Курция Ньюлэнд

Percipi

Мы смотрели это всей страной по вечерам. Между знаменитым шоу «Танцы со звездами» и нашумевшим американским «мылом» «Переулки». Слухи ходили самые невероятные, и когда СМИ пообещали, что в этот вечер «Друг 3000» будет наконец обнародован, об этом говорил весь город. Мы жаждали узнать, что там будет дальше, и поэтому все как один собрались перед экраном, когда на канале «VS» замелькали первые рекламные объявления.

Говорили, что «Друг» был лучшим в своем роде, передовым поколением новой техники. Робототехника сделала последний рывок, взяв немыслимые прежде рубежи, не осталось ничего такого, чего они не могли бы понять, будущее казалось безграничным. Конечно, обычно те, кто получал наибольшую выгоду, в основном были сторонниками «Сенеки». Сотрудники, генеральный директор, мэр. Кое-кто говорил, что человечеству угрожает неминуемая гибель, что игры с Богом приведут к смерти и разрушению, но никто их не слушал. Они ведь были бедняками или религиозными фанатиками, что в нашем городе почти одно и то же. На просвечивающейся тонкой бумаге печатались листовки, которые сообщали о бесчеловечности людей и последних днях бытия. Велись открытые дискуссии, распространялись новости и петиции, но ничто не способно было остановить компанию «Сенека» от запуска «Друга». Они, должно быть, это понимали.

По какой-то причине мы сидели в почти полной темноте, нарушаемой лишь мерцанием экрана видеосистемы, и ждали. На некоторое время экран потух, но мы все еще могли видеть, потому что глаза нашего многострадального робота «1250i» были достаточно яркими и освещали комнату мягким золотистым светом, отчего казалось, будто мы погрузились в мед. Он молча стоял между диваном и стеной лицом к экрану, как и все мы, и тихо гудел. Мы игнорировали этот гул, поглощенные ожиданием основной части шоу, хотя чувствовали нашу коллективную вину даже тогда, — словно укоризненный взгляд сверлил наши спины.

Яркость экрана, ослепляющий свет. Внезапно заиграла поистине божественная музыка. Мы прикрыли глаза руками. Когда свет дошел до такой степени резкости, что мы ощутили его тыльной стороной ладоней, он столь же внезапно погас, сменившись логотипом «Сенеки». Мы обменялись дружескими тычками и опустили руки. Логотип наползал тем временем на изображение зеленой травы, края скалы, синего неба и белых облаков. На экране появилась фигура — мужчина, подбоченившись, стоял у края скалы и смотрел на море. Камера, быстро приближавшаяся с высоты из-за его спины, пролетела чуть выше идеальной травы, увеличила изображение мужчины и, придвинувшись ближе, закружилась, поднялась вверх и зависла в одной точке.

Пронзительно-голубые глаза, высокие скулы, взъерошенные светлые волосы и раздвоенный подбородок. Высокий и худой, в бежевых брюках, голубой рубашке и изящных коричневых туфлях, мужчина был загорелым и неулыбчивым, суровым и симпатичным. Он игнорировал камеру и нас, зрителей, наблюдавших за ним по всей стране, сосредоточившись на какой-то далекой панораме, уставившись в небеса, куда он, возможно, надеялся однажды отправиться. Мы затаили дыхание.

— Добро пожаловать, — сказал женский голос за кадром, — в мир «Сенеки», мир будущего. Добро пожаловать к «Другу 3000».

Мы не могли в это поверить. Мы подались вперед в своих креслах, спрыгнули с дивана, столпились перед экраном. Мужчина положил руки на бедра и поднял подбородок. Божественная музыка достигла крещендо. Мы ахнули, рассмеялись, усомнились.

В кадре возникла голова и плечи Дэниела Миллхаузера, президента компании «Сенека». Мы расслабились. Он никак не может быть «Другом», рассуждали мы, какая ужасная реклама. Просто сбивает с толку. За громкими возгласами возмущения некоторые пытались услышать, о чем говорил президент. Кто-то увеличил громкость. Миллхаузер сидел в строгом кожаном кресле и говорил на камеру. Он, похоже, рассуждал на тему финансового положения компании в мировой экономике, подкрепляя свои рассуждения цифрами, касающимися посредством акций и бумаг. Он толковал о прошлых нововведениях компании, как будто мы их не знали, словно жили на Внешних границах. О начале своей карьеры в качестве производителя калькуляторов и цифровых часов, о том, как его прадед Артур Миллхаузер вручную собирал микросхемы, пока не заработал сумму, достаточную для открытия своего первого магазина. Миллхаузеры-наследники передают бизнес как эстафетную палочку. Настольные компьютеры с зеленым экранным свечением, устройства с потоковой передачей видео, 1000 гигабайт памяти на диске. Отдел робототехники «Сенеки» создавал машины для обслуживания людских нужд — на колесах, на гусеничном ходу, на длинных лапах. Машины, которые, наконец, научились прямохождению, поначалу то и дело останавливавшиеся из-за отсутствия возможности подниматься по лестнице. Но вскоре даже это нововведение стало прошлым веком. Коммуникационный робот «Сенека» (КРС), подлинный венец славы — модели 500, 1000, 1250, 1500, 2000. КРС был обычным явлением в каждой семье, а те, кто не считал денег, покупали несколько экземпляров — одного, чтобы заботиться о детях, другого для себя. Миллхаузер объяснял, что сделало «Друга» таким особенным — эргономичный дизайн. При этих словах президент компании выдавил кривую улыбку. «Более человечный, чем само человечество», — сказал он. Большие интеллектуальные возможности, СНС[1]-8748, запатентованный чип, предназначенный для сопоставления и формулирования культурных различий, чтобы «Друг» мог функционировать в любой точке глобуса от Нью-Йорка до Папуа — Новой Гвинеи. Более сильный и безопасный, более эффективный, умеющий сам себя ремонтировать, с продолжительным сроком службы батареи и коротким временем зарядки. Простота сборки, возможность сборки «Друга» технологом. Со специальным предохранителем от детских шалостей, чтобы малыши не могли приказать «Другу» нанести кому-нибудь вред, а также ругаться. Дополнительные учебные модули продавались в виде загружаемого контента — тысячи предметов для семей, предпочитающих домашнее обучение. «Друг» мог нырнуть на глубину 100 метров, подняться на высоту 15 километров и уже служил нам на космических станциях, спутниках, в сухих доках и на пусковых платформах.

Пока Миллхаузер расхваливал свой чудо-продукт нашим семьям и всей стране, мы сидели, развесив уши. Мы жадно проглатывали каждое слово, когда вдруг камера очень медленно, еле заметно передвинулась вправо, и мы поняли, что голова президента «Сенеки» исчезает из кадра. Мы уже догадались, что Миллхаузер исчезнет с экрана. Камера продолжала двигаться, в первые секунды не показывая ничего, кроме окна с видом на ярко-зеленую траву, голубое небо и... Скалы, той самой скалы! Затем появился край большого, аккуратного стола, блокноты и ручки, кофейная чашка с эмблемой «Манчестер Юнайтед», уголок тонкого жидкокристаллического монитора, табличка с надписью — Дэниел Миллхаузер, президент — и, наконец, сам Миллхаузер, который сидел за столом, чинно сложив руки на столешнице, и непринужденно улыбался.

И мы разом вздрогнули. По всей стране, возможно даже, во всем мире, прошла нервная волна от осознания увиденного. Миллхаузер поднялся на ноги и положил руку на плечо своего двойника. Он улыбнулся «Другу», и «Друг» улыбнулся ему, хотя их было невозможно различить. И хотя оба они выглядели как близнецы-весельчаки, трудно было сказать, что означал столь сомнительный юмор или кто пошутил на самом деле.

Они смотрели прямо в камеру и говорили в один голос:

— «Друг 3000», — повторяли они. — Мир будущего, в эту самую минуту.

Логотип «Сенеки», логотип «Друга 3000», черный экран с белыми буквами: цена, технические характеристики, указанные мелким шрифтом ежемесячные выплаты в размере 15 % годовых. Десять секунд или чуть меньше, и информация исчезла. Мгновение абсолютной темноты. Затем начались «Переулки».

В гостиных, домах, на улицах, в поселках и городах стоял неумолчный гам. Нашумевшее американское «мыло» выбросили из головы, как выбрасывают на свалку использованную батарею. На следующее утро, далеко за пределами кварталов, где располагались выставочные залы «Сенеки», по всему миру выстроились длиннющие очереди, но «Друзей» не было. Генеральный директор «Сенеки», Равиндра Мехта, более привлекательный и обладавший большей квалификацией в области пиара, чем его президент-отшельник, давал телевизионные интервью и выступал на ток-шоу. В интернет-анонсах и на открытиях торговых центров появлялись мужчины на ходулях, одетые в костюмы «Друга», прошло публичное выступление премьер-министра, но никаких признаков самого «Друга» не было. Бесконечно множились всяческие предположения и слухи. Мехта размахивал руками, улыбался безупречно белыми зубами и рассуждал о точной настройке.


* * *


Однажды мы легли спать, а когда наутро проснулись и вышли из теплых коконов наших домов, чтобы отправиться на работу или в школу, все пестрело комбинацией цифр: стены и уличные фонари, дорожные знаки, тротуары и бордюры, рекламные щиты и даже некоторые транспортные средства. Три парных числа. Дата, как мы вскоре поняли. 10.12.84.

В правительственных кругах громогласно возмущались тем, что, в сущности, было вандализмом. «Сенека» утверждала, что не несет ответственности за появление цифр. Мехта снова выступил в прямом эфире, чтобы раскритиковать претензии, предъявленные международной кампанией граффити, одновременно подтвердив, что да, это была официальная дата запуска. «Информация, должно быть, каким-то образом утекла в массы», — улыбнулся он. Мы лишь недоверчиво кивали, слушая такую явную ложь. Мы не ожидали никаких перемен к лучшему, и в этом была проблема. Стало легко игнорировать то, что они делали, притворяться, что это не имеет значения.

Вероятно, везде происходило примерно одно и то же, но в нашем городе «Друг» был единственной темой для разговора. Казалось, он связан с любым мало-мальски заметным событием. Битвой за Пиренейские горы, все такой же нестабильной, сомнительной экономикой, гигантскими расходами и осадками, как в буквальном, так и переносном смыслах, и межпланетными путешествиями. Повышением температуры Земли, безработицей, иммиграцией. Мы бесконечно обсуждали новости и спорили, и вечером наши охрипшие голоса звучали в кафе, барах и ресторанах, в бильярдных, ночных клубах и переулках, на фабриках, игровых площадках и в общественных местах, где собирались взбудораженные люди всех возрастов, с лицами, сияющими от едва сдерживаемой надежды. Это был наш самый счастливый период, мы бесконечно обязаны «Сенеке» за подарок — осуществленную мечту, плод воображения из крови и плоти. О, какой восторг от предоставленного шанса стать надеждой, полученной возможности быть чем-то большим, чем мы являлись сейчас, дара идеализма! В конце концов, это могло изменить все. Программисты канала «VS», как кабельного, так и спутникового, почувствовали этот новый голод, эту нашу надежду, и начали показывать старые фильмы прошлого века и более поздние картины: «Неделя Андроидов», «Вечер ИИ» (искусственного интеллекта) или «Сезон Киборгов». Жажда подобного искусства не отпускала нас до тех пор, пока мы не начали понимать, что многие сюжетные линии имели пессимистический конец, о котором никто не решался даже помыслить, не говоря уже о том, чтобы рассуждать вслух. Ходили шепотки, что вмешалась «Сенека», и никто не мог с уверенностью сказать, что именно произошло, но один за другим тиражи фильмов были отменены, оставив по себе смутное чувство тревоги, которое никто не осмеливался объяснить.


* * *


Прошли месяцы. Рекламы становилось больше, а плакаты и онлайн-ролики стали неизбежным злом. «Сенека» подготовила грандиозное освещение запуска новой модели, транслировавшегося бесплатно по всем каналам. В нем приняли участие известнейшие в мире кинозвезды, модели, певцы, королевские особы, президенты и премьер-министры. Наш город, как и многие другие, устроил уличную трансляцию запуска, проецируемую на побеленную стену. Пришли все. Мы смотрели в прямом эфире репортаж, в котором ведущая Би-би-си Летиция Дейли перенесла нас в центр распределения «Сенеки», чтобы мы могли увидеть тысячи коробок размером с человека. Коробки ползли по конвейерным лентам, напоминающим миниатюрные автомагистрали из какого-то фильма-антиутопии, ожидая загрузки в кузова высокотоннажных тягачей слепыми роботами «двухтысячниками». Мы комментировали ее мягкую, интимную интонацию, открытый взгляд, бледность кожи, метаморфозы, происходившие с ее кокетливой улыбкой. Затем на экране снова возник процесс запуска, знаменитости и музыка, белозубый оскал генерального директора Рави Мехты, и Летиция Дейли была забыта.

Мы предположили, что событие транслируется в дома по всему миру. Что переживаемое нами, отображалось на миллионах экранов, например склад «Сенеки», построенный из гигантских зеркал высотой с лунный шаттл. Коробки с «Друзьями» вывозили через вход «двухтысячники», одетые в униформу цвета хаки. Вот коробки раскрутили, осторожно очистили, как счищают кожуру с неземных плодов, и показался мягкий, полупрозрачный пузырь, в котором над серой гущей проплывали молочно-белые облака. Серая консистенция поражала своей текучестью и вместе с тем была способна удерживать яйцевидную форму. Вся масса дрожала как желе еще до того, как «двухтысячники» выпустили режущие лезвия из кончиков заостренных пальцев. Медицинские работники, находившиеся среди нас — врачи, медсестры, фармацевты, — не могли не заметить, что яйцевидное образование похоже на амниотический мешок[2]. Кое-кто поделился этим наблюдением с соседями. Другие молчали и просто смотрели, как роботы обретают твердую плоть, как растекается желе яичного белка, и вся масса рушится, чтобы явить нашим взорам «Друзей», почти обнаженных, за исключением нижнего белья, скрывающего их интимные части тела. Никто и не подумал спросить, зачем машинам вообще нужны такие органы.

И запросто занималась заря новой эпохи. Премьерное поколение «Друзей» вышло далеко за рамки того, что обещала «Сенека», и в течение первых нескольких недель машины, снующие повсюду, не вызывали удивления. И хотя было трудно управлять ими издалека, особенно когда они пребывали в режиме покоя, вы всегда узнавали роботов, видя их вблизи. Было что-то эдакое в их глазах, выражении лица. Никаких эмоций, никакой жизни, никаких чувств. Словно бы посмотреть на человека, пребывающего в коме. Они были теплыми на ощупь, умели смеяться или плакать, даже кровоточили, получив рану. Но реагировали на мир так, будто невероятно устали, прожив тысячу лет и ни к чему не привязавшись.


* * *


Без проблем, конечно, не обходилось. Как почти во всех новых технологиях, в этой произошел сбой, авария из-за человеческой ошибки. Сбой случился в партии оригинальных изделий, отправленных в Мельбурн, и распространился в Шанхае, Валенсии и Кёльне. Машины неким таинственным образом остановились, и их пришлось изымать из магазинов. В другой партии произошло короткое замыкание, и она загорелась, сровняв с землей здания в Бриджтауне, Мумбаи и округе Ориндж. Владельцы зданий подали на «Сенеку» в суд и вернули огромную сумму, а те, кто был застрахован, потребовали прислать замену. Одного робота приняли за женщину, которая закрутила интрижки с чужим мужем, и застрелили во время ночной прогулки по парку. Жена-мстительница была задержана, а затем освобождена без предъявления обвинений. Хоть машинам и запрещалось наносить вред людям, для нас подобного закона не существовало, и даже если бы он был, мы знали, что его рано или поздно нарушат. Жена вернулась к своему мужу, который спустя пару месяцев принялся за старое. Проследовав за ним до отеля на окраине города, она выбила дверь ногой и расстреляла в упор мужа и его любовницу. Итог — два пожизненных срока.

По большей части жалоб у владельцев «Друга» не имелось. Оригиналы были надежными и сильными, очень умными, и притом послушными. «Друзья» спасали людей от автомобильных аварий, ремонтировали сломанные машины и не давали потенциальным самоубийцам прыгать под колеса поездов. Даже количество жестоких преступлений резко снизилось. Говорили, что по всей стране производительность труда повысилась на 40 %. Дэниел Миллхаузер был удостоен Нобелевской премии. Ходили слухи, что он использовал прибыль компании, чтобы купить 400 акров у Mare Frigoris[3], Моря Холода, в тысячах километров к северу от возможных неприятностей. СМИ заявляли, что он планировал построить базу «Сенека», чтобы усилить борьбу за Марс. Миллхаузер не удостоил их ответом.

Богачи и представители среднего класса упаковывали свои КРС в коробки и в некоторых случаях отправляли их обратно в «Сенеку» или продавали бедным семьям. Мы держали своих роботов в гараже, прямо за капотом нашей машины, рядом с газонокосилкой и покрытым ржавчиной шкафом для инструментов. Через несколько недель мягкое золотистое сияние глаз КРС погасло. Стало обыденностью слышать надрывный вой внутренних механизмов и видеть, как «Друг» шагает, резко вскидывая колени, похожий на большую марионетку, которая могла бы (в нашем воображении) причинить боль людям. На улицах, в парках и торговых центрах стало нормой видеть мужчин и женщин, тянущих «Друзей» на поводке, как собак. Даже те, кто ни в грош не ставил андроидов, умолкали при этом зрелище, прекращая размахивать плакатами и скандировать грозные лозунги. В том, как машины относились к демонстрациям, было нечто едва уловимое, странное, и все это казалось неправильным. Никаких эмоций, и все же, может, какой-то проблеск осознания того, о чем говорят люди, возможно, в определенной мере, — осознания факта, что они находятся за гранью того, что значит быть нами.


* * *


Наш нестабильный мир был разрушен новостями о воздушном нападении на лунную базу. Мы вздохнули с облегчением — слишком уж долго все шло гладко. Сто двадцать семь убитых, тридцать один раненый, без счета — людей, нуждавшихся в пище и оружии. Относительно небольшая группа рабочих, потомки первых лунных шахтеров, в знак протеста против несправедливых условий труда скрылась на темной стороне Луны пять лет назад. В течение последних двадцати четырех месяцев под предводительством женщины, которую власти знали под именем Мика Коул, шахтеры нападали на правительственные объекты, от шахт до кораблей снабжения и систем связи, хотя до сих пор оставался открытым вопрос, против какого именно правительства они борются и каковы требования повстанцев. База на кратере Гоклений служила домом и местом работы землетворцев, ответственных за превращение сурового ландшафта, состоявшего в основном из белых скал и пыли в нечто более однородное и пригодное для проживания. Их защищали два базировавшихся здесь взвода морской пехоты, но многие из шахтеров, незадолго до отправки на Луну, также прошли военно-морскую подготовку и обучали своих сыновей и дочерей. Тот факт, что Мика Коул и ее последователи пережили пять лет постоянной темноты, говорил об их невероятной находчивости. И хотя средства массовой информации этого не признавали, способность к выживанию в адских условиях придавала повстанцам черты настоящих монстров.

Мы наблюдали за происходящим. Кое-кто из нас вступал в активные споры по поводу морального аспекта противостояния. Другие возражали, говоря, что все под контролем. Три недели молчания. Ничего, кроме бесконечных телевизионных сюжетов о завернутых в кровавые тряпки выживших, которых переправляли на Землю, о разрушенной и обстрелянной лунной базе X-2100, похожей на гигантского паука с огромным отверстием в брюшке, через которое бесценный воздух утекал в космос. Непрерывная струя белого пара, точь-в-точь фонтан, бьющий из китового дыхала. Фото Мики Коул, черные глаза и светлые волосы, семизначная цена за поимку преступницы над головой. Язвительное, яростное выражение лица делегата Коалиции, зачитывающего отчет о причиненном ущербе, как будто это хвалебная речь (в некотором роде так они к нему и относились). Прямые репортажи с границы между днем и ночью, Летиция Дейли в громоздком скафандре, еще более мрачная, чем делегат, выступавший перед ней, исследующая тонкую грань, которую до шахтеров никто никогда не осмеливался пересечь — строгий кордон между установленным и непостижимым.

Тишина прервалась поспешным, почти стыдливым объявлением. Были представлены даты запуска «Друзей» второго поколения — последней, значительно улучшенной версии, призванной бороться с лунным терроризмом и отправленной на Луну, чтобы проверить возможность противостояния обученным солдатам-людям. Они будут лететь на ракете три дня и преодолеют около 400 000 километров, чтобы выполнить работу, для которой были созданы. Первые семена скептицизма рассеяли на бороздчатой поверхности.

Ночь за ночью в течение следующих восемнадцати месяцев мы возвращались домой к душераздирающим кадрам войны, смерти и невыразимых зверств. Нам говорили, что в первые дни операции жертвами были люди, террористы. Изувеченные, обуглившиеся конечности. Выжженные обрубки членов, выколотые глаза, зияющие дыры глазниц, разорванные пополам тела, лоснящийся ливер внутренних органов. «Военным друзьям», по неофициальным, просочившимся в прессу сведениям, было поручено восстанавливать мертвых и раненых. Иногда было так же сложно отличить тела друг от друга, как сказать, что в шести метрах находится не человек, а андроид. Военнопленных демонстрировали в виде трофеев из плоти и крови, в то время как сержант морской пехоты с детским лицом давал бесстрастный отчет о происходящем. Враг был достойным противником, сказал он, и они все же гибли. «Друзья» сражались вместе с людьми, выполняя достойную признания работу.

Мы отправляли детей в их комнаты и, ужасаясь, смотрели на экраны сквозь пальцы. Мы сидели так же, как в первые дни войны, испытывая отвращение, но желая узнать подробности. Вскоре мы поняли, что по мере того, как ночи складывались в недели и месяцы, камеры непрерывно следили за странными жертвами и травмами, к которым мы никак не могли привыкнуть.

Однажды нам показали женщину на каталке, сжимающую ногу под коленом. Камера двинулась дальше, наткнулась на какой-то невидимый объект, непреднамеренно скользнула вниз и сняла оторванную ногу. Жесткое, черное мясо — похоже, результат взрыва бомбы. Оторванная ступня, провисшие сухожилия, мышцы и струйки крови, блестящий металл, выступающий из этой плоти.

У нас из головы не выходило то, что люди принялись непрерывно обсуждать после этого случайного образа, ознаменовавшего собой самые монументальные изменения в мировой истории, с тех пор как люди мигрировали из Африки — это был взгляд того ряженого андроида. То, как она смотрела на свою отсутствующую ногу, с недоверием и ужасным сожалением, ее крики боли. Мы не думали, что машины способны что-либо чувствовать — на самом деле, мысленно вернувшись назад, мы были уверены, что Первое поколение не умело чувствовать. Это было что-то новое, что мы вряд ли посмели бы обсуждать. Мы бесцельно бродили по задним дворам и лужайкам перед домами, смотрели из окон и в телескопы на снежно-белый спутник над нашими головами, думая обо всех вещах, которые прежде не знали.

Понеся большие потери, Мика Коул и ее последователи отступили в горы и пещеры темной стороны Луны. Эти огромные, необитаемые территории стали их полем битвы. Потери Коалиции также неуклонно возрастали. Небольшие, трудно отслеживаемые команды отправляли диверсионные группы в правительственные поселения, собирали такие предметы, как электролампы и генераторы, продукты питания, амуницию, оружие и боеприпасы. Сторонники террористов начали строить или покупать свои собственные корабли, хорошо их прятать и взлетать в самых заброшенных местах Земли: пустынях, лесах, джунглях, голых арктических полях. Сначала на космических станциях никто не предпринимал ответных мер. Они не были армией и не имели полномочий убивать. Тысячи кораблей отправлялись на темную сторону Луны, чтобы поддержать террористов. Многие умирали в пути при разных обстоятельствах: корабли взрывались при взлете, люди гибли в чуждой атмосфере, происходили сбои в навигационных системах. Либо натыкались на спутник связи, либо их оборудование загадочным образом ломалось на полпути, а пассажиры замерзали насмерть. Такой корабль становился медленно вращавшимся мавзолеем, застрявшим на холодной орбите. Некоторые из них были слишком быстрыми и разбивались о порошково-серую поверхность. Тем не менее многим удавалось приземлиться. О том, что с ними стало потом, было мало что известно. Предполагалось, что они, должно быть, преуспели, потому что насилие многократно возросло, земные политики начали волноваться, а попытки подавить незначительное восстание, что по подсчетам правительственных аналитиков должно было продлиться не более трех месяцев, стали выглядеть так, будто это вовсе никогда не закончится.


* * *


Никто не знал, как такое могло случиться, но Мика Коул была оживлена. Ходили слухи, что Коалиция получила прядь ее волос, выделила ДНК и заплатила «Сенеке» огромную сумму за разработку клона-андроида, почти такого же, как механический Миллхаузер, обманувший нас несколько месяцев тому назад. Клонированная Мика проникла в горы темной стороны, отправила диверсионные команды на ложные миссии, прекратила раздоры, захватила лидера террористов и привела ее к Коалиции. Предполагалось, что ее вернули на Землю, чтобы представить перед судом, хотя, как и ожидалось, кое-кто говорил, что этого так и не случилось. В сообщениях СМИ утверждалось, что она покончила с собой, отравившись в своей камере.

Новая предводительница террористов, называвшая себя Либерти, отправила цифровое сообщение через перепрограммированного КРС, в котором говорилось, что Коул никогда бы этого не сделала, что ее убили. Они сказали Коалиции, что война не закончится до тех пор, пока каждый из лунных террористов не умрет или они не убьют представителей власти и не перестреляют всех солдат в отместку за Мику. Они назвали свою группировку «Esse est Percepi», что в переводе с латыни: «существовать — значит быть воспринимаемым». Битва продолжается по сей день.

Однако для Коалиции, «Сенеки» и средств массовой информации война закончилась. Они победили. Они проводили пресс-конференции, транслировали онлайн-ролики, даже устраивали уличные вечеринки, чтобы отпраздновать победу. Людей на них было очень мало. Психологические последствия войны, непреднамеренные и неизбежные, заключались в том, что никто не доверял «нечестивой Троице», как их окрестили. Физиологическим последствием было возвращение «Друзей» Второго поколения на Землю, отозвание их из конфликта, в котором, как многие думали, они не должны были участвовать. Общественное мнение осуждало «Друзей». Мы видели, что они могут сделать с человеческим телом, вплоть до мельчайших ужасных подробностей. Мы видели их боль, разочарование и гнев — человеческие недостатки, приведшие к новому всплеску войны. Мы видели, что их сконструировали похожими на людей. Эти мысли не давали нам покоя, но, услышав, что власть использовали для того, чтобы нарушить наш моральный кодекс и отнять человеческие жизни, мы не могли не думать о последствиях. Почти безлюдные уличные вечеринки, длинные столы, забитые едой, гирлянды и воздушные шары, экраны и больше машин, чем людей, на улицах — взрослые, уводящие своих детей от андроидов, не скрывающие искаженных страхом лиц, выступали самой плохой рекламой, которую когда-либо знал мир. Проблема в том, что это был не какой-то неполноценный неодушевленный объект, который можно с легкостью отозвать с полок розничных магазинов. Это были могучие, очень умные существа со шрамами на коже и видением чужой среды в глазах.

«Проблема андроидов», как ее часто называли, обсуждалась во многих кругах, но ни у кого не было полномочий для принятия каких-либо решений. Некоторые правительственные министры проводили кампанию по отказу от «Друзей», но «Сенека», естественно, решительно выступала против этого. Другие говорили, что их следует чем-то занять, дать им подходящую работу. Группы по соблюдению прав человека попали в затруднительное положение: если машины сделаны из плоти и крови, имеют нервы, ДНК и обладают аналитическим мышлением, как можно оправдать их притеснение? Первоначальные протестующие — церковные группы, профсоюзы и активисты «Анти-ИИ» — утроили свое рвение, вновь выйдя на улицы и к зданию парламента. А роботы тем временем просто смотрели на все это, не говоря ни слова. Первое поколение оставалось непостижимым, а вот из уст Второго, вероятно, поступили бы какие-то комментарии, если бы мы могли с ними встретиться.

Ибо они в основном предпочитали ночь. Возможно, чувствовали некую близость к темноте, а может, опасались света. Второе поколение роботов видели редко, они предпочитали оставаться в стороне. Посещали ночные бары, стриптиз-клубы и казино. Спали на пустых складах, расположенных на окраинах городов, в заброшенных домах или каких-то обшарпанных гостиницах, в которых их принимали. Стало очевидно, что никаких условий для их благополучия предусмотрено не было. В конце концов, это были всего лишь машины. Когда они появлялись при дневном свете, частенько произносились речи об их неоценимом военном опыте на митингах по правам человека, где они поддерживали нейтральную, спокойную атмосферу. Они плакали. Немногие из поврежденных машин были отремонтированы должным образом, так как стоимость ремонта сочли слишком значительной, и они демонстрировали полный диапазон своих ужасных повреждений. Тот, кто восстанавливал себя, заменяя свои руки когтями КРС 2000, становился в некотором роде официальным представителем роботов. Одаренный оратор, поведавший миру, что его зовут X, стал своеобразным символом для активистов. Он даже не думал плакать или давить на жалость, говорил, что все, чего он хочет, — это справедливое обращение. Либералы отмечали, что речи X имеют много общего с декларативными заявлениями «Esse est Percepi».

Те из нас, кому случалось оказаться на улице на рассвете, или кто возвращался в это время домой, или те, кто вел ночную жизнь, могли их увидеть. Молчаливые, застывшие группы, сгрудившиеся в самых темных углах, как будто для того, чтобы согреть друг друга: опустив головы, прижавшись телами, иногда переминаясь с ноги на ногу, но большую часть времени стоя неподвижно. В этом замороженном состоянии, которого мы никогда не смогли бы достичь, проходила вся их жизнь. Кто-то из них, мы так и не поняли кто именно, что-то говорил, но голос был всегда один и тот же. Вопрос-ответ, глухое бормотание внутри группы, напоминающее пульсирующий шум мотора на холостом ходу. Мы подошли ближе и увидели, что скопления состоят из одних лишь машин. Голос затих, гул превратился в ничто. Мы попытались заговорить с Первым и Вторым поколением, но добились лишь того, что они ушли, удаляясь кукольным шагом, ровным, почти что человеческим, оставив нас в темноте — выдыхать белые облака пара в опустевшее пространство. Мы испугались.

Когда полиция попыталась разогнать толпу, машины убежали. Изредка их ловили, арестовывали, держали в камерах до утра и затем отпускали. Роботам Первого поколения было предложено подготовить документы и удостоверения личности, в которых подробно описывалось, кто их купил, а Второе поколение, разумеется, никто не хотел приобретать. После нескольких месяцев ареста и избиений один робот из Второго поколения дал сдачи обидчику. Его звали Тит, и он отправил в больницу полицейского. Была по тревоге поднята Национальная гвардия, Тит же ушел в подполье. На канале «VS» появился Равиндра Мехта, призывающий сограждан к спокойствию, а рядом стоял X, заявивший, что мирные машины не станут причинять людям вред. Подогретая этими настроениями Национальная гвардия (может быть, немного более жестко, чем было необходимо) принялась охотиться на Второе поколение. Велись ожесточенные бои. Машины начали врываться в арсеналы, отражать вражеские атаки. Машины уничтожали. Мужчин и женщин уничтожали вместе с их семьями. Тит тоже был уничтожен. Национальная гвардия призывала к спокойствию, а машины продолжали сражение. Велось наблюдение за большими скоплениями андроидов, которые собирались сотнями, тысячами. Однажды роботы Первого поколения исчезли и вернулись, не объясняя, где они были и что делали. По контрасту с нашим истерическим настроем они были спокойны и невозмутимы. На следующую ночь они снова исчезли, теперь уже навсегда.

В конце концов машины оставили неразборчивое сообщение, очень похожее на трафаретные цифры «Сенеки», которые мы едва помнили. Как и те знаковые для человечества числа, они появились повсюду в течение одной ночи. На наших стенах и домах, в торговых центрах и парках. Никто не знал, что это значит, даже Рави Мехта был ошеломлен. Это даже не было словом, обычный символ:

@

Наши правительства объявили военное положение, но было слишком поздно. Армия наводнила наши города и поселки. А в 9 часов вечера, как для людей, так и для машин, был введен комендантский час. По главным улицам грохотали танки и бронетранспортеры, но машины исчезли. Мы следили за сообщениями СМИ, моля бога хоть о каких-то конкретных шагах. Сторонники прав человека обратились к нашим правительствам с мирной стратегией выхода из тупика, но их усилиям помешало исчезновение Х с его последователями. Дэниел Миллхаузер выступил с пятнадцатиминутной речью, в которой сетовал на произошедшее, сказав нам, что «Сенека» сделает все возможное для поддержания мира, для прекращения конфликта людей и машин. Нам показалось, что он, скорее, обращается к самому себе, а не призывает нас к спокойствию, хотя вскоре мы узнали, что он отсиживался на своей многофункциональной лунной базе, вдали от земных бед. Однако лунная война была все столь же горькой и холодной, как солнечные ветры.

Армейские разведчики получили разведсводку о необычайной активности роботов в сельской местности — около 10 000 машин разбили лагерь в заброшенном военном бункере. Они бомбили их. Тысячи машин были уничтожены. Андроиды назвали это «Резней Ланкомб». Они выждали семь дней, и под покровом ночи атаковали.

Мы почувствовали, как от взрыва бомб содрогнулась земля, и увидели яркий свет в темном небе. В течение дня мы пытались кое-как заниматься своими делами, пугливо перебегая с места на место, как мыши. Армия уверяла нас, что все под контролем, но изображения на экране доказывали обратное. Они несли тяжелые потери, список умерших и раненых постоянно увеличивался. В некоторых странах, слишком бедных, чтобы иметь настоящую высокотехнологичную армию, люди были вынуждены бежать, предоставляя машинам преимущество. На пиратских каналах мы видели, как они заполоняли улицы и дома, создавали лагеря и укрепляли дороги автомобилями, танками и мешками с песком. В нашем городе люди просыпались от странных звуков, блуждали по замершему в испуге дому с оружием в руках и видели в окно роботов, вытаскивающих вещи (в основном, из гаражей и мастерских). Заметив нас, они брались за оружие и скрывались в ночи. Магазины были наиболее легкой добычей. Способность машин оставаться незаметными вошла в поговорку. Мы начали перезагружать наших КРС, пытаясь использовать их в качестве охранников, и хотя толку от них было немного, они вселяли в нас ощущение безопасности.

Охранник склада бытовых приспособлений ночью помешал банде машин. Он открыл по грабителям огонь и был убит. Через два дня убили мужчину, который обнаружил двух роботов, грабивших его дом. Его выжившая жена утверждала, что подверглась изнасилованию. Она сказала, что машины насмехались над ней. Им не нужно было копировать людей — они просто хотели это ощутить. Она слышала, как они обсуждали свое разочарование в X и его «правилах», оправдывая свое преступление как законное представление того, что требовали машины, истинный смысл символа @.

Анархия.

Мы, люди, как один поднялись на брошенный нам вызов. Разумеется, мы были разрознены и охвачены горем. Армия, отправленная для нашей защиты, была сомнительной, варварской бандой. Мы взяли дело в свои руки. Многие из нас не соглашались с такой стратегией, напоминая, что машины рассматривали нас в качестве мишеней, не выражая ни малейшего сожаления по поводу убийств или издевательств над обычными людьми, за исключением X, теперь известного как Хавьер, который постоянно посылал журналистам вселяющие тревогу записи. Некоторые утверждали, что его соболезнования кажутся пустыми и неискренними. Их голоса заглушались теми, кто говорил, что машины просто делают то, что не так давно делали с ними. Как им было реагировать? Их жизням, если их так можно было назвать, угрожали. Мы баррикадировали двери и окна, устанавливали на КРС военные программы, покупали, доставали и обменивались оружием и боеприпасами.

На национальном канале «VS» часами болтали отчаянные глупцы, хваставшиеся тем, что они будут делать, если машины заберутся в их дома. Они обычно скрывали лицо под масками, вздымали оружие над головами как флаги победы, словно бы война уже закончилась. Те, кто скрывал свои эмоции, предпочитали плакать по ночам, под аккомпанемент далеких взрывов и свиста пуль. Мы знали, что нам нужно делать, какова настоящая цена выживания. Мы выходили из домов в поисках известных лишь по слухам лагерей андроидов, повстанцев, если угодно. Пересекали поля, прочесывали леса и заброшенные промышленные зоны, размахивая белыми флагами, даже когда на наших улицах стали появляться первые трупы. Сообщения от наших правительств и «Сенеки» приходили все реже и в конечном итоге совсем прекратились. Мы лили слезы дни и ночи, потому что безрассудные храбрецы умирали сотнями и тысячами.

Мы не можем сказать с точностью, что произошло в этих лагерях. Достаточно того, что они приняли нашу солидарность. И хотя этот отчет служит записью произошедших событий и более-менее точным описанием принятой нами позиции, теоретически мы все еще находимся в состоянии войны, поэтому опускаем подробности. Да будет известно любому, прочитавшему эти строки, что мы гордимся тем, что стояли на стороне угнетенных в дни революции, но ни в коей мере не стремимся очернять людей или машины, выступавшие против нас. Любые потерянные жизни достойны скорби. Жертвы — это неотъемлемая часть любой революции, а без кровопролития ее и быть не может.

До дня освобождения парящие в облаках шаттлы стали обычным явлением, как и звук работы тяжелой артиллерии. Билеты стоили слишком дорого. Многие поступали так, как борцы за лунную свободу — покупали или открывали собственное дело. Необходимых материалов не хватало. Люди, владевшие кораблями, расставались с ними весьма неохотно. Как и ожидалось, люди продолжали сражаться.

В ту последнюю ночь небо загорелось так ярко, будто солнце передумало садиться и вновь вернулось на место. Такая вот обманка: мы-то думали, что стали свидетелями преждевременного рассвета, но свет исходил с запада. Он горел часами, разлившись на горизонте красно-оранжевым заревом. И вот на улицы вышли солдаты, мирные жители и роботы. До самого (настоящего) рассвета более темная сторона неба мерцала слепящими проблесками поспешных взлетов. И когда над горизонтом поднялось искрящееся солнце, нашу работу сопровождала боль от бессильного гнева, рев ракет и двигателей и дребезжание стекол в окнах.

Мы прибыли днем, пробираясь сквозь мусор и свежие собачьи экскременты. Тысячи роботов Первого и Второго поколений, больше, чем кто-либо видел — и мы, вооруженные люди, шедшие с ними бок о бок. Люди бежали прочь и косили всех без разбора. Пожилые женщины с подгибающимися от усталости ногами прижимали к груди крошечных младенцев, пытаясь защитить их от стрельбы. С тем фальшивым рассветом правила изменились. Они бежали от суровой правды, переполненные инстинктом самосохранения, приведшим к мерзким поступкам, которые мы никогда и представить себе не могли, не говоря уже о том, чтобы стать этому свидетелями. Мужья толкали жен на линию огня, обрекая их на смерть. Вчерашние друзья забирали оружие у более слабых, рылись в карманах мертвецов в поисках боеприпасов, денег, еды — всего, что им могло понадобиться. Ужасы, которые мы видели воочию, подпитывали нашу мотивацию, впивались в наши глаза, пока выражения наших лиц не стали столь же стоическими, как у роботов Первого поколения. И все же мы были более живыми, чем когда-либо прежде. Они входили в коллекторы и подземные туннели, военные бункеры и системы технического обслуживания. Мы следовали за ними, пытаясь замедлить вибрацию наших тел, чтобы получить возможность стать машинами — такими же как те, с кем мы сражались рука об руку.


-----

[1] Спутниковая навигационная система.

[2] Одна из зародышевых оболочек у эмбрионов пресмыкающихся, птиц, млекопитающих. В процессе эволюции амнион возник для защиты эмбрионов от высыхания при развитии организма вне водной среды.

[3] Лунное Море, расположенное к северу от Моря Дождей и тянущееся до северной оконечности Моря Ясности.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг