицу и сворачивает на север, к Норд-парку.

Собачку зовут Софи. Бродяжки Норд-парка принимают ее по-доброму.


Джордж Вашингтон, умирая, обещал своим рабам свободу, но только после того, как отойдет в мир иной его жена. Перепуганная Марта подписала им вольные спустя всего пару часов после его смерти. Да, собаки нас любят, однако хозяева из тех, что поумнее, невольно гадают, о чем они думают, сидя на полу у наших кроватей, пока мы спим, слегка оскалив зубы и тяжко дыша на жаре. Понимают ли, что их свобода держится на нити наших жизней? В свете проклятия речи — всего того, что они могли бы сказать, да только предпочитают помалкивать — нить эта выглядит угрожающе тоненькой.

Некоторые люди держат собак даже после Перемены. Некоторым хватает сил любить, несмотря ни на что. Но многие узнают о пределах своей любви только после того, как они достигнуты. Некоторые еще держат собак. Многие — больше нет.

Похоже, собаки, оставшиеся с хозяевами, не рассказывают сказок.


4. Одна Собака ловит опоссумов


Это та самая собака. Она страсть, как голодна, потому что хозяин забыл ее покормить, а в мусорном баке ничего хорошего нет: все сожрали опоссумы.

— Если опоссумов изловить, — говорит собака, — я смогу сейчас съесть их, а потом и отбросы — ведь некому тогда станет съедать все подчистую.

Однако собаке известно, что поймать опоссума очень нелегко. Потому улеглась она рядом с мусорным баком и давай стонать. Конечно, опоссумы, явившись за отбросами, услышали ее и вперевалку заковыляли к ней.

— Ох-ох-ох, — стонет собака, — зачем я только раскрыла крысам эту великую тайну? Теперь они мне покоя не дают!

Оглядываются опоссумы, но никаких крыс рядом нет.

— Где же они? — спрашивает самый старый опоссум.

— Все, что я съем, — говорит ему Одна Собака, — попадает ко мне внутрь, в такое особое место, вроде огромной кучи отбросов. Проговорилась я об этом крысам, а они пробрались ко мне внутрь, да так там с тех пор и живут. У-у-у, их холодные лапы просто ужасны!

Поразмыслили опоссумы, и самый старый говорит:

— А эта куча отбросов... она велика?

— Огромна, — отвечает Одна Собака.

— А крысы злые? — спрашивает самый младший.

— Вовсе нет, — уверяет Одна Собака. — Если б они не сидели там, внутри, никому бы никакого зла не сделали, даже опоссуму. Ай! Чувствую: одна кусочки бекона из стороны в сторону таскает!

Пошептались опоссумы между собой и говорят:

— Мы можем пролезть к тебе внутрь и прогнать крыс, но ты должна дать слово никогда больше впредь на нас не охотиться.

— Если вы переловите крыс, в жизни больше не съем ни одного опоссума, — обещает Одна Собака.

Один за другим, забрались опоссумы к ней в пасть, а она всех их и съела, кроме самого старого: объелась так, что для него не осталось места.

— Вот это куда вкуснее собачьего корма и отбросов! — говорит.


* * *


Собаки нас любят. Для этого мы и взращивали, и разводили их десять тысяч, сто тысяч, миллион лет. Внушить собаке ненависть к человеку трудно, хотя мы не раз пробовали — на сторожевых и служебных псах.

Внушить собаке ненависть к человеку трудно. Но все же возможно.


На следующий день, с началом сумерек, небо становится неописуемо фиолетовым. Линне уже трудно судить, сколько теперь в парке собак — может, десяток, а может, и дюжина. Собаки вокруг сопят, повизгивают, лают. Одна — ездовая эскимосская лайка — стонет: это она пытается взвыть. Звучат слова: «жажда», «укушу», «еда», «отлить».

Лайка продолжает свой стонущий вой, и остальные собаки, одна за другой, присоединяются к ней, протяжно лают, скулят. Стараются взвыть хором, как настоящая стая, но никто из них хором выть не умеет и даже не знает, как этот вой должен звучать. Это волчий секрет, а волчьи секреты собакам неведомы.

Сидя на столе для пикников, Линна закрывает глаза и слушает. Собачий гвалт заглушает и непрестанный шелест деревьев, и влажное журчанье реки, и даже шорох шин и рев двигателей с улицы. Собак — десять, а то и пятнадцать. А то и больше — Линне не разобрать, так как все они собрались вокруг, в кустах, на топком берегу Коу-ривер, за серебристыми тополями, у подножья ограды, отделяющей парк от улицы.

Нестройный вой, напоминание о хищниках, сбившихся в стаю ради успеха совместной охоты, пробуждает глубоко в мозгу — в мозолистом теле, а может, и глубже — далекого предка, обезьяну, навеки оставившую след в ее человеческих генах. Страх мутит разум, в голову бьет жаркий адреналин. Сердце колотится так, точно вот-вот разорвется. Древняя обезьяна открывает глаза, следит за собаками, зрачки сужаются в полутьме, руки крепко обхватывают живот, оберегая кишки и печень — то, что сжирается первым, голова глубоко втягивается в плечи, чтоб защитить шею и горло. Часто дыша сквозь оскаленные зубы, Линна сопротивляется пронзительному звуку.

Кое-кто из собак выть даже не пытается. Один из них — Голд.


Вой был для них хорошим средством общения до получения ядовитого дара речи, но теперь у собак имеются слова. Им никогда не освободиться от сказок, но сказки могут принести им свободу. Возможно, Голд это понимает.

Некогда — десять, двадцать, сто тысяч лет назад, а то и больше — они были волками. А мы, прежде чем стали людьми, были обезьянами — их законной добычей. Со временем мы прибавили в росте, стали сильнее, умнее и в конце концов превратились в людей. Открыли для себя огонь, орудия труда, оружие. Прирученный, волк может быть весьма эффективным оружием, очень полезным инструментом. Если, конечно, сумеешь удержать его при себе. Мы научились держать волков при себе. Однако в начале времен мы были обезьянами, а они — волками. Кровь помнит все.


Тысячу быстрых, точно у птицы, ударов сердца спустя, спустя долгое время после того, как вой стих, перешел в сопенье, игривый лай и речь, Линна снова становится самой собой — современной девчонкой. Живой и здоровой. Однако все это не проходит для нее без следа.

Голд начинает рассказывать сказку.


5. Один Пес пытается стать, как люди


Это тот самый пес. В доме праздник, люди едят, и пьют, и делают всякое своими ловкими пальцами. Хочется псу делать все то же самое, вот он и говорит:

— Глядите, я — человек! — и начинает плясать да гавкать.

— Вовсе ты не человек, — говорят люди. — Ты просто пес, прикидывающийся человеком. Если хочешь быть человеком, так прежде избавься от шерсти — оставь только немного волос здесь и здесь.

Один Пес вышел из дому и давай скусывать шерсть с кожи, а теми местами, куда не достать, тереться о тротуар — аж до кровавых ссадин.

Возвращается он к людям и говорит:

— Вот теперь я — человек! — и показывает, что шерсти на нем больше нет.

— Этого мало, — говорят люди. — Мы стоим на задних лапах, а спим на спине. Вначале этому выучись!

Вышел Один Пес из дому и давай учиться стоять на задних лапах, пока скулить в голос от боли не отвык. Тогда привалился он к стене и лег на спину, но на спине лежать больно, так что поспать ему почти не удалось. Возвращается он к людям и говорит:

— Ну, теперь-то я — человек! — и начинает перед ними на задних лапах расхаживать.

— Этого мало, — говорят люди. — Вот, посмотри: у нас есть пальцы. Вначале пальцами обзаведись!

Вышел Один Пес из дому и давай грызть передние лапы, пока перепонки между пальцами не сгрыз. Пальцы болят, кровоточат, гнутся из рук вон плохо, однако он возвращается к людям и говорит:

— Ну, теперь-то я — человек! — и тянет лапу к тарелке с едой.

— Этого мало, — говорят люди. — Вначале научись видеть сны, как мы.

— А что же вам снится? — спрашивает пес.

— Труды, неудачи, стыд и страх, — отвечают люди.

— Хорошо, попробую, — соглашается пес.

Улегся он на спину и заснул. Но вскоре как заскулит, как завизжит, как засучит в воздухе окровавленными лапами! Вправду все, о чем говорили люди, во сне увидал.

— Ишь, сколько шуму от этого пса! — говорят люди.

Взяли они ружье, да насмерть его и пристрелили.


* * *


На следующий день Линна звонит в Общество Защиты Животных, хоть и чувствует себя при том предательницей по отношению к собакам. Небо нахмурилось в преддверии гроз. Да, Линна знает, что в собачьей жизни дождь — не такая уж большая беда, но все же слегка волнуется. Когда она была маленькой, ее собака жутко боялась грома.

Потому она и звонит. Трубку снимают только спустя четырнадцать гудков, и Линна рассказывает женщине из Общества Защиты о собаках Норд-парка.

— Им чем-нибудь можно помочь?

Женщина из Общества Защиты отрывисто, невесело смеется.

— Хотелось бы! Люди их к нам ведут и ведут — с самого дня Перемены. У нас здесь битком, чуть не под потолок, а они ведут и ведут, или просто бросают собак на стоянке — трусят войти и сообщить хоть кому-нибудь.

— Тогда... — начинает Линна, но тут же умолкает, не зная, о чем еще спросить.

Перед глазами возникает картина: целая сотня, а то и больше, испуганных, злых, сбитых с толку, страдающих от тоски, голода и жажды собак. У тех, что живут в Норд-парке, хотя бы есть вода, пища и кусты, чтобы укрыться на ночь...

— Сами они о себе позаботиться не могут... — говорит женщина из Общества Защиты.

— А знаете, что? — встревает Линна.

Но женщина из Общества Защиты продолжает:

— А у нас не хватает ресурсов на всех...

— И что же вы делаете? — снова перебивает ее Линна. — Усыпляете их?

— Да, если другого выхода нет, — отвечает женщина из Общества Защиты. В ее голосе столько усталости, что Линне очень хочется хоть чем-то ее утешить. — Мы держим их в клетках по четверо, а то и по пятеро, потому, что размещать негде. Снаружи разместить тоже не можем: вольеры полны. Воняет так, вы не поверите. Да еще эти их сказки...

— Так что же с ними будет? — спрашивает Линна.

Вопрос ее — обо всех собаках на свете: ведь теперь они умеют говорить. Теперь они с нами вровень.

— Ох, милая, даже не знаю, — с дрожью в голосе говорит женщина из Общества Защиты. — Знаю одно: всех их нам не спасти.


Отчего мы так боимся их после того, как они научились говорить? Они ведь — все те же собаки, все так же послушны людям. Перемена не коснулась ни их естества, ни их верности.

Но мы бежим не только от страха. Порой мы бежим от стыда.


6. Одна Собака придумывает смерть


Это та самая собака. Живет она с людьми, в хорошем доме. Со двора ее не выпускают и сделали с ней такую штуку, чтоб у нее не могло быть щенков, но кормят досыта, ласкают, спину чешут там, куда самой ей не дотянуться.

В то время собаки не знали смерти — жили себе да жили без конца. И вот стало Одной Собаке за оградой скучно, несмотря на еду и людскую ласку, да только никак ей не упросить людей выпустить ее со двора.

— На свете должна быть смерть, — рассудила собака. — Тогда и скучать не придется.


* * *


Откуда собаки столько знают? Как им удается осмыслить абстракции наподобие «спасибо», или общие понятия — например, «куры»? Со дня Перемены этим вопросом задаются все до одного. Если познание мира основано на языке, ответ ясен: собаки научились пользоваться словами, а вместе с этим познали и их смыслы. Однако это все так же наши смыслы, наш язык. Выходит, от свободы собаки еще далеки.

Как и мы с вами.


Ночь безлунна. Жаркий влажный туман окутывает уличные фонари так, что они не могут осветить ничего, кроме собственных стеклянных колпаков. Линна снова здесь, хотя час уже поздний. На занятия она больше не ходит. Переключившись на собачий режим, днем она спит — дома, одна, в полной безопасности. Заснуть в присутствии собак ей не удается. В парке она, единственная обезьяна среди волков, напряжена, как струна, но каждый вечер приходит сюда, слушает, а порой говорит. Вокруг нее уже собирается около пятнадцати собак, хотя она уверена: их много больше, просто остальные прячутся в кустах, или дремлют, или рыщут по окрестностям в поисках пищи.

— Помню... — неуверенно начинает кто-то.


«Память» — тоже понятие сложное. Пока собаки не знали этого слова, прошлого для них не существовало: вся их жизнь состояла из череды «сейчас», то долгих, то покороче. Память же порождает обиды. Этого мы и боимся.


— Помню, был у меня дом, еда, теплая подстилка и еще какая-то штука, которую я изжевал... а, да, одеяло! И хозяйка с хозяином. Она мне все это давала, да еще гладила.

Собаки согласно бормочут: хозяйскую ласку помнят все.

— Только она не всегда была доброй. Бывало, кричала на меня. Одеяло отняла и спрятала. И за ошейник, бывало, дергала — больно. Но, когда готовила есть, клала на пол кусочек для меня. Что же это было? А, да, говядина. Тогда снова становилась доброй.

Еще один голос из темноты:

— Говядина. Это как котлета.

Собаки экспериментируют с понятиями «говядины» и «котлеты» и вскоре понимают их взаимосвязь.

— Добро — это когда не бьют, — говорит кто-то из них.

— А не-добро — ошейник и поводок.

— И запреты.

— И когда сидишь взаперти, а наружу выходишь только справить нужду.

— Люди — они и добрые, и недобрые, — заключает первый голос.

Теперь Линна видит, что он принадлежит небольшому темно-серому псу, сидящему у корней огромного дуба. Его лохматые уши огромны, будто тарелки радаров.

— Я научился думать, и хозяйка отвела меня сюда. Ей было грустно, но она начала швыряться камнями, пока я не убежал. А потом и сама ушла. Вот она — и добрая, и недобрая.

Собаки молчат, переваривая эту мысль.

— Линна, — спрашивает Хоуп, — а как люди могут быть и добрыми, и недобрыми?

— Не знаю, — говорит Линна, понимая, что на самом-то деле вопрос о другом: «Как люди могли разлюбить нас?»


Ответ, не слишком очевидный даже для Линны, заключается в том, что «доброта» и «не-доброта» с любовью никак не связаны. И даже любовь не всегда означает, что ты сможешь жить с любимым под одной крышей, доверить ему тонкую нить своей жизни и не бояться заснуть, когда он рядом.


7. Один Пес оставляет с носом Человека на Белом Пикапе


Это тот самый пес. Проголодался, бродит по закоулкам, ищет, чего бы поесть. Вдруг видит: едет прямо к нему Человек на Белом Пикапе. А Один Пес знает, что люди на белых пикапах порой ловят собак, и сделалось ему страшно. Выволок он из мусорного бака какие-то старые кости, свалил их кучей и сам уселся сверху. Делает вид, будто Человека на Белом Пикапе не замечает, а сам говорит во весь голос:

— Ух и вкусного же человека я сегодня загрыз, но все еще не наелся! Вот бы еще одного изловить!

Услышал это Человек на Белом Пикапе и — ну бежать! Но одна женщина видела все это из кухонного окна. Поспешила она к Человеку на Белом Пикапе и говорит:

— Один Пес в жизни людей не убивал! Это просто груда костей, оставшихся с прошлой недели от нашего барбекю, а он их по всему моему заднему двору разбросал. Ступай-ка, поймай его!

Побежал Человек на Белом Пикапе вместе с этой женщиной обратно — туда, где Один Пес все еще глодал кость из своей кучи. Увидел он их, догадался, что случилось, и сделалось ему страшно. Но он притворился, будто не замечает их, и говорит во весь голос:

— Я все еще не наелся! Вот бы эта женщина поскорее вернулась да привела с собой Человека на Белом Пикапе, как я велел!

Перепугались женщина и Человек на Белом Пикапе и — ну бежать, и больше пес их в тот день не видел.


* * *


— Что она здесь делает?

Это один из новичков, тощий, хромой на одну лапу метис лабрадора с пойнтером. Обращается он не к Линне, а к Голду, но Линна видит злобу в его карих глазах, чувствует ее так же, как жаркую вонь псины, поднимающуюся от его спины. К уличной жизни ему не привыкать: он — пес дворовый, цепной. Хозяину было легче легкого отстегнуть цепь, а метису — легче легкого уйти с хозяйского двора, пройти через город, охотясь на кошек и роясь в мусорных баках, и оказаться здесь, в Норд-парке.

Здесь уже три десятка собак, если не больше. Новички относятся к Линне настороженнее, опасливее, чем старожилы. Некоторые — те, кто пробирался сюда по нескольку дней, прячась от полицейских машин и пешеходов с баллончиками "Мэйс«[2] — откровенно враждебны.

— Она не опасна, — говорит Голд.

Метис не отвечает, но опускает голову и, ощетинившись, идет к Линне. Линна сидит на скамье у стола для пикников и сдерживается изо всех сил. Только бы не завизжать, не оскалить зубы, не выставить вперед ногти, не броситься бежать. Напряженность сгущается, будто перед грозой. Голд в стае больше не главный, хотя и пользуется уважением, как всеми признанный сказочник. Теперь за главного — овчарка, «немец», самый крупный и сильный из псов. Ему все равно, здесь Линна или нет, но и мешать желающим напасть на нее он не станет. Пальцы сами собой сгибаются, скрючиваются, будто — чтоб выпустить когти, которых у Линны нет...

— Она просто слушает, вот и все, — говорит Хоуп. — А иногда приносит поесть.

Подумать только: трусиха Хоуп вступается за Линну! Тут в разговор вступают и остальные:

— Она помогла мне избавиться от ошейника, когда под ним застряла колючка.

— А с меня клеща сняла.

— А меня по голове погладила.

Дыхание метиса едва не обжигает колени, нос его мокр и на удивление горяч. Но горячее всего неотвязные мысли о том, что когда-то собаки были волками. Линна с трудом сдерживает дрожь.

— Ты больна, — наконец говорит метис.

— Ничего страшного, — отвечает Линна сквозь стиснутые зубы.

Пес тут же теряет к ней интерес и возвращается к остальным.


Зачем Линна ходит сюда? Когда она была маленькой, ее родители завели собаку. Рути была так благодарна за все — и за любовь Линны, и за крышу над головой, и за старый плед на полу, и за собачий корм, дважды в день падавший на нее с неба, словно манна! А Линна еще в то время гадала, мечтает ли Рути об Обетованной Земле, и если да, то как это место выглядит в ее мечтах. Родители Линны были к Рути добры и щедры, отказывали в ее нуждах только в самых уж крайних случаях, без особых жалоб оплачивали ее лечение и усыпили только после того, как у нее открылось недержание и она начала справлять нужду прямо посреди гостиной.

Даже нам, тем, кто любит собак, приходится бороться с собственной совестью. Мы обещали не расставаться с питомцами до самой смерти, но то ведь — обещания, данные с тех благостных высот, когда мы были хозяевами, а они рабами. У некоторых инуитских[3] племен существует поверье, будто звери тоже наделены душой — все, кроме собак. Очень удобное поверье. Будь собаки ровней людям, они не могли бы обращаться с собаками, как у них заведено — бить их, заставлять работать, морить голодом, есть их самим и забивать на корм другим собакам.

А может, и могли бы. История наших внутривидовых взаимоотношений тоже далека от образцовой.


8. Одна Собака и Хозяин-Обжора


Это та самая собака. Живет она с Хозяином-Обжорой; тот ест разные вкусности, а Одной Собаке достается только сухой корм. Хозяин-Обжора постоянно голоден. Заказал пиццу, но не наелся. Съел все мясо и овощи, какие есть в холодильнике, но и этого ему мало. Обшарил кухонные шкафы, съел подчистую и овсяные хлопья, и лапшу, и муку, и сахар, и все никак не наестся. А больше еды в доме нет, так он и весь сухой корм Одной Собаки съел, ни крошки Одной Собаке не оставил.

Взяла тогда Одна Собака, да и загрызла Хозяина-Обжору.

— Или он, — говорит, — или я.

И надо сказать, ничего вкуснее Хозяина-Обжоры она в жизни не пробовала!


* * *


Днем Линна спит, чтоб проводить с собаками ночи. Ночь для собак — лучшее время: днем им труднее, опасней искать пропитание. Потому-то сейчас, в жарких сумерках следующего вечера, она только-только просыпается на скомканных простынях, в спальне с облупившимися стенами. Небо затянуто густой дымкой, воздух жарок и сыр, как в прачечной. Одевшись, Линна идет мимо Круз-парка к Норд-парку. В руках у нее пакет с буханкой вчерашнего хлеба, дешевым мясом для сандвичей и порцией картошки фри. Жирный запах жареного картофеля щекочет ноздри. Голду любимого блюда больше не достается, если только Линна не сбережет угощение от других собак специально для него.

Поначалу красно-сине-белые сполохи полицейских мигалок впереди, на Масс-стрит, не привлекают ее внимания, однако, подойдя ближе, она видит, что дело не в транспортной пробке. Ни разбитой машины, ни расстроенной студентки, которая рискнула развернуться, чтобы не опоздать на работу, а тут-то ей и въехали в бок. На тротуарах вокруг парка расположилось с полдюжины полицейских машин, и это еще не все, судя по отсветам мигалок других, заслоненных кустами и деревьями. Среди машин, от кучки к кучке, будто сухие листья, на миг подхваченные водоворотом и тут же высвобожденные течением, расхаживают полисмены.

Всем известно, что в Круз-парке полно собак. Согласно передовице в сегодняшнем номере местной газеты, их шестьдесят, или даже семьдесят, и каждая — угроза здоровью и безопасности граждан, но сейчас Линна видит лишь нескольких, и ни одна ей не знакома. Среди них нет ни бывших собак соседей, ни бродяжек из Норд-парка.

Линна приближается к водовороту полисменов; составляющие покидают его, присоединяются к другим группам.

— Круз-парк закрыт, — сообщает Линне оставшийся, высокий молодой человек с короткой военной стрижкой, из-за которой он выглядит старше своих лет.

Нетрудно догадаться: мигалки, машины, желтая лента с надписью «Опасно!» — все это из-за собак. Жалоб от тех, кто живет по соседству с парком — в избытке: перевернутые мусорные баки, помет на тротуарах и даже одно нападение (какой-то прохожий схватил бродячего пса за ошейник, а тот огрызнулся в ответ). Сегодняшняя передовица просто кратко и емко выражает настроения горожан.

Линна вспоминает о Голде, Софи, Хоуп...

— Это же просто собаки.

Полисмену слегка неуютно.

— Парк закрыт до устранения угрозы здоровью и безопасности граждан.

В тоне ответа явственно слышны кавычки, обрамляющие цитату из официального постановления.

— И что же вы собираетесь делать? — спрашивает Линна.

Полисмен несколько успокаивается.

— Пока что — ждем Службу Отлова. Всех отловленных собак отправим в окружное отделение Общества Защиты Животных, они попытаются выявить владельцев, и...

— Владельцев? Которые сами же выставили собак на улицу? — спрашивает Линна. — Вы же понимаете: никто этих собак назад не возьмет.

Спина полисмена вновь каменеет, голос звучит резче:

— Таков порядок. Если Общество Защиты не...

— А у вас есть собака? — перебивает его Линна. — То есть, была, пока все это не началось?

Полисмен, ни слова не говоря, отворачивается и отходит.

Остаток пути до Норд-парка Линна бежит бегом и переходит на неуклюжую рысцу только после того, как в боку начинает нестерпимо колоть. Здесь полицейских машин не видно, но вход перегорожен той же желтой лентой с надписью «Опасно!». Лина идет кругом, ко входу со Второй улицы. Похоже, о дырке в ограде полиции неизвестно.


9. Один Пес встречается с Домашними Псами


Это тот самый пес. Живет он в парке, а кормится при ресторанчиках через улицу. Однажды по пути к ресторанчикам проходит он мимо одного двора и видит за оградой двух псов. Смеются псы над ним.

— Мы, — говорят, — каждый день получаем собачий корм. Спать нас хозяин пускает в кухню, где летом прохладно, а зимой тепло. А ты, чтобы разжиться едой, должен переходить Шестую улицу и можешь попасть под машину, и спать тебе приходится на жаре и холоде.

Ничего не ответил им пес. Добежал до ресторанчиков, съел все тако, картошку фри и котлеты, валявшиеся у мусорного бака, а когда сел у входа, люди наперебой принялись его угощать — один человек даже кусочек курицы на бумажной тарелке перед ним поставил. Наелся пес до отвала и возвращается ко двору: пусть эти двое понюхают, как от него курочкой жареной пахнет!

— Ха на вас, — говорит.

Пошел он обратно в парк и улегся спать на куче сухого мусора под мостом, где сквознячок попрохладнее. А когда наступила ночь, отправился поискать себе парочку, и никто на всем белом свете ему не мешал.


* * *


Помимо всего остального, Перемена, случившаяся с животными — безгласными, неразумными, лишенными воображения, — испытание для нас с вами. Чтобы пройти его, нужно понять и принять одно: их мечты и желания не обязательно должны соответствовать нашим. Многим это не удается. Но и не надо. И, не пройдя его раз, можно попробовать снова. И снова. И наконец-то пройти его.

Да, рабу некуда деться, раб лишен выбора и права голоса, но и его хозяин — тоже. Возможно, те, кому мы причинили боль, простили нас, но откуда нам знать об этом? Можем ли мы доверить им свой дом, свою жизнь, свою душу? До Перемены животные не прощали — чаще всего просто забывали обиду. Однако с Переменой у них появилась память, а обладание памятью требует умения прощать, но как же нам убедиться, что они нас прощают?

А как мы прощаем сами себя? Чаще всего — никак. Чаще всего мы просто делаем вид, будто забыли обо всем, и надеемся, что это станет правдой.


Назавтра в полдень Линна вдруг вскидывается и просыпается: древняя обезьяна внутри заставляет подняться на ноги. Еще не успев окончательно пробудиться, Линна понимает: ее разбудил вовсе не треск заводящегося двигателя за окном. Это был выстрел из дробовика, причем всего в паре кварталов отсюда, а в кого стреляют, догадаться нетрудно.

Кое-как одевшись, Линна бежит к Круз-парку. На этот раз даже в боку не закололо. Полиция, мигалки, лента «Опасно!» — все как вчера, только теперь повсюду вокруг собаки. Не меньше двух десятков псов вытянулись на тротуарах, будто прилегли вздремнуть жарким летним деньком, однако грудные клетки их неподвижны, открытые глаза потускнели от уличной пыли и цветочной пыльцы.

Линна замирает, не в силах выговорить ни слова, но разговоров вокруг и без того достаточно. С самого утра люди из Службы Отлова заглянули в местный «Диллонс», купили там пятьдесят фунтовых пакетов дешевого котлетного фарша, на который как раз была скидка, начинили фарш ядом и разбросали по парку. Вон они, синие полиэтиленовые пакетики — до сих пор валяются повсюду среди собачьих тел.

Умирающие собаки неразговорчивы. Многие вновь перешли на древний язык страданий и боли, невнятно скулят, повизгивают. Люди ходят рядом, достреливают отравленных, тычут шестами в кусты в поисках улизнувших.

Вокруг собрался народ — на машинах, в пикапах, на скутерах и велосипедах, а кое-кто и пешком. Полицейские, оцепившие Круз-парк, просят всех разойтись.

— Риск для здоровья, — говорит один.

— Угроза жизни, — говорит другой.

Но люди не спешат расходиться, ряды их растут, прибывают.

Глаза Линны полны слез. Она моргает, и слезы катятся по щекам, странно холодные, густые.

— Так, значит, поубивать их, и дело с концом? — говорит женщина, стоящая рядом.

Ее щеки тоже мокры от слез, но голос ровен, будто они с Линной беседуют в университетской аудитории. На руках у нее младенец, лицо его прикрыто уголком пеленки, и он всего этого не видит.

— У меня дома три собаки, — продолжает женщина, — и они в жизни никому ничего дурного не сделали. Никакая речь этого не меняет.

— А что, если они изменятся и в другом? — спрашивает Линна. — Что, если попросят настоящей еды, такую же мягкую постель, как ваша, возможности жить собственными мечтами?

— Постараюсь дать им все это, — отвечает женщина, однако все ее внимание приковано к парку, к собакам. — Да как же они могут?!

— Попробуйте им помешать, — откликается Линна и отворачивается.

Губы солены от слез. Казалось бы, слова женщины, тот факт, что не все еще разучились любить животных после того, как они перестали быть бессловесными рабами, должны ее хоть немного утешить, но Линна не чувствует ничего. Совершенно опустошенная, она направляется на север.


10. Одна Собака отправляется в Страну Частей Тела


Это та самая собака. Угодила она под машину. Какая-то часть от нее отлетела и понеслась прочь, в темную-темную трубу. А собака-то не знала, что такое от нее отлетело, и потому бросилась в погоню. Труба длинная, холод в ней такой, что пар из пасти валит. Добралась собака до конца и видит: света вокруг нет, а весь мир пахнет холодным железом. Пошла она по дороге. Холодные машины несутся туда-сюда и даже не тормозят, но ни одна собаку не сбила.

И вот дошла Одна Собака до автомобильной стоянки, а на стоянке нет ничего, кроме собачьих лап. Бегают лапы из угла в угол, но ни увидеть, ни учуять, ни съесть ничего не могут. Видит собака: лапы-то все — не ее, чужие. Пошла она дальше. Вскоре наткнулась на другую стоянку, полную собачьих ушей, и еще одну, битком набитую собачьими задницами, и третью, с собачьими глазами, и четвертую, с собачьими туловищами, но все эти уши, задницы, глаза да туловища — тоже не ее.

Идет собака дальше и видит: на последней стоянке вовсе ничего нет, только запахи — маленькие такие, будто щенята. Чует она: один из этих запашков — ее собственный. Зовет его — он к ней. Вот только как его к телу назад приспособить? Этого собака понять не смогла, а потому просто взяла запашок в зубы и понесла назад, через все стоянки и сквозь трубу.

Однако из трубы ей не выйти — человек там стоит, не пускает. Кладет Одна Собака запашок на землю и говорит:

— Я назад хочу выйти.

— Нельзя, — говорит человек. — Нельзя, пока все части твоего тела на положенных местах не окажутся.

Одной Собаке совсем невдомек, куда этот запашок приспособить. Взяла она запашок в зубы, да как шмыгнет мимо человека, но тот не дремлет, да пинка ей как даст! Тогда спрятала собака запашок под обертку от гамбургера и сделала вид, будто его вовсе здесь нет, но и на эту уловку человек не попался.

Поразмыслила Одна Собака и, наконец, спрашивает:

— Где же этому запашку место?

— У тебя внутри, — отвечает человек.

Одна Собака тут же проглотила запашок. Ясное дело: человек изо всех сил старался домой ее не пустить, только насчет запашка соврать не мог. Зарычала Одна Собака, бросилась мимо него, да так и вернулась в наш мир.


* * *


Перед главным входом в Норд-парк на тротуаре стоят две полицейские машины. Сегодня полиции всюду полно, и поначалу их вид Линну ничуть не удивляет. Однако... ведь они здесь! Возле ее парка! Угрожают ее собакам! Эта мысль — будто пинок в живот, но Линне тут же приходит в голову другая: «Нужно их обойти».

Входов в Норд-парк два, только вторым мало кто пользуется. Войдя внутрь со стороны Второй улицы, Линна идет вперед по узкой грунтовой тропинке.

Тишины в парке не бывает никогда. С юга к нему примыкает оживленная Шестая улица, с севера, запада и востока — река со всеми своими звуками, кусты и деревья шумят на раскаленном ветру, в воздухе зудят тучи насекомых.

Но собаки ведут себя тихо. Линна еще никогда не видела их всех среди бела дня, но сейчас они собрались вместе, невзирая на ранний час. Сидят, молчат, вывалив из пастей длинные языки. Их — сорок, а то и больше. Все невероятно грязны. Длинная шерсть свалялась колтунами, все белые пятна посерели от пыли. Большинство с момента появления в парке заметно отощали. Сидят чинно, мордами к одному из столов, будто публика на концерте струнного квартета, но общее напряжение так велико, что Линна останавливается, замирает на месте.

На столе стоит Голд. В пыли перед ним — две незнакомых Линне собаки: лежат, распластавшись по земле, бока ходят ходуном, языки высунуты, морды в пене. Одна горбится, корчится в судорогах, пускает слюну, ее неудержимо тошнит. У другой сильно расцарапан бок. При свете дня ее кровь алеет так ярко, что больно глазам.

Конечно, Круз-парк оцеплен не так уж плотно. Этим двоим удалось проскользнуть мимо полицейских машин. Та, которую рвет, при смерти.

Собаки разом поворачиваются к Линне. В голове словно бы что-то щелкает, заставляя оскалить зубы и завизжать; волосы на затылке поднимаются дыбом. Обезьяна-предок оглядывается в поисках пути к бегству, но до спасительных деревьев далеко (да и лазать Линна не умеет), до реки и дороги — еще дальше. Она — словно соглядатай в ГУЛаге: убив ее, заключенные почти ничего не теряют.

— Не стоило тебе приходить, — говорит Голд.

— Я пришла сказать... предупредить...

Обезьяна-предок изо всех сил тащит ее прочь, но Линна только беспомощно всхлипывает.

— Мы уже знаем, — говорит «немец», вожак. — Мы уходим отсюда.

Линна мотает головой, безуспешно пытаясь перевести дух.

— Вас убьют. Там, на Шестой — полицейские машины. Как только высунетесь, вас перестреляют. Они вас ждут.

— А здесь оставаться — лучше? — возражает Голд. — Нас убьют и здесь. Не пулей, так мясом с отравой. Мы все понимаем. Вы ведь боитесь, все до одного...

— Я не... — начинает Линна.

Но Голд обрывает ее:

— Мы чуем это. В каждом из вас — даже в тех, кто заботится о нас и приносит еду. Надо уходить.

— Но вас же убьют, — повторяет Линна.

— Может, хоть кому-то удастся спастись.

— Погодите! — говорит Линна. — Может, еще не все потеряно. Я помню кое-какие сказки.

Собачье дыхание в неподвижном воздухе заглушает даже уличный шум.

— У людей свои сказки, — помолчав, говорит Голд. — Зачем нам их слушать?

— Мы сделали из вас то, что хотели. Мы были вашими хозяевами. Теперь вы становитесь теми, кем сами хотите стать. Вы — сами себе хозяева. Но у нас тоже есть сказки, из них мы многому учимся. Будете слушать?

Воздух дрожит, но отчего — от первого ли дуновения ветра, от движения ли псов, понять нелегко.

— Рассказывай свою сказку, — соглашается «немец».

Линна изо всех сил напрягает память, вспоминая недочитанные на втором курсе учебники фольклористики, собирается с мыслями и начинает:

— У нас есть много сказок о Койоте. Задолго до людей здесь жили звери. Койот был одним из них. Много он всякого сделал, много раз попадал в беду. Дурачил всех вокруг.

— Я про койотов знаю, — встревает один из псов. — Когда-то жил там, где они водятся. Бывает, они щенков едят.

— Наверняка, — соглашается Линна. — Койоты едят все, что попадется. Но речь не о каком-то койоте, а о том самом Койоте. Единственном и неповторимом.

Собаки шепчутся меж собой и, наконец, приходят к выводу: «Койот» — то же самое, что «тот самый пес».

— Так вот. Койот притворялся койотихой, чтоб подобраться к другим койотихам и спариться с кем-нибудь. Притворялся мертвым, а когда вороны слетелись к нему, чтобы полакомиться мертвечиной, сцапал их и съел всех до одной! А когда жадный человек забрал всех зверей себе, Койот притворился богачом и освободил их, чтобы дичи хватило на всех. А еще...

Линна умолкает, задумывается, обводит взглядом собак, окруживших ее со всех сторон. Обезьяний страх прошел, исчез без следа: ведь теперь она — сказочница, повелительница дум. Теперь она не сомневается: псы ее не загрызут.

— Да, Койот проделывал все это и многое другое. Наверняка похожие сказки есть и у вас. Так вот, мне пришло в голову, как вас спасти. Кое-кто может погибнуть, но хоть какой-то шанс — лучше, чем никакого.

— С чего бы нам доверять тебе? — подает голос метис лабрадора с пойнтером.

Он всегда относился к Линне с неприязнью, но остальные псы — за нее. Чувствуя это, Линна отвечает:

— Потому что эта хитрость, пожалуй, достойна самого Койота. Давайте, я все объясню.

Мы, люди, немало гордимся собственным разумом, но из-за этого нас только легче одурачить. Например, видя человека на белом пикапе, мы свято верим: перед нами — взаправду тот, кого мы ожидаем увидеть. Поэтому Линна идет в ближайший офис "Ю-Хоул"[4] и берет напрокат пикап до конца дня. Отыскивает в шкафу белую рубашку, которую надевала, работая билетером в концертном зале. Зная, что папка-планшет с распечатками есть символ служебных обязанностей, небрежно швыряет именно такую на приборную доску.

Вскоре ее пикап задним ходом подкатывает к парку со стороны Второй улицы. Собаки выскальзывают наружу сквозь дыру в ограде и забираются в кузов. Самых маленьких, которым самим не допрыгнуть, подсаживает Линна. В кузове псы осторожно укладываются кучей, вплотную друг к дружке. Последние наступают на уши и на хвосты тем, кто забрался прежде, так что без рыка и лязга зубов дело не обходится, но вот наконец-то все улеглись, все могут хоть чуточку дышать, глаза у всех крепко зажмурены.

Пикап с грудой собак в кузове выруливает на Шестую улицу. Здесь Линну останавливают полицейские, и она рассказывает им сказку — совсем короткую. О том, что в последние дни Служба Отлова перегружена вызовами: коровы, забредшие на хайвей; лошади, сломавшие ноги, прыгая через ограждения; да еще эти собаки — дюжины и дюжины собак из Круз-парка. Потому-то Служба отлова и вынуждена арендовать пикапы, где только возможно. Ну, а уничтожение безнадзорных собак из Норд-парка было назначено на сегодняшнее утро.

— На утреннем брифинге об этом ни слова не говорилось, — замечает один из полицейских, тыча черной дубинкой в груду собак.

Тела собак под тычками дубинки безвольны, дряблы, будто размороженное мясо. Несет от них жутко — пожалуй, неопытному наблюдателю не узнать в этой вони запаха псины пополам с дерьмом.

Линна улыбается во все зубы.

— Я возвращаюсь в приют, — говорит она. — Там есть печь для кремации.

С этими словами она машет перед носом полисмена сотовым телефоном (только бы не попросил поговорить с тем, кто на линии: на связи-то никого).

Но люди верят сказкам и тем воплощают их в жизнь. Еще разок ткнув дубинкой груду собачьих тел, полисмен морщит нос и взмахом руки велит Линне следовать дальше.

Парк Клинтон-Лейк огромен. Деревья и непролазные кусты вокруг большого озера; куда ни взгляни — жилья поблизости нет. Линна выскакивает из кабины, опускает задний борт кузова, собаки неловко прыгают вниз, потягиваются, разминая затекшие лапы. Три пса погибли от теплового удара, придавленные телами остальных. Один из них — Голд, но Линна не плачет. Ей с самого начала было ясно: всех не спасти. Большинство уцелели, и этого довольно. И сказки будут продолжать жить: сказку убить нелегко.

С этой минуты собаки могут идти, куда захотят. Так они и делают. Вместе с другими, благодаря хитрости, быстроте или силе сумевшими ускользнуть от людей, они разбегутся по всему Среднему Западу, по всему миру. Кое-кто даже найдет новый дом у людей, которые смогут увидеть в них не рабов, а друзей и тоже станут свободными. И сама Линна вернется домой с дрожащей малюткой Софи и грустной Хоуп.

Некоторым суждено умереть — погибнуть от рук человека, в когтях пум, под колесами машин и даже от клыков других собак. Остальные дадут потомство. Отцами некоторых щенков непременно окажутся койоты. Так, мало-помалу, изменившиеся собаки найдут свое место в изменившемся мире.


Начав подгонять животных под свои нужды, мы относились к ним, будто они — сказки, а мы — их авторы, отчаянно цеплялись за свой воображаемый копирайт, якобы дававший нам право изменять их, продавать и даже уничтожать. Однако не все сказки подвластны людям. И мудрый писатель, и мудрый хозяин собаки смотрят, слушают, учатся и, если что, не стесняются признаться:

— Надо же! Я и не знал!


11. Одна Собака создает мир


Это та самая собака. А случилось все в те времена, когда никакого мира еще не было — только человек да собака. Жили они в доме без единого окна, куда можно бы выглянуть. А еще ни у одной вещи не было запаха. Нужду собака справляла на газету в ванной, но даже после этого в доме не пахло. Ничем. И вкуса у собачьей еды тоже не было. Человек все это нарочно утаивал: знал, что из запахов можно создать вселенную, и не хотел, чтобы Одна Собака ее создала.

Но однажды ночью, во сне, почуяла Одна Собака такую странную штуку, какой ни одна собака в жизни не чуяла — все запахи мира, струящиеся из ее собственного носа! Вытек из носу запах травы — появилась снаружи трава. Вытек из носу запах дерьма — появилось снаружи дерьмо. Так собака и создала целый мир — все, что в нем только есть. А когда вытек из ее носа запах других собак, появились повсюду собаки — большие и малые. Много собак, весь мир заселили!

— Пожалуй, на этом пора и закончить, — сказала собака.

Махнула она хвостом и пошла гулять по миру.


-----

[1] Коу-ривер (англ. Kaw River) – неофициальное прозвище реки Канзас.

[2] «Мэйс» (англ. «Mace») – газ слезоточивого действия, часть нелетального вооружения полиции США.

[3] Инуиты – группа коренных народов Северной Америки, принадлежащая к более многочисленной группе эскимосов.

[4] «Ю-Хоул» (англ. «U-Haul», «Вези сам») – крупная американская компания, сдающая в краткосрочную аренду прицепы, пикапы, грузовики и т. п.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг