Майк Гелприн, Елена Щетинина

Звериное слово

Ликха решилась на побег на закате, через полчаса после того, как дуэнья усадила её в ванну. Ванну Ликха ненавидела. И тряпки, в которые её упорно обряжали все эти годы. И дуэнью, жирную бабищу с завитыми седыми лохмами и обвисшими едва ли не до пупа грудями. И прочих обитателей крепости, надменных, самодовольных имперцев. И их изнеженных, раскормленных баб. И в особенности распорядок дня: всё заранее известно, всё по часам — подъём, завтрак, рукоделие, обед, прогулка, вновь рукоделие, ванна, сон. Таковы были имперские правила. Каждодневные и ненавистные, но обязательные. Правила Ликху приучили соблюдать ещё в далеком детстве мамки и бабки.

Дуэнья то и дело маячила в дверях выложенной мрамором банной комнаты. Нагло ощупывала Ликху сальным взглядом, ухмылялась, облизывала влажные толстые губы.

— Пусть сладенькая дикарочка промоет все свои складочки, — гнусавила дуэнья, едва различимая в поднимающихся от печи облаках пара. — Хорошая девочка должна быть чистенькой и приятно пахнуть.

Ликха вежливо скалилась в ответ, едва сдерживаясь, чтобы не метнуться к жирной гадине и не перехватить ей зубами горло. Верно пророчил бородатый имперский воин, который десять лет назад притащил Ликху в крепость на аркане.

— Из кутёнка вырастет волкарица, — сказал тогда бородач и с размаху швырнул малолетнюю пленницу под ноги стражникам. — Пушистой китхи из неё никогда не выйдет, попомните мои слова.

Старший стражник пожал плечами, ухватил Ликху за шкирку и потащил за собой, будто мешок с отрубями. Слова, которые бородатый велел попомнить, стражник наверняка пропустил мимо ушей. Но не Ликха.

Её оставили в живых лишь потому, что она была ещё кутёнком, несмышлёной безобидной сучкой-щенком. Остальных женщин умертвили у неё на глазах — деловито и бесстрастно зарезали, затем столкнули в пропасть тела. Над Ликхой ражий кряжистый имперец тоже занёс уже было клинок, но бородач вывернулся у него из-за спины и перехватил руку на замахе.

— Наместник велел доставить в крепость девку для услад и забав, — буркнул бородач. — Эта вроде из себя ничего. Пускай живёт.

До возраста, пригодного для услад и забав, Ликхе оставалось сейчас всего чуть. Но дожидаться наступления этого возраста она не собиралась. Волкарицы в неволе не живут. Она либо вырвется из крепостной клетки, либо подохнет.

Ликха повернула тугой бронзовый рычаг и подставила ладонь под горячую струю. Ванна была первым, с чем она познакомилась здесь десять лет назад. Тогда её, кусающуюся и царапающуюся, завернули в грубую холстину и бросили прямо в воду. Не такую горячую, как сейчас, лишь слегка тёплую. Ликха чудом выпуталась из мгновенно набрякшей и ставшей тяжелой ткани, вынырнула, отфыркалась, рванулась прочь, но грубые жёсткие руки швырнули её обратно. Затем вода стала теплее. Ещё теплее. Ещё. Ликха не успевала понять, что происходит — три пары рук ворочали её, намыливали, натирали до крови жесткой щеткой, смывали пену и грязь и намыливали опять. Это было отвратительно и ужасно. Сейчас ужаса она уже не испытывала, но отвращение осталось. Даже после десятка лет, прожитых бок о бок с имперцами. Сначала забавным домашним зверьком, потом всё менее забавным, но привычным и милым.

Ликха хлопнула рукой по воде. Вверх взмыл фонтанчик брызг.

— Дикарочка забавляется? — сипло осведомилась дуэнья.

Ликха снова оскалилась и показала теперь уже невидимой за струями пара бабище похабный жест. Затем потянула к себе тунику и один за другим выудила из её складок полтора десятка плоских камней. Ликха собирала их не один месяц, таясь, озираясь, следя, чтобы никто не заметил, как она умелым пинком подбрасывает камень в воздух, ловит на лету и прячет под подол. Как же она ненавидела эти бабские тряпки! Наброшенные на плечи шитые золотой вязью простыни — хламиды, под которыми гулял ветер. То ли дело штаны и рубахи из козьей шерсти, что носили воительницы в племени. Удобные, тёплые, не сковывающие движений.

Ликха вновь похлопала ладонью по воде и пару раз звучно шлёпнула по скользкому мрамору. Затем быстро расставила камни, опутала выдернутой из рукава нитью. Достаточно будет лишь подтолкнуть первый, и они начнут медленно соскальзывать, громко плюхаясь в воду. Дуэнья не сразу поймет, что эти звуки производит не плещущаяся Ликха. А когда спохватится, будет уже поздно. Пока оповестит стражу, пока вышлют погоню, пока та в темноте отыщет след...

Расставив камни, Ликха на цыпочках подкралась к дальней торцевой стене. В неё на высоте в два человеческих роста было врезано узкое и скошенное наружу отверстие для проветривания. Вечер за вечером, принимая постылые ванны, Ликха обследовала это отверстие. Научилась бесшумно подпрыгивать и цепляться за край кончиками пальцев, подтягиваться на руках и протискиваться в щель. Свобода была так близка — рукой подать, но Ликха не торопилась. У неё был шанс, всего один, другого ей не дадут. Потерять этот шанс означало потерять навсегда свободу. А значит, и жизнь. Десять лет Ликха терпеливо ждала своего шанса. Сегодня её день настал.

Она проделала привычный, выученный за сотни тренировок набор движений. Подпрыгнула, подтянулась, втиснулась, огляделась. Примыкающий к крепостной стене двор был пуст. Лишь откуда-то издалека доносились едва слышные голоса и смешки занятых болтовнёй стражников.

Ликха соскользнула вниз, метнулась к камням, в последний раз оценила правильность их расстановки и заранее рассчитанным движением толкнула первый. Камень качнулся и стал медленно, словно неохотно, валиться в воду.

Ликха услышала его плеск, когда уже подтягивалась к врезанному в стену отверстию. Она резко, отчаянно вонзилась в него, протиснулась, выбросилась во двор, перекатами его одолела и замахнула на крепостную стену между зубцами. Цепляясь за каменную кладку ногтями, в кровь обдирая руки, плечи, коленки, стала спускаться. На полпути сорвалась и, сложившись в комок, полетела вниз. Грянулась оземь, покатилась по склону. Больно было неимоверно, но Ликха сумела подавить крик и даже не застонать. Она с ходу вмазалась в древесный ствол, но лишь клацнула зубами и больше не издала ни звука. Кое-как поднялась на ноги, шатнулась, но устояла. Превозмогая разламывающую рёбра боль, потрусила в лес. На свободу. Полчаса спустя она отыскала в темноте вепревую тропу, встала на неё и, надрывая жилы, ни на мгновение не останавливаясь, помчалась на север.


* * *


— Подъём! Вставай, др-ряхлая немощь! Подъём, я сказал! Стар-рый дур-рак.

Лейвез разлепил веки, рывком сел на постели. Птица-пересмех враз деликатно смолкла и принялась чистить перья крючковатым клювом.

— Сам ты дур-рак, — передразнил птицу Лейвез.

Он резко, совсем не по-стариковски, поднялся на ноги. За неполную минуту оделся. Выдернул из-под подушки и подвесил к поясу жалованный покойным императором кинжал с украшенной драгоценными каменьями рукоятью, с которым не расставался, даже укладываясь на ночлег. Пружинисто ступая, будто по-прежнему был юным панцирником-новобранцем, а не разменявшим седьмой десяток отставным тортильером, зашагал к дверям.

— Хор-роший денёк будет, — напутствовала Лейвеза птица-пересмех. — Слава импер-ратору!

Нынешний сопляк-император заслуживал не славы, а повешения, но старый тортильер спорить не стал. Птица принадлежала ещё его покойному деду, прошла через десятки походов и сражений, а потому имела право на собственное мнение.

Лейвез ступил через порог спальни в гостиную, привычно поморщился при виде обветшалых, давно не белённых стен. Прислуги он не держал — скудных средств едва хватало, чтобы не протянуть ноги самому, так что приводить в порядок жилище было некому. Да и незачем: дочерей у вдового тортильера не было, а оба сына не вернулись из похода против островных варваров, который молодой император сдуру затеял пять лет назад.

Лейвез скрежетнул зубами от злости, как бывало всякий раз, стоило вспомнить ту безрассудную авантюру. Архипелаг лежал в сотне дней морского пути от южного побережья. Решение отправить туда тортилью в сезон штормов было безумством. Но сопляк жаждал славы, ему непременно нужно было совершить нечто, от чего отказался десяток предшественников. До островов панцирники не добрались, назад вернулся хорошо если каждый четвёртый, остальных поглотила пучина.

Старик выбрался на крыльцо, с минуту постоял недвижно, глубоко втягивая в себя свежий, хранящий ещё ночную прохладу воздух. Солнце уже выглядывало одним глазком из-за горной гряды, стремительно слабели утренние сумерки, во дворе тянула вверх стебли буйная некошеная сорняк-трава.

Лейвез окинул привычным взглядом окрестности. Засеянную кормовыми растениями равнину, с юга упирающуюся в побережье и обрывающуюся у горных подножий с севера, востока и запада. Полтора десятка невысоких прибрежных холмов. Лепящиеся к их склонам жилища, пожалованные покойным императором особо отличившимся в сражениях ветеранам — панцирникам, тортерам и тортильерам. Некогда жилища именовались виллами, но сейчас назвать так обветшалые, с прохудившимися стенами и крышами постройки не поворачивался язык. Со сменой императорской власти о ветеранах забыли. Казна отказала в выплате содержания. Добрая треть стариков уже перемерла. Остальные доживали свой срок и до сих пор не протянули ноги с голоду лишь потому, что выручал питомник.

Лейвез спустился с крыльца и зашагал к питомнику вниз по склону, по пути приветствуя приложенной к сердцу ладонью спешащих туда же, куда и он, ветеранов.

Ночная смена уже закончила труды — четыре десятка стариков ждали у массивных ворот, врезанных в высоченный, в три человеческих роста, частокол. Мрачные, немногословные, неприхотливые. Отчаянно храбрые, бывалые, видавшие виды воины. Уволенные в отставку и забытые за ненадобностью.


* * *


Поселение догорало. Проложенные паклей и политые огненной водой, постройки запылали быстро, будто пламя таилось где-то внутри них и только и ждало, когда его освободят.

Ликха сидела поодаль, на пригорке, у тлеющего бревна, под кору которого запихала несколько клубней потата. Она уже очистила копье от крови и теперь отдыхала, рассеянно давя на себе блох.

Воительницы бродили по пепелищу, методично добивая раненых. В первую очередь мужланов — увечные мужланы были ни на что не пригодны, только зря жрали мясо да выли по ночам от боли и тоски. То ли дело те, кого сами женщины выхолостили или лишили конечностей. Такие знали, что это может быть только началом, и готовы были на все, лишь бы от тела не отсекли новый кусок.

Риина-дубинщица ловко дробила черепа утыканной острыми камнями палицей. Ликха слышала, как она заливисто смеялась и предлагала товаркам пари, что разобьет очередную башку с первого удара. На пари никто не соглашался — слишком хорошо знали Риину. Она гордо хмыкала, раздувала ноздри и шагала дальше, по пути пиная ногами мертвецов.

Дайна-лучница тащила за собой истошно орущую, упирающуюся бабу. На щеке Дайны алели три свежих царапины — явно не боевые ранения. Ликха понимающе хмыкнула: Дайна, как обычно, пыталась зазвать бабу в племя. Жестами тщилась растолковать, чем женщины отличаются от баб. Имперка, как обычно, не понимала.

Женщины-воительницы были единственно стоящими созданиями в этом мире. Лучшими из всех существ, порождённых на свет. Их предназначением было бесстрашно драться, воевать и гибнуть в сражениях.

Хилые, не способные держать оружие бабы были разве что ходячими утробами для вынашивания потомства. Их презирали и терпели лишь потому, что племя нуждалось в новых воительницах. Обращались, правда, с бабами намного лучше, чем с мерзкими вонючими мужланами, не достойными жить на воле. Мужланов держали лишь для осеменения или развлечения юных воительниц, отрабатывающих на них боевые навыки.

Редко какая из пленных баб прислушивалась к Дайне и примыкала к племени. И ни одна не задерживалась дольше чем на год-другой: помирали от болезней, гибли родами или просто сбегали. Их никто не держал: в племени каждая выбирала свой путь. Выбор, впрочем, был невелик — стать воительницей или же подстилкой для осеменителей. Иногда кости беглянок, выбеленные ветром и дождями, находили годы спустя во время очередного похода. Их даже не хоронили — покоиться в земле достойны были только женщины. Дохлые мужланы и бабы годились разве что в пищу падальщикам и мясным червям.

Дайна наконец потеряла терпение. Она подтащила истошно верещащую бабу к высохшему, скрюченному деревцу, зло вытерла кровь с ранок на лице и выдернула из-за пазухи нож. Женщины замерли. Даже Риина-дубинщица перестала показывать остальным своё мастерство, и, опёршись на палицу, принялась наблюдать, как Дайна вспарывает воющей бабе брюхо. Внутренности вывалились наружу. Дайна наскоро смастерила из них петлю и повесила издыхающую бабу на сизых, скользких кишках.

Ликха вздохнула и легла на спину, устремив взгляд в небо, по которому медленно плыли пухлые, как имперские подушки, облака. Стать в племени своей ей так и не удалось. Несмотря на то, что она быстро выучилась всему необходимому. Управляться с луком и копьём, читать следы, отличать ядовитые травы от съедобных, печь в горячем песке саранчу и вялить мясо, заплетя нарезанные ломти в собственные волосы.

Она пробиралась на север долгие месяцы, днями хоронясь в лесных буреломах и звериных норах и передвигаясь исключительно по ночам. Несколько раз чудом избежала поимки. Едва не утонула, переплывая бурную реку, едва не подохла от укуса ядовитой гады. И наконец добралась. Узнали её сразу — по метке вокруг пупа, выколотой при рождении сдобренной соком синявки иглой. Это был племенной знак, который раз в год менялся и по которому определяли возраст каждой соплеменницы, а значит, и время, когда ей можно впервые лечь под осеменителя, если выберет для себя путь бабы. Воительницы не рожали — часть из них была бесплодна, другая лишала себя плодородия, сызмальства вводя в лоно стебли погибель-травы.

Ликхе метка, как выяснилось, оказалась ни к чему. Повитухи осмотрели её со всех сторон, ощупали, засунули пальцы в лоно, посовещались, мотая взлохмаченными седыми головами, и вынесли вердикт: пустышка. Это было славно и правильно. Не для того Ликха бежала из имперского плена, чтобы ложиться под мужланов и ходить вечно брюхатой. Ей предназначено было стать воительницей, и она ею стала, одной из лучших. И тем не менее не стала своей. Прожитые в неволе годы не прошли даром. Что-то осталось в Ликхе от этих лет, что-то чужеродное, немощное, слабое, и соплеменницы это чуяли.

Повитухи говорили, что раньше, очень давно, в племени рожали все женщины. Но потом духи смилостивились. Самым сильным они подарили бесплодие, прочим — искусство плодородие в себе умертвлять. Приплода хватало и от баб. Правда, младенцев-мужланов убивали сразу. Выкармливать их, не зная, выйдет из младенца сильный, с мощным торсом, толстыми ногами и твёрдым стержнем мужлан или хилый немощный задохлик, смысла не было. В приграничных поселениях осеменителей хватало с лихвой.

Неподалёку от Ликхи раздался топот, в нос шибанули пыль и гарь. Она приподнялась, опираясь на локтях, недовольно морщась и чихая. Три копейщицы гнали перед собой стадо мужланов Покрытые кровавой коркой и копотью, те шли, пошатываясь, еле перебирая заплетающимися ногами. Не от слабости — от позора, стыда и предчувствия скорбной участи — такие вещи Ликха умела определять чутьём.

Часть мужланов, самых крепких, с полными ядрами и внушительными стержнями, пустят на осеменение. Оставшихся выхолостят и заставят работать. Провинившимся наказание будет одно — за каждый проступок виноватого лишат куска тела, и так будет, пока не добьются полной покорности. Мужланам это не особо повредит — в конце концов, осеменять баб можно без рук и ног, а таскать тяжести — без языка и глаз. Если издохнут — не беда, вокруг стоянок племени всегда много голодных падальшиков.

Ликха проводила взглядом пленных и снова перевернулась на спину. Задумываться о привычных вещах ей почему-то было тягостно. Расправа над пленными не дарила радости, а вызывала скорее брезгливость. Ликха так и не рассказала соплеменницам о своей жизни в имперском плену. И потому, что не могла подобрать правильных слов, и оттого, что побаивалась говорить откровенно. К примеру, о том, что мужланы бывают не только вонючие и трусливые, а есть среди них сильные и отважные — точь-в-точь как лучшие из воительниц. Или о том, что не обязательно страшиться дикого зверья и истреб-лять его. Что с лютым зверем можно дружить, и он будет служить тебе верой и правдой, надо только знать, как правильно с ним обращаться. А ещё о том, что сгинуть в бою зачастую бывает не почётно, а попросту глупо.

Огонь, кровь и смерть, и опять огонь, кровь и смерть, и снова. Воевать было необходимо, потому что тех, кто не воевал, неминуемо порабощали. На том стоял мир. На том ли?.. Лесной пожар уничтожают встречным огнём, и останется лишь мёртвое пепелище. Вышедшее на войну грозное племя встречают другой силой, и тогда...

— Йиииихак! — протяжный крик кликальщицы выбил Ликху из раздумий. — Йиииихакка!

Это был знак ко всеобщему сбору. Воительницам, пьяным от битвы, победы, смертей и крови, пора было возвращаться в родные края.


* * *


В отличие от людей питомцы недостатка в уходе не знали. Ни исполинские, свирепые и норовистые боевые панцеры, ни покладистые и послушные ездовые, ни те, которые плохо поддавались дрессуре и потому откармливались на убой.

Старый Лейвез отпер первый вольер, ступил вовнутрь. Дремавший в дальнем углу исполинский секач поднялся на колоннообразных лапах ему навстречу. Выпростал наружу страшную, кожистую и зубастую морду. Лейвез шагнул к нему, протянул сладкий, сочный корнеплод. Секач осторожно слизал угощение с ладони, мгновенно его разгрыз и проглотил. Благодарно потёрся уродливой башкой о стариковское плечо. Лейвез в ответ дружески похлопал его по панцирю. Опростал в кормушку заплечную торбу, поставил рядом ведро с водой, выбрался из вольера наружу и шагнул к следующему.

После кормёжки питомцев предстояло вывести и до обеда нещадно гонять, отрабатывая и закрепляя ходовые и боевые навыки. Потом развести по вольерам, тех, кому настала пора, отправить на случку, позаботиться о кладках, принять вылупившихся на свет из яиц новорождённых. Забот в питомнике старикам хватало с лихвой — трудиться без роздыха предстояло до самого заката.

— Тортильер!

Лейвез обернулся на голос. Звал однорукий Баос, панцирник, ходивший под его началом в десяток походов: против западных поморов, восточных кочевников-бедуинов, северных варварок. Потерявший руку в битве с горными дикарками — не знающими и не дающими пощады воительницами. Мускулистыми, ловкими, бесстрашными и предельно жестокими.

— Слушаю твои слова, — традиционной фразой отозвался Лейвез.

— Тортильер, к тебе конный из столицы, с посланием.

Лейвез от неожиданности сморгнул. Столичные посланцы вот уже пять лет как его не жаловали, если, конечно, не брать в расчёт прижимистых торговцев, скупающих на перепродажу питомцев и то и дело норовящих обсчитать продавца.

Конный из столицы ждал тортильера у ворот. Лейвез вскрыл пакет, пробежал глазами выведенные ровным, убористым почерком строки. При виде императорской подписи понизу скривил губы. В послании тортильеру Лейвезу предлагалось выехать в столицу немедленно.

— Передай его императорскому величеству, — бесстрастным голосом проговорил тортильер, — что я принять его приглашение не могу.

Гонец, не слезая с седла, фыркнул.

— Ты не в своём уме, старик? — осведомился он заносчиво. — Это не приглашение, это приказ! Император желает видеть тебя по делу, не терпящему отлагательств. Он оказывает тебе честь, призывая к себе.

— Вот как? А если я откажусь от такой чести?

— Тогда тебя доставят в императорский дворец силой.

Старый тортильер презрительно хмыкнул.

— Это не слишком легко проделать. Закончим, пожалуй. Скажешь его величеству, что видеть его я не желаю.

Он развернулся к посланцу спиной и зашагал к питомнику.

— Постой, тортильер. — Заносчивости в голосе пришлого больше не было. — Да постой же, прошу тебя! Выслушай меня. Пожалуйста! Это важно, неимоверно важно, поверь.

Лейвез остановился, развернулся на месте.

— Слушаю твои слова.

— На севере беда, тортильер. Варварские племена смяли пограничные заслоны и вторглись в наши пределы. Штурмом взяли два северных города.

С полминуты Лейвез молчал, пытаясь осмыслить сказанное.

— Ты лжёшь, — бросил он наконец. — Северная тортилья не допустила бы этого.

— Я говорю правду. — На этот раз в голосе посланца явственно звучали горечь и печаль. — Я попросту не успел сказать тебе главного. Тортильер Ридрис бросил против варваров северную тортилью — все четыре клина.

— Четыре? — Лейвез решил, что ослышался. — В северной тортилье всегда было два десятка панцерных клиньев.

— Так было когда-то. Тортильерия понесла большие потери в походе к Южному Архипелагу. Его величество решил не возобновлять её численность. Императорская казна пуста, а разведение и содержание панцеров слишком расточительно. Поскольку завоевательных кампаний более не предвидится, траты на армию значительно сокращены, и в основном за счёт расходов на наиболее дорогостоящую её часть.

Усилием воли тортильер сдержал гнев.

— Пусть так, — сказал он бесстрастно. — Четыре клина всё ещё достаточно, чтобы одолеть многотысячную варварскую орду. Так в чём же дело?

— Клиньев больше нет — дикарки уничтожили их. Тортильер Ридрис убит в бою. Тортилья истреблена. Панцеры мертвы, так же как их наездники. Никто не спасся, все легли там.

Лейвез вскинул голову.

— Как такое могло случиться? Тортильерия непобедима.

Посланец наконец спешился.

— Собирайся, старик, — сказал он негромко. — Очень тебя прошу. Варварки нашли управу на панцеров. Оба города они сожгли и откатились обратно в горы. Молодых и сильных горожан угнали с собой, остальных вырезали. Поголовно, включая младенцев, стариков и находящихся в тягости женщин.

— Убить панцера невозможно, если не застать его врасплох, — неверным голосом пробормотал Лейвез. — Немыслимо. Копьём или стрелой можно достать седока, но не боевого секача, пущенного в атаку.

— Так считалось раньше. Мой младший брат Гореш был среди тех, кого его величество отправил на север, когда оттуда пришли дурные вести. Гореш воочию видел мёртвых панцеров с расколотыми панцирями и размозжёнными головами. Так или иначе, жители северных провинций бросают свои дома и бегут на юг. Дороги забиты беженцами. Некоторые из них издалека видели варварские орды. Очевидцы рассказывают такое... Ты должен выслушать их, тортильер. Император надеется, что твои познания, твой опыт и навыки...

— Довольно, — перебил посланца Лейвез — Мои познания и опыт, надо же. Почему-то до сих пор... — Он осёкся, не закончив фразы. — Ладно, прости. На сборы у меня уйдёт полчаса.


* * *


Мужлан умирал, распластанный на горячем камне. Его внутренности, разложенные вокруг в причудливом узоре, уже успели высохнуть и сморщиться. В воздухе витал густой, тяжелый смрад.

Ликха вздохнула. Она узнала мужлана. Подросток, захваченный в плен пару дней назад, в набеге на приграничный заслон. Нападение было внезапным, они даже не потеряли ни одной воительницы, лишь Аркка-пращница сломала ногу. Заслон стоял на отшибе — десяток стариков, едва держащих оружие, да столько же юнцов, толком не понимающих, что с этим оружием делать. Старики все, как один, легли в бою. Юнцы, кто не успел сбежать, забились в погреб. Их вытаскивали оттуда по одному, дрожащих от страха, перемазанных в собственном дерьме. В живых оставили лишь двоих, и то потому, что выглядели они необычно. У одного было шесть пальцев на руке. Мать-предводительница решила, что это знак, и велела оставить шестипалого на осеменение. Воительница с лишним пальцем будет крепче держать копьё, ловчее управляться с ножом или дубиной. У другого были синие глаза, матово-белая кожа и густые, рыжие, как ржа на прохудившемся клинке, волосы.

На камне умирал как раз рыжий. Ликха в набеге не участвовала, ходила в разведку с передовым отрядом. Когда вернулась, ей рассказали, что пленного накормили от пуза и повели на осеменение к колченогой Патме, которая готовила для отряда стряпню. А тот выдернул припрятанную в заднем проходе острую кость и всадил её Патме в горло. Рыжего оттащили, сломали ему руки, выбили зубы, а когда вспороли живот, Патма успела уже помереть. За это казнь мужлану полагалась мучительная.

Рыжий хрипел, его глаза закатились так, что были видны лишь белки, на губах выступила кровавая пена. Ему давно надлежало уже околеть, но старухи знали секреты трав и отваров, продлевающих жизнь. Ликха досадливо покачала головой, шагнула к умирающему. Огляделась украдкой, резким ударом ногой в висок выбила из пленника жизнь и пошагала дальше.

Тем же вечером она вызвалась в ночную разведку. В одиночку — так было быстрее. Во время скитаний по пути из империи домой Ликха выучилась отменно ориентироваться и пытать следы в темноте, лучше любой из соплеменниц. Теперь ей предстояло за ночь одолеть горный перевал и с утра подыскать удобные тропы для набега на юго-восток. Ничего особенного — в подобные вылазки она вызывалась не раз. Если нигде не задержится, то обернётся за день — мать-предводительница обещала ждать...

Камень под ногой предательски дрогнул и ухнул вниз. Ликха успела сгруппироваться — обеими руками в прыжке схватиться за горный выступ, но мокрая от пота ладонь подвела. Разведчица сорвалась и полетела вниз — гора стала стремительно удаляться, словно убегая от неё. В панике Ликха попыталась свернуться в комок, чтобы сломать как можно меньше костей, но не успела, грузно рухнув в темноте на что-то податливое, упругое, прогнувшееся под ней и не забравшее жизнь.

От удара из неё выбило дух. Ликха долго лежала на спине, подергивая головой и разевая рот, словно выброшенная на песок речная рыба. Потом наконец пришла в себя, и в тот же миг на неё навалилось зловоние. Разило тухлятиной, гнилью, звериным дерьмом, но вместе с тем и сладостью — едва уловимой, молочной, детской и безобидной. Ликха перевернулась на живот, с трудом встала на четвереньки. Страшно, словно после удара дубиной, болела голова, по горлу прокатился едкий комок, и Ликху вывернуло прямо себе на руки. А потом что-то запищало в темноте, заворочалось, недовольно заклекотало и толкнуло её в живот теплой тяжестью.

Ликха вытерла руки о рубаху, достала гремучие камни и тряпицу, пропитанную огненной водой. Выбив камнями искру, запалила ее. Рыжее пламя встрепенулось и заиграло, обдав жаром ладони. И осветило пещеру, уходящую вглубь скалы.

Ликха оглянулась. В тот же миг метнулась вперёд — она стояла на карачках на самой кромке — за спиной чернела пропасть. Тряпица затрещала, стремительно догорая и обжигая пальцы. Ликха взмахнула ею, чтобы потушить, и в последнем сполохе пламени увидела нечто заставившее её похолодеть от ужаса и восторга.


* * *


Ездовой панцер шёл по размытому дождями колдобистому тракту легко и споро, на десяток корпусов впереди запалившегося, роняющего с губ пену жеребца. Рытвины, ямины, ухабы были панцеру нипочём — дорог от бездорожья он не отличал — пёр напролом, куда направлял умостившийся в пазухе между панцирными сегментами наездник. Сопутствующие ходу ездового качка и тряска Лейвезу были привычны и не причиняли ни волнений, ни неудобств. Зато увиденное по пути их причиняло с лихвой.

Поселения, жмущиеся к тракту по обеим его сторонам, выглядели не так, как десяток-другой лет назад. То и дело таращились на путников пустыми глазницами заколоченных досками окон брошенные дома. Жилые прятались за частоколами и плетнями, ворота в них были наглухо заперты, а не традиционно распахнуты настежь в знак того, что обитателям желанны и приязненны гости. Свитые на крышах гнёзда приносящих в дом удачу и счастье птиц пустовали, хотя до перелётного сезона было ещё далеко. Засеянные поля чередовались с заросшими осотом и чертополохом. Стада однорогов, некогда тучные и многочисленные, казалось, поредели. Случившиеся в пути встречные в беседы не вступали — хмурились, отводили взгляды и спешили как можно скорей разминуться.

— В чём дело? — спросил Лейвез на исходе вторых суток пути, когда убедился, что картина всеобщего упадка и запустения, если и меняется, то лишь к худшему. — Я не узнаю мест, через которые не раз проезжал и в которых не раз останавливался, когда был молод.

Императорский гонец долго молчал, насупившись. Затем вытянул плетью коня и добавил ему пятками по бокам. Жеребец обиженно заржал, но прибавил ходу, догнал панцера и пошёл с ним вровень.

— Между нами, тортильер, — буркнул всадник. — На мне камзол имперской расцветки. Встречные крестьяне, купцы и ремесленники, по-видимому, принимают меня за сборщика податей. Законы, принятые его величеством по части обложения податями, в народе не популярны. В восточных областях год назад был бунт. Его подавили, но всё идёт к тому, что вот-вот бунт вспыхнет на западе.

— Бунтар-ри, — подала голос сидящая на левом плече тортильера птица-пересмех. — Дер-рьмо. Слава импер-ратору!

— Не понимаю, — вскинулся Лейвез, пропустив птичью реплику мимо ушей, — на что уходят подати?

Гонец его величества хмыкнул, пожал плечами.

— Это лучше увидеть собственными глазами, чем принимать на слух. До столицы трое суток пути. Скоро узнаешь.

За сутки до цели, на закате, на безлюдный, зажатый по обеим сторонам лесом тракт вышли волкари. Жеребец под императорским посланником шарахнулся, встал на дыбы. Испуганно вскрикнул вцепившийся в гриву всадник.

Старый Лейвез осадил ездового, привстал, огляделся. Волкари были тощими, поджарыми, явно голодными. Три десятка голов прямо по ходу и столько же позади.

— Нам конец? — с едва скрываемым ужасом в голосе спросил посланник. — Конец, да? Скажи мне, старик!

Тортильер не ответил. Он легко, по-молодецки спрыгнул с панциря на землю. Покачнулся на дрогнувших, потерявших былую силу ногах, но устоял. Медленно, но твёрдо ступая, двинулся вперёд, туда, где, припав к земле, готовился к атаке тёмно-серый с рыжими подпалинами вожак. В десяти шагах от него Лейвез остановился, присел на корточки.

— Ко мне, — тихо, едва слышно позвал он. — Иди сюда, я сказал. Живо!

В глазах волкарьего вожака полыхнул жёлтый огонь. Жестокий нрав, свирепость и голод боролись в нём сейчас против навязываемой извне чужой воли. Властной, не-одолимой, исходящей от существа, не боявшегося готовых разорвать глотку зубов и когтей. Вожак попятился — чужая воля и бесстрашие одолевали. Свирепость и злость оттеснялись на задворки звериного сознания, уступая место первобытному страху перед неведомой высшей силой. Волкарь заскулил, тонко, просительно, будто был не матёрым вожаком стаи, а слабосильным полугодовалым кутёнком.

— Ко мне, я сказал! — повысил голос старый тортильер.

Волкарья воля сломалась. Злобный нрав увял, уступив место послушанию и покорности. Поскуливая, вожак потрусил на зов. Вильнув хвостом, высунул шершавый язык и осторожно лизнул протянутые к нему пальцы.

— Хорошо. Теперь пошёл вон!

Волкарь взвизгнул от обиды, что не сумел услужить. Развернулся и припустил в лес, уводя за собой стаю. Старый Лейвез поднялся на ноги.

— Вот и всё, — буркнул он. — А ты говорил «конец».

— Как тебе это удалось? — В голосе императорского гонца звучали теперь почтение и восторг. — Как ты смог это проделать, старик?!

Лейвез хмыкнул в ответ и, цепляясь за панцирные наросты, полез ездовому на спину. Он мог бы рассказать этому молокососу, как однажды в походе высланный в разведку тортильерский разъезд атаковала выскочившая из-за бархана пара пустынных левиев-людоедов. И как с маху заскочил на панцирь гривастый самец. И как взревел и совершил то, что считалось почти невозможным, верный секач. С ходу встал на задние лапы, как жеребец на дыбы, готовый опрокинуться навзничь, чтобы раздавить незваного гостя. И как это не понадобилось, потому что левий уже не помышлял нападать. И как ластилась к ногам и мяукала, вымаливая пощаду, левица.

Ничего Лейвез, однако, рассказывать не стал.

— Звериное слово, — вместо этого проворчал он. — Тортильеры владеют им.

Он мог бы добавить, что звериным словом, спечёнными в единый шмат бесстрашием и волей, владеют далеко не все тортильеры, а лишь самые сильные, самые искусные из них. Рядовой панцирник мог отвадить тайгера или падальшика. Возглавляющий панцерный клин тортер мог упросить парящего в небе сокоря спуститься и усесться ему на предплечье. Но подчинить себе стаю диких свирепых зверей, принудить её действовать в своих интересах умели лишь избранные. Лейвез был лучшим из них, и в тортильеры покойный император произвёл его именно поэтому. Должность тысячника, командующего двумя десятками панцерных клиньев, досталась Лейвезу вместе с чином.


* * *


— Что это за урод? — Мать-предводительница, сморщив нос, рассматривала существо, которое Ликха бережно держала в руках.

Существо действительно было уродливо — небольшое, облезлое, с длинной мосластой шеей, оно неуклюже копошилось, разевая шишковатый клюв в недовольном клекоте.

— Я думаю, это дактиль, — нежно сказала Ликха, с неожиданной для себя любовью глядя на уродца. — Птенец. Совсем маленький. Гнездо, наверное, сорвало ветром, и оно рухнуло вниз. Там были ещё птенцы, все дохлые, только этот живой.

Предводительница отшатнулась в страхе. Затем, прищурившись, вгляделась в птенца.

— Прикончи его, — посоветовала она. — В пищу он не годится, жёсткий, да ещё и воняет. Лучницы как раз вернулись с охоты, принесли клыкаря. А этого надо убить, а то вырастет и сам нас сожрёт.

Дактили были некоронованными правителями мира. Ни человек, ни зверь не мог справиться с исполинской крылатой смертью, когда дактиль камнем падал с небес на высмотренную добычу. Даже свирепые, лютые, селящиеся в горных пещерах драгоны в ужасе разбегались и прятались при виде парящего в небе чудовища.

— Ты не понимаешь. — Ликха пальцем почесала птенцу голое пузо, и тот довольно захрюкал. — Имперцы знают звериное слово. Лишь поэтому они управляют панцирными чудовищами. Не страхом, не лаской управляют, а словом.

— Слыхала про это, — кивнула предводительница. — Но ты прожила у них столько лет и так и не узнала этого слова.

Ликха виновато потупилась.

— Может быть, я ещё узнаю, — пробормотала она. — Можно, я оставлю птенца себе?

Мать-предводительница равнодушно пожала плечами:

— Оставляй. Только выкармливать этого урода будешь сама.


* * *


— Подъём! Вставай, др-ряхлая немощь! Подъём, я сказал! Стар-рый дур-рак.

Лейвез проснулся, едва не утонул в пуховых перинах, выругался про себя и наконец спустил ноги на пол. Птица-пересмех деликатно примолкла.

— Сам ты дур-рак, — привычно одёрнул птицу тортильер и поднялся на ноги.

В столице он провёл трое суток. Вдоволь насмотрелся на императорские нововведения — возводимые повсюду храмы, дворцы, арены и театры. С десяток раз с трудом отбился от наглых и настойчивых зазывал у дверей весёлых домов. От обилия заполонивших столичные улицы шутов, фокусников, музыкантов и нищих рябило в глазах. От вымаливающих наравне с нищими подаяние разномастных жрецов становилось муторно на душе.

Сегодня вечером Лейвезу предстояла аудиенция с императором. Ничего хорошего старый тортильер от неё не ждал. Он ясно понимал теперь, на что уходят подати и почему императорская казна пуста. А ещё не менее ясно понимал, какая угроза нависла над империей с севера.

Очевидцы, чудом унёсшие ноги обитатели сожжённых городов и окрестных поселений, клялись, что северные дикарки заключили союз с неведомой тёмной силой.

— Твари падали с неба, — исступлённо колотя себя в грудь, божился очередной детина с вытаращенными глазами и дрожащими от пережитого страха руками. — Огромные, похожие на разожравшихся до чудовищных размеров летучих дьяволов-нетопырей. Их крылья были столь велики, что заслоняли солнце. Они хватали целые дома, поднимали в воздух и обрушивали вниз. Они...

Лейвез, как правило, не дослушивал. В высшие силы он не шибко верил, ни в тёмные, ни в светлые, ни в какие. Понять, что именно произошло в северных пределах, помогла лишь взятая в плен дикарка.

— Она ничего не скажет, — уверял приставленный к каземату, в котором томилась пленница, стражник. — Её уже не раз пытали. Били, ломали рёбра, жгли калёным железом, но она не проронила ни слова, лишь смеялась, когда ей прижигали пятки. Тебе она тоже ничего не скажет, старик.

Лейвез пожал плечами и спорить не стал. Переступил казематный порог, запалил свечу, опустился на корточки и с полминуты пристально разглядывал скорчившуюся в углу, закованную по рукам и ногам дикарку. Плечистую, черноволосую здоровячку с круглыми злыми глазами и оставленными пыточными инструментами гнойными ранами по всему телу.

— Приветствую тебя, — закончив осмотр, на северном наречии сказал тортильер. — Меня зовут Лейвез. Я уничтожил сотни твоих соплеменниц. Давно, много лет назад. Одних я убил в бою. Иных подверг мучениям, а потом приказал казнить.

Пленница, с ненавистью глядя тортильеру в глаза, молчала.

— Возможно, я убил твою мать, — бесстрастно обронил Лейвез. — Возможно, бабку или старших сестёр. Хочешь, расскажу, как умирала предводительница племени, которую я оглушил пущенным из пращи камнем и взял в полон? Сначала мои панцирники насиловали её трое суток подряд. Потом отсекли ей соски и заставили их сожрать. Затем...

Пленница вскинулась, рванулась в сковывающих её кандалах.

— Тебя мы бы насиловать не стали, — с ненавистью выдавила она. — Мы кастрировали бы тебя и держали на цепи впроголодь, вымазанного в собственном дерьме. Ты бы вымаливал у нас смерть, но ждал бы её долго, бесконечно долго, трусливый падальщик.

Ладонь Лейвеза метнулась к рукояти жалованного покойным императором кинжала, но в последний момент тортильер сдержал гнев и выдёргивать из ножен клинок не стал.

— Не сомневаюсь, — сказал он спокойно. — Но я со-лгал тебе. Тортильерия не насилует пленных и не издевается над ними. Да, я, возможно, убил твою мать или другую родню. Возможно, казнил. Но ни одну из них перед смертью не истязали. Они были храбрыми воительницами, я уважаю их. Мучить и унижать пленниц — удел императорских лизоблюдов и палачей, но не солдат. Клянусь в том памятью моих сыновей.

Пленница потупила взгляд.

— Моё имя Салхха. Что тебе от меня нужно?

— Я догадался, кто эти падающие с неба дьяволы, но хочу знать наверняка. Вам удалось приручить пещерных драгонов, не так ли?

Дикарка вдруг расхохоталась. Весело и заливисто.

— Ты глупец, старик, — сказала она, отсмеявшись. — Драгоны трусливы и робки, они ничто в сравнении с тем, что вас ждёт. Больше ты ничего не услышишь. Ступай от меня прочь.

Император принимал Лейвеза в роскошном дворцовом зале со стенами, сложенными из плит розового мрамора, забранных на стыках орнаментом из чистого золота.

— Ты наверняка наслышан о постигших наши северные земли неприятностях, тортильер? — небрежно осведомился император.

Был он отчаянно, непозволительно юн. А ещё смуглокож, кареглаз, с падающими на плечи вьющимися смоляными кудрями и перетянутым диадемой высоким лбом. Стоя в двадцати шагах от трона, старый Лейвез смотрел в глаза убийце своих сыновей.

— Это не неприятности, — отрезал тортильер, едва сдерживая рвущую за сердце ненависть, — это беда.

— Так уж и беда? Варварские восстания — не редкость в нашей истории, тебе подобает об этом знать, старик.

Ненависть прорвала сдерживающие заслоны. Лейвез распрямил плечи.

— Не тебе указывать, что мне подобает знать, а что нет, молокосос.

Император побагровел, вскочил с трона.

— Стража!

Старый тортильер отпрыгнул назад, пригнулся, выдернул из ножен кинжал. Мгновение помедлил. Криво усмехнулся, выпрямился, швырнул клинок под ноги набегающим стражникам.

— Давай, — бросил он императору. — Вели им меня заколоть.

— Стойте! — Император выдохнул, мотнул головой. — Ступайте прочь. Я погорячился, старик, прости. Что ты говорил о восстании?

Лейвез перевёл дух, усилием воли взял себя в руки. Только что сопляк совершил достойный поступок, тортильер сумел его оценить.

— Это не восстание, — твёрдо сказал он. — Это вторжение. Если то, о чём я догадался, правда, нам осталось недолго. Дикарки истребят нас.


* * *


Дактиль ластился, толкаясь лобастой башкой. Была она размером с саму Ликху, поэтому толчки то и дело валили её с ног. Тогда Ликха вставала и недовольно шлёпала дактиля по клюву. Тому игра неимоверно нравилась, он радостно клекотал, расправлял крылья, толкался всё сильнее и топтался на месте, поднимая клубы пыли.

— Довольно! — Ликха оттолкнула клюв ладонями. Дактиль обиженно зажмурился. — Ну хватит, — повторила Ликха примирительно. — Ещё зашибёшь.

Некогда мелкий и неуклюжий птенец вымахал в исполинского грозного зверя. По утрам он улетал невесть куда, а возвращался под вечер, неся в когтях клыкаря, рогача, а то и драгона. Половину добытой туши сжирал сам, остальное доставалось племени. Привыкшие к жизни впроголодь воительницы ели теперь от пуза. Мать-предводительница следила, чтобы Ликхе доставался лучший кусок.

Дактиль вновь расправил крылья, запрокинул башку и издал глухой гортанный клёкот, похожий на человеческий смех. Затем припал к земле и пристально уставился на Ликху, будто чего-то ждал. Она поняла, чего именно, не сразу, а когда наконец поняла, растерянно заморгала. Затем неуверенно шагнула вперёд и по распластанному на земле крылу взобралась на ребристую спину. Умостилась между крыльями и обхватила руками длинную гибкую шею.

Дактиль взмыл в небо. Ветер хлестанул Ликхе в лицо и едва не сдул её прочь. Замерев от восторга, она смотрела на стремительно уменьшающиеся в размерах кусты, деревья, ручьи. На соплеменниц, ставших похожими на мелкую саранчу. На входы в пещеры, в которых обитало племя, с каждым махом крыльев всё менее различимые, будто тающие на горных склонах.

— На восток, — неуверенно приказала Ликха и осторожно потеребила ладонью основание правого крыла. Дактиль послушно повернул к солнцу. — Теперь на запад.

Дактиль развернулся, описав в воздухе полукруг.

— Вниз!

— Ты что, узнала звериное слово? — спросила мать-предводительница, когда Ликха соскользнула на землю, а дактиль, на прощание толкнув её башкой и свалив с ног, взлетел и отправился на охоту.

— Нет, — неуверенно ответила Ликха. — Он просто привязался ко мне, сама не знаю почему.

— Как ты его назвала?

Ликха не ответила. Она никак не назвала своего зверя. Или, скорее, птицу. В основном потому, что была не уверена, какого та пола. Про себя она называла дактиля «Мой», иногда сбиваясь на «Моя».

Когда солнце умостилось в зените, с юга прибежала воительница-скороход, вымотавшаяся, едва не падающая от усталости.

— Имперские орды вторглись в наши земли, — задыхаясь, сказала она. — Пограничные племена разбиты в сражении, мало кому из воительниц удалось уцелеть. Сейчас имперцы движутся на север, истребляя всё на своём пути.

Предводительница расправила плечи.

— Мы не пропустим их. Я велю слать гонцов во все племена. Через двое суток мы будем в сборе и пойдём имперцам навстречу.

— Мы погибнем, — сказала Ликха дактилю тем же вечером. — Все или большинство из нас. Тебе придётся жить без меня. Ты понял?

Дактиль потоптался на месте, подняв тучу пыли. Фыркнул. Затем взмахнул крыльями и взлетел. Поднявшимся ветром Ликху сшибло с ног и поволокло по земле. Она, не вставая, смотрела своему зверю вслед, пока тот не растворился в вечерних сумерках. Затем солнце зашло, и зажглись звёзды. Тогда Ликха поднялась на ноги и побрела к пещерам.

Наутро дактиль вернулся. Хлопанье крыльев обрушилось на племя грохотом. Рвал со склона холмов кусты и валил деревья поднявшийся ветер. Ликха выскочила из пещеры наружу и обмерла.

Дактили приземлились. Их было десятка три. Огромных, страшных, уродливых. Ликхе казалось, что холм просядет под их тяжестью, вдавится в землю, провалится сквозь неё. Они наклоняли головы, разевали клювы и молчали. Затем один за другим припали к земле. Ликха поняла.

— На спины! — во весь голос закричала она. — Забирайтесь к ним на спины. Они наши! Ясно вам? Дактили теперь наши сородичи! Они заключают с нами союз!


* * *


Император скривил пухлые мальчишеские губы.

— Ты шутишь со мною? Дикарок какие-то тысячи, нас сотни тысяч. У них оружие из ломкого железа и меди, у нас из закалённой на кузнечных горнах стали. Они понятия не имеют о воинском искусстве, а мы наследуем заветы множества поколений искусных военачальников. Каким же образом они истребят нас?

С четверть минуты тортильер молчал.

— Я полагаю, — проговорил он наконец, — северным племенам удалось заключить союз с дактилями. Я не раз видел их гнездовья высоко в горах, в неприступных местах на отвесных склонах. Это страшные, чудовищные создания, повелитель. На дактилей нет управы, они не поддаются дрессуре, и звериное слово на них не действует.

Император подался вперёд, смуглая кожа стремительно побледнела.

— Я наслышан об этих тварях. Но ты сам не понимаешь, что говоришь, старик. Если дактили не поддаются дрессуре и не слышат слово, как же дикаркам удалось их приручить?

— Этого я не знаю. Скорее всего, они нашли средство, нам неведомое.

— Что же ты предлагаешь, старик? — На этот раз в голосе императора явственно прозвучали неуверенность и страх.

— Я? — удивился Лейвез. — Ровным счётом ничего. Мне осталось недолго, юноша. Несколько лет, с десяток от силы. До дня, когда варварки вторгнутся в южные земли, я не доживу.

— Вот как? — Император заломил бровь. — Судьба империи, выходит, тебе безразлична?

— А тебе? — дерзко вопросом на вопрос ответил Лейвез.

Юнец вновь побагровел от гнева, но на этот раз сдержал его.

— Я спросил тебя первым. Слушаю твои слова.

— Что ж, изволь. Были времена, когда я, не раздумывая, отдал бы жизнь за отечество. Но эти времена в прошлом, потому что отечество отвернулось от меня.

— Хорошо. — Император рубанул воздух ребром ладони. — Что нужно для тебя сделать, чтобы ты справился с поразившей империю напастью?

Старый тортильер обречённо вздохнул.

— Ничего, — сказал он устало. — С этим не справиться. Шансы ничтожны, их практически нет. Если это дактили, то те, кто правят ими, правят и миром. Ладно, что ж... Вели слать гонца на юг. Нас осталось восемь десятков. Все старики. Но это — два панцерных клина. Я поведу их на север. Мы попытаемся.

— Не понимаю, — растерялся император. — Ты только что отказался от моего предложения. А теперь, выходит, соглашаешься? И своих стариков поведёшь на убой? Не понимаю.

— Импер-ратор дур-рак, — отозвалась птица-пересмех. — Слава импер-ратору!

— Заткнись! — прикрикнул на птицу Лейвез. — Дурак тут один я. Хотя бы потому, что тоже не понимаю, зачем собираюсь на верную смерть. Да, ещё одна мелочь, повелитель. Ты спросил, что нужно сделать, чтобы заручиться моим согласием, не так ли?

— Так, — коротко кивнул император. — Слушаю твои слова — проси всё, что хочешь. Что тебе нужно? Золото, признание, слава? Трон? Клянусь памятью отца, я уступлю его, если отвадишь от нас беду.

На пару мгновений старый тортильер замер. Гнева и ненависти в нём больше не было.

— Пустое, — сказал он и поклонился в пояс. — Прикажи отпустить пленницу, твоё величество. Пускай уходит.


* * *


Они остановили вторжение за считаные часы. Страшные твари, которых в империи называли панцерами, а в племени презрительно черепахами, больше не казались Ликхе чудовищами. Настоящие чудовища падали на них с неба. Хватали когтями одного за другим, отрывали от земли вместе с наездниками и взмывали в небо. Затем швыряли обратно на землю.

Трое суток спустя племя вторглось на имперскую землю. Воительницы не знали жалости и не давали пощады. Пограничные заслоны все как один были смяты, защитники истреблены. Затем настала очередь поселений, а за ними и городов. Дактили с лёта обрушили крепостные стены, свалили замки, растерзали жилые дома. Города горели, имперские мужланы и бабы гибли в огне. Пытавшихся убежать догоняли и с воздуха добивали стрелами.

Затем появились солдаты. Четыре выстроившиеся копейными наконечниками панцерные стаи шли в лобовую атаку и не встретили на своём пути никого. Но они пёрли и пёрли, вперёд, напролом, через пепелища на север, пока дактили с воительницами на хребтах не поднялись в воздух с холмов и их крылья не застили небо.

С вожаком последней стаи Ликха расправилась сама. Это был отважный мужлан, он не обмер от ужаса, когда оказался в воздухе вместе со своей черепахой. Выскочив из укрытия между панцирных наростов, мужлан отчаянным прыжком замахнул дактилю на крыло. Вцепившись в перья, удержался на нём. Подтянулся и, зажав в зубах нож, пополз по оперению к наезднице. На мгновение их взгляды встретились. Страха в глазах имперца не было. Ни малейшего, вообще. А была только ненависть, и ещё горе плеснулось в них, когда дактиль под Ликхой разжал когти, отправив закованного в панцирь зверя в смертельный полёт к земле.

Она метнула копьё, когда имперец оказался в пяти шагах. Нехотя метнула, с сожалением, просто потому, что другого выхода не было, и этот мужлан, не убей его Ликха, непременно добрался бы до неё и зарезал. Пару мгновений он, пронзённый копьём насквозь, ещё держался на крыле. Он даже умудрился выплюнуть себе в ладонь нож и замахнуться. Но метнуть не сумел — сорвался и полетел вниз.


* * *


Тортилья вот уже пятые сутки шла на север. С каждым днём редели спешащие навстречу колонны, цепочки и стайки беженцев. Затем они вовсе иссякли. Местность вокруг обезлюдела, поселения стояли пустыми.

Вызвавшийся проводником молодой Гореш, брат императорского посланца, сидел рядом с Лейвезом в пазухе между панцирными сегментами. Гореш был единственным юношей среди отправляющихся на встречу со смертью стариков. Тортильеру он пришёлся по нраву. Был юнец немногословным, сосредоточенным, выносливым и неприхотливым, будто не отирался всю жизнь среди придворных льстецов, а сызмальства привык к тяготам походной жизни.

На изломе пятых суток пути в воздухе запахло гарью, вскоре к ней добавился испускаемый разлагающейся плотью смрад. Привстав, Лейвез мрачно смотрел на распростёртые на земле тела. Их с каждым часом становилось всё больше, а зловоние всё сильнее. Падальшики не справлялись с обилием пищи и обгладывали мертвецов лишь частично.

Когда солнце закатилось за западные холмы, Лейвез велел становиться на привал. К трупному смраду ветеранам было не привыкать.

— Сожжённые города в трёх часах пути, — бросил Гореш, соскочив с панциря на землю. — Скажи мне, тортильер: зачем мы туда идём?

Лейвез пожал плечами и не ответил. Он сам толком не знал, зачем.

— Там, впереди, верная смерть, — бесстрастно проговорил Гореш. — Или ты знаешь, как её избежать?

— Мы все умр-рём, — вместо тортильера отозвалась птица-пересмех. — Мер-ртвецы дер-рьмо. Слава импер-ратору!

Наутро Лейвез велел трубить общий сбор. Старики окружили его — восемь десятков мрачных, насупленных, видавших виды смертников. Тортильер оглядел их одного за другим, затем сказал:

— Братья, нас ждёт бой с северными дикарками. Но это уже не та орда, с которой мы сражались два-три десятка лет назад и у которой не было против тортильерии ни единого шанса. Я полагаю, они заключили союз с горными дактилями. Не знаю, как им удалось заставить этих тварей служить себе. Но мы или поймём это, и тогда сумеем совладать с чудовищами, или умрём.

— Мы умрём, даже если успеем понять, — подал голос однорукий Баос.

— Пусть так.


* * *


— Их меньше сотни, — мать-предводительница пренебрежительно фыркнула. — Разведчицы говорят: сплошь дряхлые старики. Не понимаю, зачем эти глупцы пригнали сюда своих черепах.

Ликха пожала плечами. Она тоже не понимала.

— Ладно, — бросила мать-предводительница равнодушно. — Убьём их. Скажи своему, — она кивнула на расправляющегося с драгоньей тушей дактиля, — чтобы звал сородичей...

Умостившись между основаниями гигантских крыльев, Ликха пристально смотрела вперёд и вниз, туда, где ползли по выжженной равнине две черепашьих стаи. В империи их называли панцерными клиньями и некогда считали непобедимыми. Ликха хмыкнула — больше наверняка уже не считают. Хоронящиеся в панцирных пазухах старики должны понимать, что отправились на верную смерть. Что ж — не её забота, имперцы пришли за смертью и, значит, её получат.

Внезапно Ликха поняла, что не испытывает ни восторга, ни даже малейшей радости от предстоящего истребления. Эти старики явно не были глупцами, как назвала их мать-предводительница. Они наверняка знали, что случилось с их предшественниками, и шли на смерть осознанно. Из принципа, вспомнила Ликха некогда знакомые по имперской жизни слова. Так говорили о мужланах, расстающихся с жизнью добровольно, из-за того, что умереть им велел долг. Какой долг и перед кем, Ликха не понимала.

Она тряхнула головой, подавляя неуместные перед боем мысли. Вгляделась, наметила для себя гигантского панцера во главе первого клина.

— Вниз, — гаркнула Ликха. — Вперёд и вниз!

Дактиль под ней послушно сложил крылья и наискось понёсся к земле.


* * *


— Назад, — поднявшись в панцирной пазухе в рост и собрав воедино бесстрашие и волю, старый Лейвез раз за разом отдавал мысленный приказ стремительно несущейся к земле исполинской твари с уже различимой наездницей на хребте. — Назад, я сказал!

Бесполезно, понял он. Тварь расправила крылья, выровнялась и теперь целеустремлённо заходила в атаку так же, как три десятка её сородичей. Ни малейшего смятения, неуверенности или страха в них не было. Звериное слово не сработало. Оставалось умереть.

Когда дактиль приблизился на расстояние полёта стрелы, верный секач совершил то, что считалось почти невозможным. Он взревел и встал на задние лапы, как жеребец на дыбы. Сумел продержаться на них, пока исполинская тварь не зависла прямо над головой, и лишь тогда махнул выпростанной из-под панциря передней лапой.

Удар раскроил дактилю брюхо. Чудовище пронзительно заверещало от боли, и вместе с ним истошно заголосила умостившаяся между крыльев наездница. От горя, чутьём понял старый Лейвез. Он изогнулся в пазухе и прежде, чем лапы у секача подломились, успел пустить в дикарку стрелу.

Чудовище с раскроенным брюхом метнулось в сторону, унося с собой наездницу, но Лейвез уже этого не видел. Секач рухнул на землю плашмя, и новая крылатая тварь с лёту обрушилась на него, когтями ухватила за панцирь. Последним отчаянным усилием тортильер умудрился вышвырнуть из пазухи молодого Гореша, а миг спустя дактиль оторвал секача от земли и понёсся ввысь.

Ветераны грянулись оземь вместе — старый панцер и старый воин. И умерли вместе, в один миг.


* * *


Ликха пришла в себя посреди ночи. Превозмогая разламывающую тело боль, неверными руками ощупала себя. Не удержавшись, заорала от боли, напоровшись ладонью на раскроившую кожу сломанную коленную кость. Затем нашарила древко пробившей грудину стрелы. Собрав остатки сил, рывком выдернула её вместе с наконечником и потеряла сознание.

Вновь она очнулась, когда солнце уже взошло. Опираясь на локти, привстала и обмерла от бессилия и горя. Она была посреди леса, поваленного, поломанного, будто по нему прошёл ураган. Вытянув шею со свёрнутой на сторону головой и распластав крылья, в десяти шагах лежала её мёртвая птица. Её зверь. Её дактиль, которому Ликха так и не дала имя.

Она заскулила, потом заплакала, впервые в жизни. Извиваясь на земле, поползла к вывалившимся из распоротого брюха внутренностям. Обогнула их, добралась до разверзнутой клоаки и оцепенела, увидав кожистое, покрытое слизью яйцо. Тогда Ликха завыла от горя. Её дактиль оказался женщиной. Успевшей породить новую жизнь прежде, чем расстаться со своей. Только вот выхаживать эту жизнь было некому. Ликхе осталось недолго. Со сломанной ногой она не доберётся до племени и достанется лесным хищникам, если только раньше не околеет от голода.

Она вновь потеряла сознание, а когда очнулась, в густеющих вечерних сумерках увидела человека. Мужлана, имперца. Он приближался, осторожно, опасливо, с зажатым в руке клинком наголо.

— Стой, где стоишь, — на имперском наречии выдавила из себя Ликха.

Мужлан резко обернулся к ней. Замер, разглядывая.

— Подойди ближе, — велела Ликха. — Не бойся: я умираю и не причиню тебе вреда. Ты кто?

Имперец сглотнул. Шагнул вперёд. Перевёл взгляд с Ликхи на дактиля, потом вновь уставился на неё.

— Меня зовут Гореш. Эти ваши твари... — Он осёкся, зло сплюнул в траву, утёр рот ладонью. — Выходит, одну мы всё-таки достали. Значит, старики-ветераны полегли не напрасно.

— Стар-рая немощь, — подала вдруг голос сидящая на плече имперца диковинного вида птица. — Стар-рый дур-рак мёр-ртв. Большое гор-ре.

Имперец криво усмехнулся. Шагнул к Ликхе, занося на ходу клинок.

— Постой, — выкрикнула она. — Ты убьёшь меня, но сначала выслушай!

Пару мгновений имперец колебался. Затем опустил руку.

— Хорошо. Слушаю твои слова.

— Там, — Ликха кивнула на своего мёртвого дактиля, — прямо за ним... За ней... Увидишь в траве яйцо. Высидишь его.

— Что? — изумился Гореш. — Ты, дикарка, в своём уме?

— В своём. Высидишь и возьмёшь себе птенца. Выкормишь его. Ты понял?

Рука имперца разжалась. Клинок выпал, вонзился в землю острием.

— Вот оно что, — растерянно прошептал он. — Птенца... кто бы мог подумать. Зачем? Зачем ты рассказала мне это?

Ликха не ответила. Она закрыла глаза и бессильно повалилась на спину. Она сама не знала, зачем.


Выбрать рассказ для чтения

48000 бесплатных электронных книг